Уильям Мейкпис Теккерей. История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим
страница №3
...справедливости, а тем более в ответ на вопрос, заданный с пагубной целью, нетолько не грешно, но даже похвально; и это вполне законный способ обойти
опасный разговор.
- Вот, например, - говорил он, - вообрази, что некоему доброму
англичанину, видевшему, как его величество укрылся в ветвях большого дуба,
задают вопрос: "Не сидит ли король Карл на этом дереве?" В подобном случае
долг велит ответить не "да", чтобы солдаты Кромвеля схватили короля и
умертвили, как некогда отца его, - но "нет", ибо король пребывал на дереве
неофициально и глазам верноподданного не следовало даже видеть его.
И мальчик с рвением и благодарностью воспринимал все эти религиозные и
нравственные поучения, равно как начатки знаний, сообщаемые ему наставником.
Поэтому, когда Холт на прощание приказал Гарри забыть об этом ночном
посещении, для мальчика это было все равно, как если б он никого и не видел.
И когда спустя несколько дней ему пришлось подвергнуться допросу, ответ его
был готов заранее.
В это время принц Оранский прибыл в Солсбери, о чем юный Эсмонд
догадался, видя, что доктор Тэшер облачился в свою парадную одежду (хотя
дороги были грязны, и обычно, выезжая верхом, он надевал не шелковую, а шер-
стяную) и приколол к широкополой шляпе большую оранжевую кокарду; и что
подобное же украшение появилось на шляпе Нэхума, причетника. Проходя однажды
мимо пасторского дома, маленький Эсмонд слыхал, как доктор, расхаживавший в
нетерпении взад и вперед за воротами, говорил, что намерен
засвидетельствовать его высочеству свои верноподданнические чувства, и
тотчас же после этого уселся в мягкое седло и ускакал в сопровождении
Нэхума. В деревне все тоже надели оранжевые кокарды, и веселая дочка
кузнеца, приятельница Гарри, приколола было такую же к старой шляпе
мальчика, но тот с негодованием сорвал ее и бросил, наотрез отказавшись
кричать вместе с другими: "Боже, храни принца Оранского и протестантскую
церковь!" Впрочем, кругом только смеялись, потому что все любили и жалели
одинокого мальчика и во многих домах он встречал ласковые улыбки и
приветливые лица. У патера Холта тоже было немало друзей в деревне, потому
что он не только вел с кузнецом богословские споры, - без всякого, кстати
сказать, раздражения и только посмеиваясь свойственным ему приятным смешком,
- но и вылечил его от лихорадки с помощью хины, и для каждого, кто к нему
обращался, у него всегда находилось ласковое слово, так что все в деревне
искренне огорчились, что мальчик и его наставник паписты.
Капеллан и доктор Тэшер отлично ладили друг с другом, что и не
удивительно, так как первый был истинный джентльмен, а второй почитал своею
обязанностью ладить со всеми. У доктора Тэшера и его супруги, бывшей
камеристки миледи, был сын, ровесник Эсмонду; и мальчиков соединяла дружба,
вполне понятная, потому что им постоянно приходилось бывать вместе и потому
что оба отличались добродушным, приветливым нравом. Однако Том Тэшер рано
поступил в лондонскую школу, куда отец свез его вместе с объемистым
сборником проповедей в первый год царствования короля Иакова; и с тех пор,
за все долгие годы учения в школе, а потом и в колледже, Том лишь однажды
приезжал в Каслвуд. Таким образом, опасность быть совращенным с пути
истинной веры была несравненно меньше для Тома, редко попадавшегося на глаза
капеллану, чем для Гарри, который постоянно находился в обществе викария; но
покуда религии, исповедуемой Гарри, придерживались и при дворе, и в
Каслвудском замке, доктор важно заявлял, что не намерен смущать и тревожить
совесть мальчика; он никогда не позволил бы себе сказать, что церковь, к
которой принадлежат их величества, не является истинной церковью. Слушая эти
слова, патер Холт, как всегда, смеялся и говорил, что святая церковь во всем
мире и все благородное воинство мучеников премного обязаны доктору Тэшеру.
Пока доктор Тэшер ездил в Солсбери, в Каслвуд прибыл отряд драгун с
оранжевыми перевязями. Солдаты были расквартированы в деревне, но некоторые
из них явились в замок и стали полновластно распоряжаться в нем, хотя,
впрочем, ни в каких бесчинствах не были замечены, если не считать разгрома
курятника и винного погреба; только очень внимательно осмотрели весь дом в
поисках важных бумаг. Прежде всего они отправились в комнату патера Холта,
ключ от которой дал им Гарри Эсмонд, открыли все ящики и сундуки, перерыли
все бумаги и платья, но не нашли ничего, кроме книг, белья и уложенного в
особый ларец священнического облачения, над которым превесело потешались, к
ужасу Гарри Эсмонда. На вопросы, заданные их начальником, мальчик отвечал,
что патер весьма ученый человек, что он всегда был очень добр к нему, но
едва ли стал бы посвящать его в свои тайны, если они у него имелись. Гарри в
то время было одиннадцать лет, и на вид он казался наивным и простодушным,
как все дети в этом возрасте.
Хозяева замка отсутствовали более полугода и воротились в крайне
угнетенном состоянии духа, ибо король Иаков был изгнан, на трон вступил
принц Оранский, и верных католиков ожидали жесточайшие гонения, как
утверждала миледи, заявившая, что не верит в обещанную голландским чудовищем
веротерпимость, как вообще не верит ни одному слову клятвопреступника.
Милорд и миледи были теперь как бы узниками в собственном замке; ее милость
так и сказала маленькому пажу, который к этому времени настолько подрос, что
мог уже разбираться в событиях, происходивших вокруг него, и в людях, среди
которых жил.
- Мы настоящие узники, - говорила миледи, - не хватает только цепей.
Что ж, пусть придут, пусть заточат меня в темницу или снесут голову с этих
бедных хрупких плеч (и она сжимала свою шею длинными пальцами). Эсмонды
всегда были готовы отдать жизнь за своего короля. Мы не чета Черчиллям,
гнусным иудам, которые, целуя, предают своего господина. Мы умеем не только
страдать, но и прощать обиды. (Здесь миледи, по всей видимости, намекала на
злополучную историю с лишением должности Кравчего Утреннего Кубка, что
делала раз по десяти в день.) Пусть явится сюда оранский тиран со своей
дыбой и со всеми голландскими орудиями пытки. Предатель! Гнусная тварь! Я
плюну ему в глаза в знак своего презрения. Улыбаясь, положу я голову на
плаху; улыбаясь, взойду на эшафот вместе с моим супругом; и пред тем как
испустить последний вздох, мы оба воскликнем: "Боже, храни короля Иакова!" -
и рассмеемся в лицо палачу. - Тут она в сотый раз принималась пересказывать
пажу мельчайшие подробности своего последнего свидания с его величеством.
- Приехав в Солсбери, - говорила она, - я бросилась к ногам моего
государя. Я сказала, что я сама, мой муж, мой дом - все принадлежит ему.
Быть может, он вспомнил былые времена, когда Изабелла Эсмонд была молода и
красива; быть может, подумал о том дне, когда не я стояла на коленях, - во
всяком случае он заговорил со мной голосом, который мне напомнил о далеком
прошлом. "Клянусь, - сказал он, - если вы ищите награды, ступайте лучше к
принцу Оранскому". - "Нет, государь, - отвечала я, - никогда я не преклоню
колен перед узурпатором. Эсмонд счел бы за честь служить вашему величеству,
но к кубку предателя рука его не прикоснется". Тут царственный изгнанник
улыбнулся, несмотря на свои несчастья, и соизволил поднять меня со словами
утешения. Сам виконт, мой супруг, не мог бы оскорбиться августейшим
поцелуем, которого я удостоилась.
Эти бедственные события поселили между милордом и миледи согласие,
какого они не знали со времени своей помолвки. Милорд виконт обнаружил
верность и присутствие духа в такое время, когда оба эти достоинства были в
диковинку среди павших духом сторонников короля; и заслуженные им похвалы
немало возвысили его в глазах жены, а быть может, и в его собственных. Он
очнулся от лени и равнодушия, в которых до сих пор протекала его жизнь, и до
целым дням не слезал с коня, объезжая для тайных переговоров друзей
изгнанного короля; юный паж не мог, разумеется, в точности знать, чем он
занят, но замечал его непривычное оживление и изменившиеся повадки.
Патер Холт часто бывал в замке, но не отправлял уже своих обязанностей
капеллана; он то и дело что-то привозил и увозил; вместе с ним приезжали и
уезжали разные незнакомцы, военные и духовные особы (последних Гарри всегда
узнавал сразу, хоть они и прибегали к переодеванию). Милорд то надолго
исчезал, то вдруг неожиданно возвращался, пользуясь иногда тем путем,
который указал мальчику патер Холт, но про то, как часто открывалось окошко
в комнате капеллана, пропуская милорда и его друзей, Гарри не было известно.
Он стойко исполнял данное патеру обещание не подсматривать, и заслышав среди
ночи шум и голоса в соседней комнате, поворачивался лицом к стене и до тех
пор прятал свое любопытство в подушках, покуда оно не засыпало. Однако от
него не могло ускользнуть, что отлучки священника повторялись довольно часто
и что, судя по всему, он был занят каким-то хлопотливым, хоть и тайным
делом; какого рода было это дело нетрудно заключить из того, что вскоре
произошло с милордом.
Ни гарнизона, ни охраны не было в Каслвуде, когда туда вернулся милорд,
но в деревне стоял сторожевой отряд; и один из солдат постоянно находился в
дозоре у главных ворот замка; Локвуд рассказывал, что ночью часовые особенно
бдительно следили за всяким, кто входил или выходил из замка. По счастью, в
нем имелся выход, о котором их благородиям ничего не было известно. Милорд и
патер Холт часто совершали свои поездки именно ночью; раз или два маленькому
Гарри пришлось послужить их посланцем или скромным маленьким адъютантом.
Помнится, однажды ему было поручено с удочкой в руках пройти по деревне,
постучаться в некоторые дома, указанные заранее, и, попросив напиться,
сказать хозяину: "В тот четверг будет конская ярмарка в Ньюбери".
В то время он не понимал, что означает это предупреждение, как не
понимал и тех событий, которые совершались в стране и которые, однако, для
удобства читателей настоящих записок, уместно будет здесь разъяснить. Принц
Оранский отбыл в Ирландию, где король с многочисленной армией готовился дать
ему отпор, и было решено поднять по всей стране восстание в пользу его
величества; милорду предстояло возглавить силы повстанцев в нашем графстве.
За последнее время милорд стал принимать большое участие в этих делах,
благодаря неутомимому патеру Холту и миледи, которая всячески подстрекала
его, и так как лорд Сарк находился в заключении в Тауэре, а сэр Уилмот
Кроули, из Королевского Кроули, перешел на сторону принца Оранского, милорд
стал самым значительным из сторонников короля в нашей округе.
Было условлено, что полк шотландских драгун, стоявший в то время в
Ньюбери, открыто заявит о своей преданности королю в заранее намеченный
день, когда там соберутся все окрестные дворяне, сохранившие верность его
величеству, со своими домочадцами и арендаторами, с тем чтобы соединенными
силами идти на Рэдинг, занятый голландскими войсками под командой Гинкеля; и
многие питали надежду, что если голландцы будут разбиты, - тем более что их
неукротимый маленький полководец в это время находился в Ирландии, - нашим
силам удастся дойти до самого Лондона, и тогда дело короля восторжествует.
В круговороте всех этих важных событий милорд утратил свою обычную
сонливость и словно даже поздоровел; миледи перестала браниться с ним;
мистер Холт приезжал и уезжал, занятый своими хлопотами, а маленький Гарри
мечтал стать хоть на несколько дюймов повыше, чтобы тоже с оружием в руках
постоять за правое дело.
Однажды - это было, кажется, в июле 1690 года - Гарри был вызван к
милорду, и тот, запахнув широкий плащ, под которым блеснули стальные
доспехи, отвел ему волосы со лба, поцеловал и призвал на него благословение
божье с глубоким чувством, какого ни разу не проявлял прежде. Патер Холт
также благословил мальчика, после чего оба простились с миледи виконтессой,
которая вышла из своих покоев, опираясь на руки миссис Тэшер и камеристки и
прижимая платок к глазам.
- Итак, вы... вы едете, - сказала она. - Ах, зачем я не могу ехать
вместе с вами! Как жаль, что в моем положении опасно трястись на лошадях.
- Примите наш привет, маркиза, - сказал мистер Холт.
- Спешите, милорд, с вами бог! - сказала она, выступив вперед и
величественно заключив милорда в объятия. - Мистер Холт, я жду вашего
благословения. - И она опустилась на колени, а миссис Тэшер при виде этого
надменно вскинула голову.
Мистер Холт еще раз благословил и маленького пажа, который вышел, чтобы
подержать стремя милорду; двое конных слуг ожидали во дворе - и вскоре вся
кавалькада выехала из ворот Каслвуда.
За мостом к ним подъехал офицер в ярко-красном плаще. Гарри видел, как
он приподнял шляпу и заговорил с милордом.
Всадники остановились, и завязалась какая-то беседа или спор, который
вскоре кончился тем, что милорд, сняв шляпу и поклонившись офицеру, пустил
свою лошадь вскачь, а офицер сделал то же и поехал с ним бок о бок;
сопровождавший же его солдат немного поотстал и поравнялся со слугами
милорда. Так они проскакали через всю долину, потом свернули за высокие вязы
(тут Гаррзй показалось, что милорд помахал ему рукой) и скрылись из виду.
Вечером был у нас большой переполох: пастух вернулся ко времени дойки
верхом на одной из наших лошадей и рассказал, что она паслась без присмотра
за наружной оградой парка.
Весь вечер миледи виконтесса пребывала в самом мирном и кротком
расположении духа. Она почти не придиралась к окружающим и провела шесть
часов кряду за карточной игрой; маленький же Эсмонд лег спать. Перед тем как
закрыть глаза, он усердно помолился за милорда и правое дело.
Перед самым рассветом в привратницкой зазвонил колокол, и старый
Локвуд, проснувшись, впустил одного из слуг милорда, который вместе с ним
накануне утром покинул замок и теперь воротился с самыми печальными вестями.
Как оказалось, офицер в красном плаще предупредил милорда, что он
находится если не под арестом, но, во всяком случае, под надзором, и просил
его в этот день не выезжать из Каслвуда.
Милорд возразил, что верховая езда полезна для его здоровья и если
капитану угодно присоединиться, он рад будет его обществу; тогда-то он и
снял с поклоном шляпу, после чего они поскакали вместе.
Доехав до перекрестка в Уонси-Даун, милорд вдруг осадил лошадь, и вся
кавалькада остановилась.
- Сэр, - сказал он офицеру, - нас четверо против вас двоих; не угодно
ли вам будет избрать другой путь и предоставить нам следовать своим?
- Ваш путь - мой путь, милорд, - возразил офицер.
- Тогда... - начал милорд, но больше он не успел ничего сказать, так
как офицер, выхватив пистолет, прицелился в его милость; и в ту же секунду
патер Холт, выхватив свой, выстрелил офицеру в голову.
Все это произошло в одно мгновение. Солдат в испуге глянул на труп
своего офицера, дернул поводьями, и во весь опор поскакал прочь.
- Пали! Пали! - закричал патер Холт, посылая второй заряд ему вдогонку,
но оба слуги, растерявшись от неожиданности, позабыли о своем оружии, и
солдат ушел невредимым.
- Monsieur Холт, qui pensait a tout {...Который думал обо всем
(франц.).}, - рассказывал Блэз, - тут же соскочил с лошади, осмотрел карманы
убитого в поисках бумаг; деньги, которые там нашлись, разделил между нами
двумя и сказал: "Вино откупорено, monsieur le marquis, - почему-то он назвал
monsieur le vicomte маркизом, - нужно пить его". У бедняги офицера лошадь
была получше моей, - продолжал Блэз, - и monsieur Холт велел мне пересесть
на нее, а свою Белоножку я легонько стегнул, и она затрусила домой. Мы
поехали дальше, по направлению к Ньюбери; около полудня мы заслышали
выстрелы; в два часа, когда мы поили коней в придорожной гостинице, к нам
подъехал всадник и сказал, что все пропало. Шотландцы заявили о своих
намерениях на час раньше, чем следовало, и генерал Гинкель выступил против
них. Все надежды рухнули.
"А мы застрелили офицера при исполнении служебного долга и дали убежать
солдату, видевшему это!" - вскричал милорд.
"Блэз, - сказал мне monsieur Холт, достав записную книжку и набросав
две записки - одну для миледи, другую для вас, мистер Гарри, - возвращайтесь
тотчас же в Каслвуд и передайте это", - и вот я здесь.
С этими словами он вручил Гарри обе записки. Мальчик прочел ту, которая
предназначалась ему, в ней стояло: "Сожги бумаги из тайника, сожги и эту
записку. Ты ничего не слышал и не знаешь". Прочтя записку, Гарри бросился
наверх, в покои своей госпожи, поднял камеристку, спавшую у дверей
опочивальни, велел ей зажечь свечу и разбудить миледи, которой и вручил
послание патера Холта. В дачном наряде она являла собой прелюбопытное
зрелище; Гарри до тех пор еще не приходилось видеть ничего подобного.
Как только записка очутилась в руках миледи, Гарри поспешил в комнату
капеллана, открыл тайник над камином и сжег все находящиеся там бумаги,
после чего, следуя примеру самого мистера Холта, взял одну из рукописей,
содержавших проповеди его преподобия, и дал ей наполовину истлеть на
жаровне. К тому времени, как догорели последние клочки бумаг из тайника,
настал уже день. Гарри снова побежал к своей госпоже. Снова камеристка
провела его в комнату ее милости; последняя (из-за полога, скрывавшего
кровать) приказала передать ему, чтоб закладывали карету, так как она тотчас
же намерена покинуть замок.
Но тайны туалета миледи потребовали в этот день не менее длительного
срока, чем обычно, и карете долго пришлось ожидать, пока ее милость кончит
наряжаться. И в ту самую минуту, когда виконтесса, готовая наконец к
отъезду, переступила порог своей комнаты, прибежал из деревни юный Джон
Локвуд с вестью о том, что к дому приближаются два или три десятка солдат, а
с ними стряпчий и три офицера. Джон опередил их всего минуты на две, и не
успел он кончить свой рассказ, как отряд вступил во двор замка.
Глава VI
Исход заговоров - смерть Томаса, третьего виконта Каслвуда и заключение
в тюрьму виконтессы, его супруги
Сначала миледи решила умереть, подобно Марии, прекрасной королеве
шотландской, на которую она мнила себя похожей, и, поглаживая свою жилистую
шею, сказала: "Они увидят, что Изабелла Каслвуд готова достойно встретить
свою судьбу". Но Виктуар, камеристке, удалось убедить ее, что, так как пути
к бегству отрезаны, самое разумное принять непрошеных гостей, сделав вид,
будто она ничего не подозревает, и что лучше всего ей дожидаться их, не
выходя из своей опочивальни. Итак, черную японскую шкатулку, которую Гарри
должен был снести в карету, водворили на прежнее место, в покоях миледи,
куда вслед за тем удалились госпожа и служанка. Виктуар тут же снова вышла и
наказала пажу говорить, что ее милость больна и не покидает постель по
причине острого ревматизма.
Между тем солдаты достигли Каслвудского замка. Гарри видел их из окна
гобеленовой гостиной; двое встали часовыми у ворот, человек пять направились
к конюшням; а остальные во главе с капитаном и каким-то джентльменом в
черном платье, - по-видимому, это был стряпчий, - поднялись вслед за слугой,
указывавшим путь, по лестнице, которая вела к покоям милорда и миледи.
Капитан, красивый, добродушного вида человек, и стряпчий, пройдя
переднюю комнату, очутились в гобеленовой гостиной, где не застали никого,
кроме юного Гарри Эсмонда, пажа.
- Передай своей госпоже, малыш, - ласково сказа капитан, - что нам
нужно поговорить с ней.
- Госпожа моя больна и лежит в постели, - ответил паж.
- А какая у нее болезнь? - спросил капитан.
Мальчик ответил:
- Ревматизм.
- Ревматизм! Тяжелая болезнь, что и говорить, - продолжал добрый
капитан. - А карету, что стоит во дворе, верно, собрались послать за
доктором?
- Не знаю, - сказал мальчик.
- И давно ее милость болеет?
- Не знаю, - сказал мальчик.
- А когда уехал милорд?
- Вчера вечером.
- Вместе с патером Холтом?
- Да, вместе с мистером Холтом.
- А какой дорогой они поехали? - спросил стряпчий.
- Я с ними не ездил, - сказал паж.
- Нам нужно видеть леди Каслвуд.
- Мне приказано никого не впускать к ее милости, она дурно себя
чувствует, - сказал паж; но в эту минуту из соседней комнаты вышла Виктуар.
- Тсс! - сказала она и затем, как бы не ожидав увидеть посторонних,
прибавила: - Что здесь за шум? Этот джентльмен - доктор?
- Полно прикидываться! Нам нужно видеть леди Каслвуд, - сказал
стряпчий, отстраняя ее и проходя в дверь.
Занавеси на окнах опочивальни были спущены, отчего в комнате было
темно, а сама миледи, в ночном чепце, полулежала в постели, опираясь на
подушки, мертвенно-бледная, несмотря на румяна, которые она все-таки не
решилась стереть.
- Кто там? Доктор? - спросила она.
- Все это притворство ни к чему, сударыня, - сказал мистер Уэстбери
(таково было имя капитана). - Я прибыл сюда, чтобы арестовать Томаса,
виконта Каслвуда, неприсягнувшего пэра, Роберта Тэшера, каслвудского
викария, и Генри Холта, иезуитского священника, известного также под многими
другими именами и обозначениями, который в царствование покойного короля
отправлял здесь обязанности капеллана, а ныне возглавляет заговор, вящий
себе целью восстание против законной власти величеств короля Вильгельма и
королевы Марии; мне дан приказ обыскать этот замок, ибо здесь могут
находиться документы и иные доказательства существования заговора. Пусть
ваша милость соблаговолит передать мне ключи, и помните, что вам же будет
лучше, если вы окажете нам содействие в наших поисках.
- Но, сэр, ведь у меня ревматизм, я не могу двигаться, - возразила
миледи, похожая на мертвеца, хотя, ложась в постель, она не забыла
подкрасить щеки и надеть новый чепчик, чтобы выглядеть как можно лучше к
приходу офицеров.
- Я попрошу разрешения оставить в этой комнате часового, на случай если
вы пожелаете встать, чтобы к услугам вашей милости была рука, на которую вы
могли бы опереться, - сказал капитан Уэстбери. - Ваша служанка покажет мне,
откуда начать поиски. - И madame Виктуар, без умолку болтая на своем
французско-английском диалекте, принялась один за другим открывать перед
капитаном ящики и сундуки, в которые он заглядывал, как показалось Гарри
Эсмонду, довольно небрежно, с улыбкой на лице, точно вел обыск только для
формы.
У одного шкафа Виктуар бросилась на колени и, простирая вперед руки,
закричала пронзительным голосом:
- Non, jamais, monsieur l'officier, jamais! {Нет, ни за что, господин
офицер, ни за что! (франц.).}. Я скорее умру, нежели подпущу вас к этому
ящику.
Но капитан Уэстбери все же настоял на том, чтобы открыть ящик, и при
виде его содержимого улыбка, не сходившая у офицера с лица, перешла в
откровенный взрыв хохота. В ящике находились не бумаги, касающиеся заговора,
но парики, румяна и притирания миледи, и Виктуар, видя, что капитан, не
смущаясь, продолжает обыск, объявила, что все мужчины - чудовища. Он
постучал по стенке, чтобы узнать, не двойная ли она, но когда вслед за тем
он погрузил обе руки в ящик, миледи голосом, который не слишком походил на
голос слабой и больной женщины, воскликнула:
- Так, значит, капитан, в ваши обязанности входит не только
арестовывать мужчин, но и оскорблять женщин?
- Все эти предметы опасны лишь тогда, когда они украшают особу вашей
милости, - сказал капитан с иронической галантностью, отвешивая миледи
низкий поклон. - Покуда я не нашел никаких следов государственной измены -
вижу здесь только оружие, при помощи которого красоте дано право убивать. -
И он острием шпаги указал на один из париков. - Итак, перейдем к обыску в
остальных комнатах замка.
- Вы в самом деле хотите оставить этого мужлана в моей опочивальне! -
вскричала миледи, указывая на солдата.
- Что делать, сударыня. Нужен же вам кто-нибудь, чтобы оправлять
подушки и подносить лекарство. Позвольте, я...
- Сэр! - не своим голосом взвизгнула миледи.
- Сударыня, если вы так больны, что не можете встать с постели, -
сказал капитан более строгим тоном, - мне придется вызвать сюда четверых из
моих людей, чтобы они приподняли вас вместе с простынями. Короче говоря, я
должен осмотреть постель; в постели тоже с успехом могут быть спрятаны
бумаги; нам это доподлинно известно и потому...
Но тут миледи пришлось испустить крик неподдельного отчаяния, ибо
капитан, перетряхивая подушки и валики, напал наконец на "огонь", как
говорят при игре в фанты, и, вытащив одну из подушек, сказал:
- Что ж, разве я не был прав? Вот подушка, набитая документами.
- Какой-то негодяй выдал нас! - воскликнула миледи, садясь на постели,
причем обнаружилось, что под ночной сорочкой на ней надето дорожное платье.
- Теперь я вижу, что ваша милость в состоянии двигаться; а потому
позвольте предложить вам руку и просить вас встать с постели. Вам придется
нынче вечером совершить небольшое путешествие - до замка Хекстон. Угодно вам
ехать в собственной карете? Ваша служанка может сопровождать вас - и
японская шкатулка тоже.
- Сэр, даже в борьбе между мужчинами лежачего не бьют, - с некоторым
достоинством произнесла миледи. - Неужели же вы не можете пощадить женщину?
- Соблаговолите встать, сударыня, чтобы я мог обыскать всю постель, -
сказал капитан. - У нас нет больше времени на праздные разговоры.
И старуха без дальнейших пререканий поднялась с постели. На всю жизнь
осталась в памяти Гарри Эсмонда эта длинная сухопарая фигура в парчовом
платье и белой ночной сорочке поверх него, в красных чулках с золотыми
стрелками и белых с красными каблуками туфельках. Сундуки, уложенные к
отъезду, стояли в передней комнате, а лошади в полной сбруе ожидали в
конюшне, о чем капитану, по-видимому, было известно из особых и тайных
источников, - каких именно, Эсмонду нетрудно было догадаться впоследствии,
когда доктор Тэшер жаловался на правительство короля Вильгельма, отплатившее
ему будто бы черной неблагодарностью за оказанные в свое время услуги.
Здесь он может рассказать, - хотя в ту пору он был слишком юн, чтобы
понимать все происходившее, - что заключали в себе те бумаги, которые
хранились в японской шкатулке и при известии о приходе офицеров были
переложены в подушку, где их и захватил капитан Уэстбери.
Там был писанный рукой патера Холта перечень окрестных дворян - друзей
мистера Фримена (короля Иакова); подобные же списки были найдены среди бумаг
сэра Джона Фенвика и мистера Коплстона, казненных за участие в упомянутом
заговоре.
Там был королевский патент, которым лорду Каслвуду и его прямым
наследникам мужского пола присваивался титул маркиза Эсмонда, а также указ о
назначении его командующим всеми вооруженными силами в графстве и
генерал-майором {Добиться восстановления титула маркиза, некогда
принадлежавшего дому Эсмондов, составляло давнишнюю мечту миледи виконтессы;
и говорили, что, получив об эту пору наследство от своей незамужней тетки
Барбары Топхэм, дочери золотых дел мастера, ее милость почти все деньги
переслала королю Иакову, каковой поступок привел милорда в такое
неистовство, что он едва не отправился тут же в приходскую церковь и был
умиротворен лишь титулом маркиза, который венценосный изгнанник прислал
своему верному слуге взамен полученных пятнадцати тысяч фунтов.}.
Были там и различные письма от местной знати и дворян, из тех, что
продолжали служить королю - кто с искренним убеждением, а кто сомневаясь и
колеблясь, - и два письма, в которых упоминалось о полковнике Фрэнсисе
Эсмонде (к счастью для последнего); одно из них, писанное патером Холтом,
гласило: "Я посетил полковника в его поместье Уолкот, близ Уэльса, где он
живет со времени отъезда короля, и весьма настойчиво склонял его в пользу
мистера Фримена, рисуя ему все выгоды, которые представляются от торговли с
этим купцом, а также предлагал значительные денежные суммы, как то было
условлено между нами. Однако же он отказался; он продолжает считать мистера
Фримена главою фирмы и не намерен действовать в ущерб ему или вступать в
торговые сношения с другой фирмой, но с тех пор, как мистер Фримен покинул
Англию, полагает себя свободным от всякого долга перед ним. Полковник,
видимо, больше думает о жене и об охоте, нежели о делах. Он долго
расспрашивал меня о Г. Э., ублюдке, как он его называет, выражая опасения по
поводу того, как намерен поступить милорд в отношении его. Я его успокоил,
сообщив все, что мне известно о мальчике и о наших намерениях в этом
вопросе; но в вопросе о Фримене он оказался непреклонным".
Другое письмо было от самого полковника Эсмонда к его кузену, где он
упоминал о том, что к нему приезжал некий капитан Холтон и пытался подкупить
его большими суммами денег, чтобы он перешел на сторону _известного лица_,
при этом указывая, что глава дома Эсмондов принимает в последнем самое
горячее участие. Но что он, со своей стороны, переломил шпагу, когда К.
покинул родину, и не намерен более обнажать ее в этой распре. Что бы там ни
было, а П. О. нельзя отказать в благородном мужестве, и он, полковник, видит
свой долг, как и всякого англичанина, в том, чтобы поддерживать в стране мир
и не допускать в нее французов; короче говоря, он не желает быть в
какой-либо мере причастным к этим замыслам.
Об этих двух письмах, как и об остальном содержимом подушки, Гарри
Эсмонду рассказал впоследствии полковник Фрэнк Эсмонд, тогда уже виконт
Каслвуд; последний, когда ему показали это письмо, от души порадовался - и
не без оснований, - что не принял участия в заговоре, который оказался столь
роковым для многих замешанных в нем. Но в то время как происходили все эти
события, мальчик, разумеется, ничего не понимал, хоть и был очевидцем
многому; он мог лишь догадываться, что его покровитель и его госпожа попали
в какую-то беду, по причине которой первому пришлось обратиться в бегство, а
вторая была арестована людьми короля Вильгельма.
Завладев бумагами, спрятанными в подушке, офицеры продолжали свой
обыск, но уже без особой тщательности. Они направились в комнату мистера
Холта, следуя за учеником доброго патера, который, помня данные ему
наставления, показал им место, где хранился ключ, отпер дверь и пропустил их
в комнату.
Увидя полуистлевшие листки, они тотчас же радостно ухватились за эту
добычу, и юного проводника немало позабавило озадаченное выражение,
появившееся на их лицах.
- Что это такое? - спросил один.
- Написано на чужом языке, - сказал стряпчий. - Чему ты смеешься,
щенок? - добавил он, поворотись к мальчику, который не мог сдержать улыбки.
- Мистер Холт говорил, что это проповеди, - сказал Гарри, - и велел мне
сжечь их (что, впрочем, было чистой правдой).
- Проповеди? Как бы не так! Готов поклясться, что это доказательства
измены! - вскричал стряпчий.
- Черт возьми! Для меня это все равно что китайская грамота, - сказал
капитан Уэстбери. - Можешь ты прочесть, что тут написано, мальчик?
- Да, сэр, я немного знаю этот язык.
- Тогда читайте, сэр, да только, смотрите, по-английски, не то худо
будет, - сказал стряпчий.
И Гарри принялся переводить:
- "Не сказал ли один из сочинителей ваших: "Дети Адамовы трудятся ныне,
как некогда трудился он сам, у древа познания добра и зла, сотрясая ветви
его в надежде достигнуть плода, а древом жизни пренебрегая". О, слепое
поколение! Ведь именно древо познания, к которому привел вас змий..." - Тут
мальчику пришлось остановиться, так как конец страницы был уничтожен огнем;
и, обращаясь к стряпчему, он спросил: - Читать еще, сэр?
Стряпчий сказал:
- Мальчик не так прост, как кажется; кто знает, не смеется ли он над
нами?
- А мы сейчас позовем Ученого Дика, - воскликнул, смеясь, капитан и,
выглянув в окно, окликнул проходившего мимо солдата: - Эй, Дик, ступай-ка
сюда, нам нужна твоя помощь!
На зов явился плотного сложения человек с широким добродушным лицом и
отсалютовал своему начальнику.
- Скажите нам, Дик, что здесь написано? - обратился к нему стряпчий.
- Моя фамилия - Стиль, сэр, - сказал солдат. - Я Дик для моих друзей,
но среди них я не знаю ни одного, который принадлежал бы к вашему сословию.
- Хорошо, Стиль.
- Мистер Стиль, будьте добры, сэр. Когда вы говорите с джентльменом,
состоящим на службе в конной гвардии его величества, потрудитесь обходиться
без фамильярностей.
- Я не знал, сэр, - сказал стряпчий.
- Откуда же вам знать! Вы, я полагаю, не слишком привыкли иметь дело с
джентльменами.
- Полно болтать, прочти-ка лучше вот это, - сказал Уэстбери.
- Написано по-латыни, - сказал Дик, кинув взгляд на обгорелые листки и
снова салютуя своему начальнику, - и взято из проповеди мистера Кэдворса. -
Тут он перевел отрывок почти слово в слово так, как это сделал Генри Эсмонд.
- Вот ты какой ученый, - сказал капитан мальчику.
- Верьте мне, он знает больше, чем говорит, - сказал стряпчий. - Я
думаю, не прихватить ли нам его в карете вместе со старой Иезавелью.
- За то, что он перевел нам страничку латыни? - добродушно спросил
капитан.
- Мне все равно, куда ни ехать, - сказал Гарри Эсмонд просто и
искренне. - У меня никого нет.
Было, должно быть, что-то трогательное в голосе мальчика и в этом
бесхитростном признании своего одиночества, ибо капитан бросил на него
взгляд, исполненный ласкового сочувствия, а капрал, чья фамилия была Стиль,
ласково положил ему руку на голову и произнес несколько слов по-латыни.
- Что он говорит? - спросил стряпчий.
- Да спросите вы у него самого! - воскликнул капитан.
- Я сказал, что и сам знавал в жизни горе и научился помогать в беде
другим, а это не по вашей части, мистер Бумажная Душа, - сказал капрал.
- Не советую вам связываться с Ученым Диком, мистер Корбет, - сказал
капитан. А Гарри Эсмонд, в ком ласковый взгляд и ласковые слова всегда
встречали живой отклик, исполнился благодарности к своему неожиданному
заступнику.
Меж тем заложили лошадей, и виконтессу, спустившуюся вместе с Виктуар
вниз, усадили в карету. Француженка, которая обычно с утра до вечера
бранилась с Гарри Эсмондом, при прощании расчувствовалась и назвала его
"ангелочком", "бедным малюткой" и еще дюжиной ласковых имен.
Виконтесса протянула ему свою костлявую руку для поцелуя и призвала его
вечно хранить верность дому Эсмондов.
- Если с милордом приключится недоброе, - сказала она, - его преемник
не замедлит отыскаться, и у него вы найдете защиту. Узнав о моем положении,
они не посмеют обратить свою месть на меня. - И она с жаром поцеловала
образок, который носила на шее, а Гарри ровно ничего не понял из ее слов и
лишь много времени спустя узнал, что даже тогда, на старости лет, она все
еще надеялась, с благословения святых и при содействии ладанок с мощами,
подарить род Эсмоидов наследником.
Гарри Эсмонд в то время был еще очень юн, и едва ли можно было ожидать,
чтоб он был посвящен в политические тайны своих покровителей; поэтому
офицеры задали ему лишь несколько вопросов, в на эти вопросы мальчик
(который был мал ростом и казался много моложе своих лет), отвечал с
осторожностью, стараясь показаться еще менее осведомленным, чем был на самом
деле, чему допросчики охотно поверили. Он ни словом не обмолвился о скрытом
механизме окна и о тайнике над камином; и то и другое осталось незамеченным.
Итак, миледи усадили в карету и отправили в Хекстон, дав ей в спутники
камеристку и блюстителя закона, а по сторонам кареты скакали четверо
вооруженных всадников, Гарри же остался в замке, одинокий и позабытый, точно
никому во всем свете не было до него дела. Капитан с небольшим отрядом
охранял Каслвуд; и солдаты, незлобивые весельчаки, ели баранину милорда,
пили его вино и всячески благодушествовали, что и не удивительно, ибо все
кругом к тому располагало.
Обед офицерам подавался в гобеленовой гостиной милорда, и бедняжка
Гарри почел своею обязанностью прислуживать капитану Уэстбери, стоя за его
стулом во время обеда, как стоял прежде, когда это место бывало занято
милордом.
После отъезда виконтессы Ученый Дик взял Гарри Эсмонда под свое особое
покровительство; испытывал его познания в древних авторах, говорил с ним
по-латыни и по-французски, в каковых языках, - как заметил мальчик и
великодушно признал его новый друг, - сирота был более сведущ, нежели сам
Ученый Дик. Узнав, что всему этому его научил иезуит, чью доброту и Прочие
достоинства Гарри никогда не уставал превозносить, Дик, - к немалому
удивлению мальчика, который, как многие дети, растущие без сверстников, был
не по годам развит и сообразителен, - обнаружил недюженные познания в
богословии и умение разбираться во всех вопросах, составлявших предмет
расхождения между обеими церквами; и они с Гарри часами вели ученые споры, в
исходе которых мальчик неизменно оказывался побежденным аргументами
необыкновенного капрала.
- Я не простой солдат, - говаривал Дик, и этому нетрудно было поверить,
судя по его знаниям, отличным манерам и многим другим качествам. - Я
принадлежу к одному из самых древних родов королевства; я обучался в
знаменитой школе и знаменитом университете. Первые свои познания в латыни я
получил близ Смитфилда в Лондоне, где вы поджаривали наших мучеников.
- А вы наших вешали, - возражал Гарри. - И уж если говорить о
преследованиях, мистер Холт рассказывал мне, что еще прошлый год одного
эдинбургского студента, восемнадцати лет от роду, повесили как еретика, хоть
он и отрекся от своей ереси и принес публичное покаяние.
- Что верно, то верно: немало было гонений и с той и с другой стороны,
но это вы первые подали нам пример.
- Неправда! Язычники - вот от кого это идет! - воскликнул мальчик и
подкрепил свои слова длинным перечнем имен святых, начиная от
первомучеников: под тем-то сам собой угас огонь, у того-то кипящее масло
застыло в котле, над третьим палач трижды заносил свой топор, а святая
голова все держалась на плечах. - А где у вашей церкви мученики, ради
которых свершались бы подобные чудеса?
- Положим, - сказал капрал, - чудеса первых трех столетий христианства
принадлежат моей церкви столько же, сколько и вашей, мистер папист, - тут он
едва заметно улыбнулся и продолжал, как-то странно поглядев на Гарри: - А
кроме того, скажу тебе, мой маленький начетчик, иногда, раздумывая над этими
чудесами, я приходил к мысли, что не так уж они совершенны: ведь при третьем
или четвертом ударе голова все-таки скатывалась с плеч, и масло тоже в конце
концов закипало, если не сегодня, так завтра. Но как бы то ни было, а в наши
дни римская церковь утратила уже и эти сомнительные преимущества. Ливень не
пролился над костром Ридлея, и ангел не явился отвести лезвие топора от
Кэмпиона. И у иезуита Саутвелла и у протестанта Симпсона одинаково вывернули
на дыбе все суставы. Всегда и всюду найдется множество людей, готовых
умереть за веру. Я читал у господина Рико в его истории турок, что тысячи
последователей Магомета стремятся к смерти в бою, точно к вратам рая; во
владениях же Великого Могола люди каждый год сотнями бросаются под колесницы
идолов, а вдовы, как известно, отдают себя на сожжение вместе с трупами
мужей. Умереть за веру нетрудно, мистер Гарри: во все века и у всех народов
это бывало, - куда труднее жить так, чтоб быть ее достойным, это я по себе
знаю, - прибавил он со вздохом. - Увы! - продолжал он затем. - Я слишком
слаб, чтоб убедить тебя примером собственной жизни, малыш, хотя умереть за
религию было бы для меня величайшим счастьем, но есть у меня сердечный друг
в колледже святой Магдалины в Оксфорде; вот будь он здесь, ему ничего бы не
стоило убедить тебя, потому что Джо Аддисон, я полагаю, стоит целой коллегии
иезуитов; и не только по своей учености, но, что много важнее, и по своим
делам. В той самой проповеди доктора Кэдворса, которую цитировал твой патер
и которая прошла мученический искус на жаровне (тут Дик вставил, улыбаясь: -
Было время, когда и я собирался надеть сутану, но устыдился своей грешной
жизни и вместо того облекся в этот жалкий красный мундир), - в этой
проповеди сказано: "Чистая совесть - лучшее зеркало небес", - и вот лицо
моего друга так ясно, точно в нем и впрямь отражается небо; как бы я хотел,
Гарри, чтобы ты увидел его!
- Он, верно, сделал вам много добра? - простодушно спросил мальчик.
- Мог бы сделать, - ответил Дик, - во всяком случае, он научил меня
видеть и ценить хорошее. Я сам виноват - deteriora sequor {Следую плохому
(лат.).}.
- Мне кажется, что вы очень хороший человек, - сказал Гарри.
- Увы, это только кажется, - возразил капрал, и, как выяснилось вскоре,
бедный Дик был прав; ибо в тот же вечер, после ужина в зале, куда обычно
подавали еду джентльменам из отряда Уэстбери и где они с утра до ночи играли
в кости, курили табак, пели и ругались, потягивая каслвудский эль, Гарри
Эсмонд нашел Ученого Дика в самом плачевном состоянии опьянения. Он пытался
произнести проповедь, перемежая ее икотой, после чего собутыльники со смехом
стали упрашивать его спеть гимн, но Дик, внезапно рассвирепев, поклялся, что
проткнет насквозь негодяя, осмелившегося оскорбить его религию, и направился
было за своей шпагой, которая висела на стене, но у самой стены растянулся
во весь рост и сказал Гарри, подбежавшему, чтобы помочь ему: - Эх, маленький
папист, был бы здесь Джозеф Аддисон!
Хотя в королевской лейб-гвардии все солдаты были дворяне, однако Гарри
Эсмонду они казались невежественными и грубыми мужланами, исключая бравого
капрала Стиля - Ученого Дика, капитана Уэстбери и лейтенанта Трэнта, которые
всегда были добры к мальчику. Отряд стоял в Каслвуде несколько недель, а
может быть, и месяцев, и Гарри время от времени узнавал от офицеров о том,
каково приходится миледи в Хекстонском замке, и о разных подробностях,
касающихся ее заключения. Известно, что король Вильгельм с большой
терпимостью относился к тем из дворян, кто остался верен старому королю; и
едва ли найдется другой монарх, который, узурпировав корону, как говорили
его враги (сейчас я нахожу, что он взял ее по праву), пролил бы так мало
крови. Что до женщин, замешанных в заговоре, то за наименее опасными был
установлен надзор, прочих же он приказал заточить. Леди Каслвуд отвели в
Хекстонском замке лучшие комнаты и предоставили садик тюремщика для
прогулок; и хотя она многократно высказывала пожелание взойти на эшафот,
подобно Марии, королеве шотландской, никто и не помышлял о том, чтобы
отрубить ее размалеванную старую голову, и ей не предназначалось иной кары,
кроме заключения в надежном месте.
И случилось так, что в пору несчастья она нашла друзей в тех, кого в
дни благоденствия почитала за злейших врагов. Полковник Фрэнсис Эсмонд,
кузен милорда и ее милости, женившийся на дочери винчестерского декана, со
времени отъезда короля Иакова из Англии жил неподалеку от города Хекстона;
прослышав о беде, постигшей его родственницу, и будучи на дружеской ноге с
полковником Брайсом, начальником хекстонского гарнизона, а также и с многими
влиятельными духовными особами, он посетил миледи виконтессу в тюрьме и
выразил готовность служить дочери своего дяди всем, что только в его силах.
Вместе с ним явились навестить узницу его супруга и маленькая дочка, и
последняя своей необычайной красотой и детским очарованием сразу же
расположила к себе старую виконтессу; что же до ее матери, то обе леди, как
видно, не более любили друг друга, чем прежде. Есть оскорбления, которых
женщина никогда не простит другой женщине; именно такую неизгладимую обиду
нанесла супруга Фрэнсиса Эсмонда нынешней леди Каслвуд, выйдя замуж за ее
кузена. Но так как в настоящее время виконтесса была унижена и несчастна,
супруга Фрэнсиса могла пойти на временное перемирие со своим давнишним
врагом и даже явить сострадание к отвергнутой возлюбленной своего мужа.
Поэтому маленькой Беатрисе - так звали девочку - часто дозволялось навещать
заключенную виконтессу, которая, поскольку дело касалось девочки и ее отца,
решилась смягчить свой гнев против младшей ветви рода Эсмондов. В это самое
время найдены были письма полковника, о которых говорилось выше, и
содержание их стало известно Королевскому совету, вследствие чего положение
Фрэнсиса Эсмонда значительно упрочилось: всякие сомнения в его верности
новому правительству исчезли, и таким образом он более чем когда-либо мог
быть полезен своей родственнице.
Тогда-то произошло событие, благодаря которому эта леди получила
свободу. Каслвудский замок приобрел нового владельца, а безродный сирота
Гарри Эсмонд - нового великодушного покровителя и друга. Какова бы ни была
тайна, которую хотел поведать мальчику лорд Каслвуд, тому так и не пришлось
ее услышать, ибо после памятного вечера, когда милорд вместе с патером
Холтом уехал из замка, Гарри его больше никогда не видел.
Вот в немногих словах описание того, что случилось с милордом. Найдя
лошадей в установленном месте, милорд и патер Холт направились в Чаттерис,
где нашли себе временный приют у одного из духовных сыновей патера Холта. Но
так как за ними по горячему следу велась погоня и за поимку каждого из них
назначено было изрядное вознаграждение, они сочли за благо разлучиться, и
священник укрылся в известном ему надежном месте, тогда как милорд через
Бристоль направился в Ирландию, где в то время находился король Иаков с
двором и армией. От прибытия милорда последняя не много выиграла; ибо у него
не было ничего, кроме шпаги да нескольких монет в кармане, но король,
невзирая на его плачевное состояние, принял его милостиво, утвердил во вновь
пожалованном титуле маркиза, дал ему полк и обещал в будущем еще более
высокое назначение. Но ни титулом, ни назначением ему уже не суждено было
воспользоваться. В роковом сражении на Бойне милорд был ранен, бежал с поля
(правда, много позднее своего государя, показавшего ему в этом пример),
прятался некоторое время в болотистой местности близ города Трима и, более
ослабев от простуды и лихорадки, причиненных болотной сыростью, нежели от
раны, полученной в бою, тихо скончался. Да будет ему земля пухом! Пишущий
эти строки должен прислушиваться лишь к голосу милосердия, хотя Томас
Каслвуд повинен в двух тяжких прегрешениях перед ним и его близкими: одно из
них он, быть может, искупил бы, если б богу угодно было продлить его жизнь;
другое - бессилен был исправить, хоть должно надеяться, что власть более
высокая, нежели власть священнослужителя, отпустила ему и этот грех. Однако
в земном отпущении грехов ему не было отказано, ибо письмо, извещавшее
миледи о постигшем ее бедствии, написано было неким тримским священником.
Но в те времена письма шли медленно, и посланию доброго пастыря
понадобилось более двух месяцев, чтобы прибыть из Ирландии в Англию, а
прибыв наконец, оно не застало миледи под родным кровом; она в это время
пользовалась гостеприимством короля в Хекстонском замке, и письмо попало в
руки офицера, который командовал стоявшим в Каслвуде отрядом.
Гарри Эсмонд хорошо помнит, как Локвуд принес это письмо на лужайку в
парке, где капитан Уэстбери и лейтенант Трэпт играли в шары, а юный Эсмонд в
беседке читал книгу, время от времени отрываясь, чтоб поглядеть на игру.
- Важные известия для Фрэнка Эсмонда, - сказал капитан Уэстбери. -
Гарри, ты когда-нибудь видел полковника Эсмонда? - И капитан Уэстбери
пытливо посмотрел на мальчика, ожидая его ответа.
Гарри сказал, что видел его один только раз, в Хекстоне на балу.
- И он ничего не говорил тебе?
- Того, что он сказал, я не стану повторять, - ответил Гарри. Ибо ему
шел уже тринадцатый год; он знал позорную тайну своего рождения и не
чувствовал любви к человеку, который, как следовало предполагать, запятнал
честь его матери и его собственную.
- Ты любил лорда Каслвуда?
- Об этом я скажу, когда узнаю свою мать, сэр, - отвечал мальчик, и
глаза его наполнились слезами.
- Кое-что случилось с лордом Каслвудом, - сказал капитан Уэстбери очень
серьезным тоном, - случилось то, что рано или поздно ожидает каждого из нас.
Он умер от раны, которую получил в Воинской битве, сражаясь за короля
Иакова.
- Я рад, что мой господин сражался за правое дело, - сказал мальчик.
- Да, лучше встретить смерть в открытом бою, нежели принять ее на
Тауэр-Хилле, как будет с некоторыми из его друзей, - продолжал мистер
Уэстбери. - Надеюсь, он упомянул тебя в своем завещании или иным образом
позаботился о тебе. В письме сказано, что он поручает unicum filium suum
dilectissimum {Единственного своего возлюбленного сына (лат.).} своей
супруге. Надеюсь, это не все, что он тебе оставил.
Гарри сказал, что не знает. Он полагался на волю неба и судьбы, но
только вдруг почувствовал себя еще более одиноким, чем когда-либо в жизни; и
ночью, лежа без сна в маленькой комнатке, которую занимал по-прежнему, долго
размышлял, мучимый стыдом и горем, о своей странной и печальной участи, - о
человеке, который и был его отцом и не был, о безвестной матери, быть может,
погубленной этим самым человеком, которого лишь про себя, с краской стыда на
щеках, Гарри мог называть именем отца и которого не мог ни любить, ни
почитать. И сердце у него больно сжалось при мысли о том, что, кроме патера
Холта да еще двух-трех солдат - недавних знакомцев, - нет у него друзей в
необъятном мире, где он остался теперь совсем один. Душа мальчика полна была
нежности, и в неприютной темноте своей маленькой комнатки он томился о
ком-нибудь, на кого мог бы излить ее. Генри Эсмонд не забыл и, должно быть,
никогда не забудет все то, о чем он думал и плакал в ту долгую ночь, под
мерный бой башенных часов. Кто он и что он? Зачем он здесь? "Быть может, -
дума...
