Уильям Мейкпис Теккерей. История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим
страница №9
... ни за что не сознаваться, что поводом к дуэлипослужили не одни лишь карты.
- Не люблю дурно отзываться о дворянине, - сказал Уэстбери. - Но будь
лорд Мохэн простого звания, я бы сказал, что по нем давно веревка плачет. Он
играл в кости и путался с женщинами в годы, когда других мальчишек еще
секут; в школе мог утереть нос любому прожженному повесе еще до того, как
вырос в свою полную мерку; и раньше научился владеть рапирой и шпагой -
черту на радость! - чем познакомился с бритвой. Это он задержал разговорами
бедного Билля Маунтфорда в тот вечер, когда скотина Дик Хилл проткнул его
шпагой. Он плохо кончит, этот молодой лорд, попомните мое слово; впрочем,
даже самый плохой конец будет еще слишком хорош для него, - заключил честный
мистер Уэстбери, чье пророчество сбылось двенадцать лет спустя, в тот
роковой день, когда Мохэн пал, увлекая за собой одного из храбрейших и
благороднейших джентльменов Англии.
Итак, через мистера Стиля, передававшего как людские толки, так и
собственные наблюдения, Эсмонд узнавал о жизни своей несчастной госпожи.
Сердце Стиля было из легко воспламеняющегося состава, и он в самых
восторженных выражениях отзывался и о вдове ("этой прекраснейшей из женщин")
и о ее дочери, которая в глазах капитана была еще большим совершенством.
Хотя бледноликая вдова, которую капитан Ричард в пылу поэтического восторга
сравнивал с плачущей Ниобеей, с Сигизмундой, с Бельвидерой в слезах, являла
собой самое прелестное и трогательное зрелище, когда-либо пленявшее его
взоры или сердце, все же зрелое совершенство ее красоты тускнело перед теми
провозвестниками несравненной прелести, которые бравый капитан усматривал в
ее дочери. То была поистине matre pulcra filla pulcrior {Дочь, красою мать
превзошедшая (лат.).}, В часы дежурства в передней принца Стиль сочинял
сонеты в честь матери и дочери. Он мог целыми часами рассказывать о них
Гарри Эсмонду; и надо сказать, что едва ли можно было найти тему для беседы,
способную более заинтересовать злополучного молодого человека, сердце
которого по-прежнему принадлежало этим дамам и который готов был
проникнуться благодарностью ко всякому, кто их любил, или хвалил, или желал
им добра.
Нельзя сказать, чтобы подобная верность была вознаграждена ответной
ласковостью или хоть сколько-нибудь смягчила сердце госпожи, столь
непреклонной теперь, после десяти лет любви и нежной заботы. Бедный молодой
человек, не получив на свое письмо иного ответа, кроме как от Тома Тэшера, и
будучи слишком горд, чтобы писать еще, решился приоткрыть свое сердце Стилю,
незаменимому слушателю для всякого несчастливца, нуждавшегося в поддержке и
дружеском сочувствии, и описал ему (в словах истинно трогательных, ибо они
шли imo pectore {Из глубины груди (лат.).} и заставил честного Дика
проливать обильные слезы) всю свою юность, свое постоянство, свою
беззаветную преданность приютившему его дому, свою любовь к этим людям, как
он лелеял ее и какою лаской за нее платили чуть ли не вчера еще, и, наконец
(насколько это было возможно), причины и обстоятельства, вызвавшие
несчастную ссору, которая сделала из Эсмонда преступника, отбывающего
наказание, и оставила вдовой и сиротами тех, кто был ему дороже всех на
свете. В выражениях, способных тронуть человека, гораздо более
жестокосердного, нежели тот, кого юный Эсмонд избрал своим поверенным, - ибо
сердце самого рассказчика поистине обливалось кровью, когда он их
произносил, - говорил он о том, что произошло в единственную нерадостную
встречу, которой удостоила его госпожа; как покинула его в гневе и едва ли
не с проклятиями на устах та, чьи мысли и слова прежде были всегда
проникнуты кротостью и доброжелательством; как она обвинила его в несчастье,
предотвратить которое он готов был ценою собственной жизни (и точно:
рассказы лорда Мохэна, лорда Уорика и всех прочих участников дуэли, да и
людская молва - по словам Стиля - были тому порукой); он со слезами умолял
мистера Стиля поведать леди Каслвуд о горе ее злополучного родственника и
попытаться смягчить ее суровый гнев. Обезумев от мысли о причиненной ему
несправедливости, еще более невыносимой рядом с тысячью светлых воспоминаний
былой любви и доверия, несчастный провел много томительных дней и бессонных
ночей, в бессильном отчаянии кляня свою жестокую судьбу. Так нежна была
рука, нанесшая ему удар, так добра и чутка душа, заставившая его страдать.
"Уж лучше бы мне признать себя виновным в убийстве, - говорил он, - и
заслужить участь простого разбойника, нежели сносить медленную пытку,
которой подвергла меня моя госпожа".
Хотя повесть Эсмонда и его страстные жалобы и упреки заставили рыдать
внимавшего им Дика, та, чье сердце они предназначены были тронуть, осталась
к ним безучастной. Эсмондов посол воротился к своему бедному молодому другу
смущенный и опечаленный и, войдя в комнату, сделал головою движение, ясно
говорившее, что надежды нет; и, верно, самый жалкий преступник в Ньюгетской
тюрьме, приговоренный к смерти и с трепетом ожидающий помилования, не
испытал мук более тяжких, нежели мистер Эсмонд, осужденный безвинно.
Как то было условлено менаду узником и его ходатаем, мистер Стиль
направился в дом старой виконтессы, в Челси, где, по слухам, находилась
вдова и сироты, явился, к миледи Каслвуд и выступил в защиту ее злополучного
родича.
- И мне кажется, я был достаточно красноречив, мой мальчик, - сказал
мистер Стиль, - ибо кто же не обретет в себе красноречия, защищая столь
правое дело перед лицом столь прекрасного судьи. Я не застал прелестной
Беатрисы (без сомнения, ее прославленная флорентийская тезка не была и
вполовину так хороша), в комнате находился только молодой виконт и с ним
лорд Черчилль, старший сын лорда Мальборо. Однако эти молодые джентльмены
вскоре отправились в сад, и через окно мне было видно, как они наскакивали
друг на друга с длинными палками в руках, изображая рыцарский турнир (юность
нечувствительна к горю, и я помню, как сам я бил в барабан у гроба моего
отца). Миледи виконтесса взглянула в окно на игравших мальчиков и сказала:
"Вот видите, сэр, детей учат играть орудием смерти и из убийства делать
забаву!" И, произнося эти слова, она была столь прелестна и показалась мне
таким грустным и прекрасным воплощением доктрины, коей скромным
проповедником я являюсь, что, не посвяти я своего "Христианского героя"
(кстати, я вижу, Гарри, что ты не разрезал его листы. Уверяю тебя, это
высоконравственное поучение, хоть, может быть, проповедник не всегда может
подкрепить его собственным примером), - так вот я хочу сказать, не посвяти я
эту книжицу лорду Катсу, я просил бы о разрешении поместить имя ее милости
на заглавном листе. Признаюсь тебе, Гарри, я никогда не видел глаз подобной
синевы. Цвет ее лица напоминает лепестки розы, у нее удивительно изящный
изгиб запястья, а руки в ямочках, и я готов поклясться...
- Вы пришли, чтобы рассказывать мне о ямочках на руках миледи? - с
горечью перебил его Эсмонд.
- Горе красивой женщины в моих глазах всегда удваивает ее прелесть, -
сказал бедный капитан, по правде сказать, частенько бывавший в таком
состоянии, когда в, глазах начинает двоиться; но все же тут ему поневоле
пришлось вернуться к прерванной нити своего повествования. - Я приступил к
делу, - сказал мистер Стиль, - и рассказал твоей госпоже то, о чем известно
всему свету и что признается даже противной стороной: что ты пытался встать
между обоими лордами и принять на себя ссору, затеянную твоим покровителем.
Я пересказал ей всеобщие похвалы твоему рыцарскому духу, и особо мнение
лорда Мохэна по этому поводу. Мне казалось, что вдова слушает с интересом, и
ее глаза - никогда не видал такой синевы, Гарри! - раз или два устремлялись
прямо на меня. Но, дав поговорить некоторое время об этом предмете, она
вдруг прервала меня горестным воплем. "Великий боже! - воскликнула она. -
Как бы я хотела, сэр, никогда не слышать этих слов "рыцарский дух",
произнесенных вами, никогда не знать, что они означают. Если б мир не знал
этих слов, быть может, милорд и сейчас был бы с нами, мой дом не покинуло бы
счастье, у моего сына был бы отец. То, что вы, мужчины, зовете "рыцарским
духом", вошло в мой дом и увлекло моего супруга навстречу беспощадной шпаге
убийцы. Нехорошо, сэр, говорить такие слова христианке, обездоленной матери
двух сирот, чья жизнь текла мирно в счастливо, покуда не вмешался в нее свет
- безнравственный, безбожный свет, где принято проливать кровь невинного, а
виновного отпускать на все четыре стороны".
- Когда удрученная леди произносила эти слова, - говорил Дик Стиль, -
казалось, она была более полна гнева, нежели горя. "Справедливость! -
страстно воскликнула она, и глаза и щеки у нее запылали. - Какою
справедливостью вознаградит свет вдову за утрату мужа, детей за гибель отца?
А ведь злодей, совершивший убийство, не понес даже наказания. Совесть! Какая
может быть совесть у того, кто способен вкрасться к другу в дом, нашептывать
лживые, оскорбительные речи женщине, которая не сделала ему ничего дурного,
и пронзить шпагой благородное сердце, доверившееся ему? Лорд - лорд Злодей,
лорд Подлец, лорд Убийца - предстает перед судом своих равных, и они, лишь
слегка пожурив его, снова отпускают в свет преследовать женщин похотью и
коварством и убивать доверчивых и гостеприимных друзей. В тот самый день,
когда лорд - лорд Убийца (я никогда не произнесу его имени) - получил
свободу, на Тайберне казнили женщину, укравшую фунт мяса в лавке. А вот
жизнь друга вли честь женщины можно похитить, не опасаясь кары! Я беру своих
детей, бросаюсь к подножию трона и на коленях умоляю о возмездии, - и король
отказывает мне. Король! Для меня он не король и никогда не будет им. Он сам
похитил трон у своего отца, законного короля - и это сошло ему с рук, как
всем, кто силен!"
- Тут я решил заговорить о тебе, - продолжал мистер Стиль, - и возразил
ей такими словами: "Сударыня, есть все же один человек, который готов был
грудью защитить вашего супруга от шпаги милорда Мохэна. Ваш бедный молодой
кузен, Гарри Эсмонд, говорил мне, что он пытался отвести ссору на себя".
"Так, значит, это он прислал вас ко мне? - спросила леди (так продолжал
свой рассказ мистер Стиль), поднимаясь со своего места и принимая строгий и
величественный вид. - Я полагала, что вы явились по поручению принцессы. Я
была у мистера Эсмонда в тюрьме и простилась с ним. Он принес несчастье
моему дому. Лучше бы ему никогда не входить туда".
"Сударыня, сударыня, его не за что осуждать", - возразил я.
"Разве вы слышали от меня слова осуждения, сэр? - спросила вдова. -
Если это он послал вас, скажите ему, что я, - лицо ее было теперь очень
бледно, и голос то и дело прерывался, - что я испрашивала совета там, где
никому нет отказа, и что мое решение - расстаться с ним и никогда более не
видеться. Наша встреча в тюрьме была последней, по крайней мере, на долгие
годы. Быть может, когда-нибудь, много лет спустя, - когда слезами? молитвами
и раскаянием очистятся наши грешные души и нам будет даровано прощение, мы
встретимся снова, но не ранее. Я не в силах видеть его после того, что
произошло. Пусть он будет счастлив, сэр, но пусть он будет счастлив вдали от
нас; и если он действительно питает к нам туте чувства, о которых он
говорит, я прошу, чтобы он доказал это, подчинившись моему желанию".
"Ваш суровый приговор, сударыня, разобьет сердце моему молодому другу",
- сказал мистер Стиль.
- Леди покачала головой, - продолжал добрый капитан. - "Сердца молодых
людей не так устроены, мистер Стиль, - возразила она. - Мистер Эсмонд найдет
себе других... других друзей. Хозяйка этого дома очень переменилась к сыну
покойного лорда, - прибавила она, покраснев, - и обещала мне... то есть
вообще обещала, что позаботится о его судьбе. Каслвуд же, после того
страшного злодеяния, никогда больше не будет для него родным домом - во
всяком случае, покуда я живу там. Он также не должен писать мне, разве
только... нет, он не должен писать мне и никогда больше меня не увидит. Вы
можете передать ему мой прощальный... Тсс! сюда идет моя дочь, при ней ни
слова об этом".
- Тут в комнату вошла прекрасная Беатриса, вернувшаяся с реки; щеки ее
цвели здоровьем, и в траурной одежде она казалась еще свежее и прелестнее.
Миледи виконтесса сказала:
"Беатриса, это мистер Стиль, приближенный его королевского высочества.
Когда мы увидим вашу новую комедию, мистер Стиль?" - Кстати, Гарри, я
надеюсь, к премьере ты уже будешь на свободе.
Чувствительный капитан закончил свою печальную повесть такими словами:
- Признаюсь, красота filia pulcrior заставила меня позабыть pulcram
matrem; но дорогою, когда я мысленно вновь представил себе обеих, величавая
грусть и неповторимое изящество последней одержали верх, и я пришел к
убеждению, что все же матрона прекраснее девы.
Нашим узникам недурно жилось в Ньюгете, где они содержались в условиях,
весьма отличных от тех, которыми приходилось довольствоваться несчастным
арестантам (впоследствии Эсмонд не раз испытал чувство стыда, вспоминая о
своем равнодушии к их жалкой участи, их веселью, более страшному, чем горе,
их проклятиям и богохульствам, и усматривая из этого, сколь себялюбивым
сделало его за время пребывания в тюрьме собственное несчастье и насколько
он был поглощен мыслями о нем); впрочем, если трем джентльменам недурно
жилось на попечении смотрителя Ньюгетской тюрьмы, то это потому, что они и
платили недурно, и надо сказать, что в самом дорогом заведении, в самой
модной таверне не ухитрились бы составить счет длиннее того, что нам
подавался в гостинице "Кандальный Замок" - по прозвищу, данному полковником
Уэстбери. Мы занимали три комнаты, приходившиеся над воротами тюрьмы, во
втором этаже, с окнами на Ньюгет-стрит в сторону Чипсайда и собора св.
Павла. И нам разрешалось гулять по крыше, откуда мы могли видеть Смитфилд и
Приют для мальчиков, сады и Картезианскую школу, где, как помнилось Гарри
Эсмонду, обучались некогда его друг Том Тэшер и Ученый Дик.
Гарри и думать не мог бы о том, чтобы платить свою долю по солидному
счету, который хозяин наш каждую неделю представлял своим постояльцам: ведь
в роковую ночь перед дуэлью, когда джентльмены уселись за карты, у него не
нашлось и десяти золотых, чтобы вступить в игру. Но когда он еще лежал
больным в Гэйт-Хаус, вскоре после посещения леди Каслвуд и за несколько дней
до суда, туда явился некто в оранжевой с синим галуном ливрее, какую носили
слуги каслвудского дома, и вручил привратнику запечатанный пакет для мистера
Эсмонда, в котором оказалось двадцать гиней и письмо, гласившее, что для
него нанят адвокат и что как только ему понадобятся еще деньги, они ему
будут присланы.
То было довольно странное послание для столь ученой особы, какою была
или называла себя вдовствующая виконтесса Каслвуд, написанное тем варварским
французским языком, которым пользовались в своей переписке не только она, но
и многие другие знатные дамы ее времени, хотя бы герцогиня Портсмутская.
Надо сказать, что искусство правописания не было в ходу среди светского
общества тех лет, и письма герцога Мальборо показывают, что он, например,
ограничился весьма отдаленным знакомством с этим разделом грамматики.
"Mong Coussin, - писала вдовствующая виконтесса, - je scay que vous
vous etes bravement batew et grievement blessay du coste de feu M. le
Vicomte. M. le Compte de Varique ne se playt qua parlay de vous: M. de Moon
aucy. Il di que vous ayay voulew vous bastre avecque luy - que vous estes
plus fort que luy sur l'ayscrimme - quil'y a surtout certaine Botte que vous
scavay quil n'a jammay sceu pariay: et que c'en eut ete fay de luy si
vouseluy vous vous fussiay battews ansamb. Aincy ce pauv Vicompte est mort.
Mort et peutayt... Mon coussin, mon coussin l jay dans la tayste que vous
n'estes quung pety Monst - angcy que les Esmonds ong tousjours este. La
veuve est chay moy. J'ay recuully cet' pauve famme. Elle est furieuse cont
vous, allans tous les jours chercher le Roy (d'icy) demandant a gran cri
revanche pour son Mary. Elle ne 'veux voyre ni entende parlay de vous :
pourtant elle ne fay qu'en parlay milfoy par jour. Quand vous seray hor
prison venay me voyre. J'auray seing de vous. Si cette petite Prude veut se
defaire de song pety Monste (Helas je craing quil ne soy trotar !) je m'en
chargeray. J'ay encor quelque interay et quelques escus de costay.
La Veuve se raccommode avec Miladi Marlboro qui est tout puicante
avecque la Reine Anne. Cet dam senteraysent pour la petite prude; qui
pourctant a un fi du mesme asge que vous savay.
En sortant de prisong venez icy. Je ne puy vous recevoir chaymoy a
cause des mechansetes du monde, may pre du moy vous aurez logement.
Isabelle Vicomptesse d'Esmond" {*}.
{* "Кузен, я знаю, что вы храбро дрались на стороне покойного г-на
виконта и были серьезно ранены. Г-н граф Уорик только и говорит что о вас; и
г-н Мохэн тоже. Он говорит, что вы хотели драться с ним, что вы лучше его
владеете шпагой, что вы, в частности, знаете один удар, который ему никогда
не удавалось отпарировать, и что, если б вы с ним дрались, ему пришел бы
конец. Итак, этот бедный виконт умер. Умер и, может быть... Кузен, кузен!
Мне приходит в голову, что вы просто маленькое чудовище, как и все Эсмонды.
Вдова у меня. Я приютила эту бедную женщину. Она страшно сердита на вас,
каждый день ездит к королю (здешнему) и с громкими криками требует отмщения
за своего мужа. Она не хочет вас видеть и не хочет ничего слышать о вас;
однако сама заговаривает о вас тысячу раз на день. Когда выйдете из тюрьмы,
приходите навестить меня. Я позабочусь о вас. Если маленькая недотрога
захочет отделаться от своего маленького чудовища (увы! боюсь, что уже
поздно!), я возьму это на себя. У меня уже отложено несколько экю и немного
ценных бумаг.
Вдова помирилась с миледи Мальборо, которая пользуется большим влиянием
на королеву Анну. Эти дамы принимают участие в маленькой недотроге, у
которой, впрочем, сын одних лет вы знаете с кем.
Когда выйдете из тюрьмы, приходите ко мне. Я не могу поселить вас у
себя из-за злых языков. Но вам найдут помещение поблизости.
Иаабелла виконтесса Эсмонд". (испорч. франц.).}
Маркиза Эсмонд - так иногда величала себя старая леди на основании
патента, данного покойным королем Иаковом отцу Гарри Эсмонда: и по этому
поводу она носила платье со шлейфом, который поддерживала жена дворянина,
пила из чаши с крышкой и восседала на кресле, покрытом сукном с бахромой.
Тот, кому ровесником приходился маленький Фрэнсис (которого отныне мы
будем называть виконтом Каслвудом), был его королевское высочество, принц
Уэльский, родившийся в том же году и месяце, что и Фрэнк, и только что
провозглашенный в Сен-Жермене королем Великобритании, Франции и Ирландии.
Глава III
Я становлюсь под знамена королевы и вступаю в полк Квина
Слуга в оранжевой ливрее с синим галуном и выпушкой дожидался Эсмонда у
ворот тюрьмы и, подхватив тощий багаж молодого человека, повел его из
постылого Ньюгета ж берегу Темзы, где они окликнули лодочника и по реке
отправились в Челси. Никогда еще, казалось Эсмонду, солнце не светило так
ярко, никогда еще воздух не был так опьяняюще свеж. Сады Темпла, когда они
проезжали мимо, показались ему похожими на сады Эдема, и все вокруг -
набережные, верфи, береговые строения, Сомерсет-Хаус, Вестминстер (где
только еще начинали строить новый мост), сверкающая гладь Темзы, по которой
деловито сновали лодки и баржи, - наполнило его сердце радостью и
ликованием; да и мог ли при виде столь прекрасного зрелища почувствовать
иное недавний узник, для которого черные мысли еще сгущали мрак заключения.
Наконец они приблизились к хорошенькой деревушке Челси, где было много
красивых загородных домов, принадлежавших знати, и вскоре завидели впереди
дом миледи виконтессы - веселый, вновь отстроенный дом в ряду, выходившем на
набережную, с тенистым садом позади и отличным видом на Сэррей и Кенсингтон,
где находился благородный старинный замок лорда Уорика, былого противника
Гарри.
Здесь, в гостиной миледи, Гарри вновь увидел некоторые картины, прежде
висевшие в Каслвуде и увезенные виконтессой после смерти ее супруга, отца
Гарри. Особо, на почетном месте, красовался писанный сэром Питером Лели
портрет досточтимой госпожи Изабеллы Эсмонд в виде Дианы, в желтом атласе, с
луком в руках и полумесяцем во лбу, окруженной резвящимися псами. Он был
писан в те времена, когда, если верить молве, венценосные Эндимионы
пользовались милостями девственной охотницы; а так как богини вечно юны, то
и эта до дня своей смерти была уверена, что ничуть не постарела и что
сходство ее с портретом остается неизменным.
Камердинер, совмещавший немало других обязанностей в скромном домашнем
обиходе ее милости, провел Эсмонда в комнату миледи, и после подобающей
паузы пожилая богиня Диана соизволила предстать перед молодым человеком.
Арапчонок, одетый турком, в красных башмаках и серебряном ошейнике, на
котором был выгравирован герб Эсмондов, открывал шествие, неся подушку
миледи; за ним следовала камеристка, небольшая свора спаниелей с веселым
лаем вприпрыжку бежала впереди высокородной охотницы; и вот, наконец, она
сама, "источая благоуханье". Эсмонду с детства запомнился этот пряный запах
мускуса, исходивший всегда от его мачехи (он был вправе называть ее так),
Подобно тому, как небо все ярче и ярче алеет перед закаток солнца, так и
щеки миледи виконтессы на склоне лет рдели все более живым румянцем. На лице
ее лежал густой слой киновари, которая казалась еще краснее от соседства
оттенявших ее белил. Она носила локоны по моде времен короля Карла (в
царствование Вильгельма прически дам напоминали башни Кибелы). В глубине
этого удивительного сооружения из красок, притираний и помад поблескивали ее
глаза. Такова была миледи виконтесса, вдова Эсмондова отца.
Он приветствовал ее глубоким поклоном, какого требовали ее достоинства
и родственная близость, затем с величайшей торжественностью шагнул вперед и
поцеловал руку, на трясущихся пальцах которой сверкала дюжина колец,
вспомнив, как он сам трясся, бывало, при виде этой трясущейся руки.
"Маркиза! - произнес он, опускаясь на одно колено. - Смею ли я коснуться не
только руки вашей?" Ибо хотя причудливое зрелище, которое являла собой
старуха, невольно вызывало в молодом человеке желание расхохотаться, он все
же испытывал к ней искреннее родственное расположение. Она была вдовой его
отца и дочерью его деда. Она терпела его в былое время, а ныне была
по-своему добра к нему. И теперь, когда темная полоса в гербе более не
смущала мыслей Эсмонда и тайное чувство позора перестало тяготить его, ему
приятно было чувствовать и признавать семейные узы и, гордясь, быть может,
втайне своею жертвой, лелеять мысль о том, что истинный глава дома - он,
Эсмонд, и лишь собственное великодушие мешает ему открыто заявить о своих
правах.
Во всяком случае, в ту минуту, когда, склонившись над смертным одром
своего злополучного покровителя, он услышал из его уст эту тайну, у него
явилось ощущение независимости, которого он никогда не испытывал ранее и
которое с тех пор не покидало его. И теперь он назвал свою старуху тетку
маркизой, но сделал это с величественным видом, с каким только сам маркиз
Эсмонд мог так обратиться к ней.
Прочла ли она в глазах молодого человека, - теперь уже не опускавшихся
перед ее взглядом, давно утратившим былую властность, - что он узнал или
заподозрил тайну своего рождения? Перемена в его обращении заставила ее
вздрогнуть; и в самом деле, он теперь очень мало походил на кембриджского
студента, который посетил ее два года назад и которому она выслала на
прощание пять гиней через камердинера. Она внимательно оглядела его, потом
затряслась, быть может, несколько сильнее обычного, и испуганным голосом
сказала:
- Здравствуйте, кузен.
У него было, как мы уже говорили, совсем другое решение, именно - всю
жизнь прожить так, словно тайна его рождения ему неизвестна, но тут он
внезапно и вполне законно передумал. Он попросил миледи отпустить своих
приближенных и, как только они остались наедине, сказал ей:
- Уж если на то пошло, сударыня, то хотя бы "здравствуйте, племянник".
Великое зло было причинено мне, и вам, и бедной моей матери, которой ныне
нет в живых.
- Бог свидетель, я в этом неповинна! - воскликнула она, сразу выдавая
себя. - Всему виною ваш распутный отец, это он...
- Это он навлек позор на нашу семью, - сказал мистер Эсмонд. - Я все
это знаю. Я никого не хочу тревожить. Те, кто сейчас носят титул, - мои
благодетели, нежно мною любимые и никогда не думавшие причинить мне зло.
Покойный лорд, мой дорогой покровитель, узнал истину лишь за несколько
месяцев до своей смерти, когда патер Холт открыл ему ее.
- Негодяй! Он нарушил тайну исповеди! Он нарушил тайну исповеди! -
вскричала вдовствующая виконтесса.
- Это неверно. Он знал об этом и помимо исповеди, - отвечал мистер
Эсмонд. - Мой отец, будучи ранен на войне, обо всем рассказал
священнику-французу, скрывавшемуся после битвы, и еще другому священнику, в
доме которого он умер. Этот джентльмен не помышлял о том, чтобы разгласить
тайну, покуда не встретился в Сент-Омере с патером Холтом. Последний же
молчал о ней, имея в виду собственные цели, а кроме того, желая прежде
удостовериться, жива ли моя бедная мать. Она умерла много лет назад; так
сказал мне в свой смертный час мой бедный покровитель; и я не сомневаюсь в
истине его слов. Не знаю даже, мог ли бы я доказать законность брака. Но
если бы и мог, я не стал бы этого делать. Я не намерен обесславить наше имя
и сделать несчастными тех, кого люблю по-прежнему, как бы жестоко они со
мной ни обошлись! Верьте мне, сударыня, сын не усугубит зла, которое вам
причинил отец. Оставайтесь его вдовою и не отказывайте мне в своем
расположении. Вот все, о чем я прошу вас; и больше никогда не будем касаться
этого предмета.
- Mais vous etes un noble jeune homme! {Но вы благородный молодой
человек! (франц.).} - воскликнула миледи, переходя, как всегда в минуты
волнения, на французский язык.
- Noblesse oblige {Благородство обязывает (франц.).}, - ответил мистер
Эсмонд, отвешивая ей низкий поклон. - Еще живы те, кому за их любовь и ласку
я не раз охотно обещал отдать жизнь свою. Неужели же мне теперь сделаться им
врагом и затеять с ними тяжбу из-за титула? Не все ли равно, кто носит его?
Так или иначе он остается в семье.
- Что в ней есть такого, в этой маленькой недотроге, что заставляет
мужчин так raffoler d'elle! {Быть без ума от нее (франц.).} - вскричала
вдовствующая виконтесса. - Целый месяц она жила здесь, осаждая жалобами
короля. Она миловидна и хорошо сохранилась, но у нее нет того, что
называется bel air {Осанка (франц.).}. При дворе его величества короля все
мужчины восхищались ею, а меж тем это была тогда просто восковая куколка.
Сейчас она лучше и кажется сестрою своей дочери; но заслуживает ли она столь
неумеренных похвал? Мистер Стиль, будучи на дежурстве при особе принца
Георга, увидел ее, когда она с обоими детьми направлялась в Кенсингтон, и
посвятил ей стихи, в которых обещает носить ее цвета и отныне одеваться
только в черное. Мистер Конгрив говорит, что напишет "Скорбящую вдову",
которая затмит его "Скорбящую невесту". Леди Мальборо, - хотя мужья их
враждовали и даже дрались, когда этот негодяй Черчилль изменил королю (за
что его следовало повесить), - тоже влюбилась в нашу вдовушку и оскорбила
меня в моем собственном доме, заявив, что приехала не к старой вдове, а к
молодой виконтессе. Маленького Каслвуда с маленьким лордом Черчиллем водой
не разольешь, и они уже несколько раз по-братски оттузили друг друга. А
распутник Мохэн, вернувшись в прошлом году из деревни, где он раскопал это
сокровище, бредил ею целую зиму, сравнивая ее с бисером, который мечут перед
свиньями, и в конце концов убил бедного дуралея Фрэнка. Ведь это из-за нее
они поссорились. Я отлично знаю, что из-за нее. Признайтесь-ка, племянник,
было между нею и Мохэном что-нибудь? Ну, скажите же: было или нет? Уж про
вас самого я и не спрашиваю.
Мистер Эсмонд весь вспыхнул.
- Миледи чиста, как святые на небесах, сударыня! - вскричал он.
- Э, mon neveu! {Племянник (франц.).} Многие святые оттого и попали на
небеса, что им было что замаливать там. Вижу, вы не умнее других и без
памяти влюблены в нее.
- Поистине, я всегда любил и почитал ее превыше всего на свете, -
отвечал Эсмонд. - И я не стыжусь этого.
- А между тем она выставила вас за дверь - отдала приход этому
отвратительному поросенку, сыну старой свиньи Тэшера, и говорит, что больше
не пустит вас к себе на глаза. Все вы таковы, monsieur mon neveu. Когда я
была молода, из-за меня состоялось, наверно, не менее тысячи дуэлей. А когда
бедный мсье де Суши бросился в канал в Брюгге из-за того, что я отдала танец
графу Спрингбоку, - я не могла выжать из себя ни слезинки и танцевала до
пяти часов утра. Это было на балу у графа, нет, что я говорю, у лорда
Ормонда, а его величество оказал мне честь тем, что всю ночь напролет
танцевал только со мной. Но как же вы выросли! Вот у вас есть bel air. Вы
брюнет. Все наши Эсмонды брюнеты. А у маленькой недотроги сын блондин;
вылитый отец, тот тоже был блондин - и дурак. Вы были порядочным уродцем,
когда вас привезли в Каслвуд, - одни глаза на лице, ни дать ни взять,
вороненок. Мы хотели сделать из вас священника. Этот ужасный Холт - как он,
бывало, пугал меня, когда мне случалось захворать! То ли дело мой новый
духовник abbe {Аббат (франц.).} Дульет - премилый человек. По пятницам мы
соблюдаем пост. Мой повар - человек весьма благочестивый и набожный. Вы ведь
тоже наш, не так ли? А верно ли, что принц Оранский очень болен?
Такою беспечной болтовней занимала старая виконтесса мистера Эсмонда,
которого совсем сбила с толку подобная словоохотливость, сменившая былое
высокомерие. Но она вдруг прониклась к нему расположением - в той мере, в
какой была способна на это, - да к тому же, пожалуй, несколько побаивалась
его; и теперь, молодым человеком, он чувствовал себя с нею настолько же
непринужденно, насколько мальчиком был робок и молчалив. Она сдержала данное
обещание. Она ввела его в свое общество, довольно многочисленное, которое,
разумеется, состояло из приверженцев короля Иакова, так что за ее карточными
столами плелось немало интриг. Она представила мистера Эсмонда, как своего
родственника, многим выдающимся особам; она довольно щедро снабжала его
деньгами, которые совесть не запрещала ему принимать ввиду связывавших их
родственных отношений и тех жертв, которые он принес ради блага семьи. Но он
твердо решил, что никакой женщине более не удастся удержать его у своих
юбок, и, быть может, лелеял уже втайне планы, как ему отличиться и самому
составить себе имя взамен отнятого у него по прихоти судьбы. Недовольство
жизнью школяра с ее мирным однообразием, горький внутренний протест против
рабской зависимости, на которую он обрек себя ради тех, чья непреклонная
суровость заставляла сердце его истекать кровью, беспокойное желание
повидать свет, людей - все это привело его к мысли о военной карьере или
хотя бы об участии в двух-трех походах. Он стал добиваться от своей новой
покровительницы, чтобы она похлопотала о нем, и в один прекрасный день имел
честь быть назначенным в чине прапорщика в стрелковый полк ирландской армии
под командой полковника Квина.
Не прошло и трех недель после назначения мистера Эсмонда, как
несчастный случай прервал жизнь короля Вильгельма, лишив Англию величайшего,
мудрейшего, отважнейшего и самого милосердного государя, какого она
когда-либо знала. Если еще при жизни этого великого монарха у противной
партии в обычае было порочить его славу, то радость, проявленная его врагами
в Англии и в Европе при известии о его кончине, свидетельствуют о том
страхе, который он всем им внушал. Как ни молод был Эсмонд, у него хватило
ума (да и великодушия тоже) возмутиться нескромным ликованием лондонских
сторонников короля Иакова после смерти этого славного монарха, этого
непобедимого полководца, этого мудрого и умеренного правителя. Как уже
говорилось выше, верность изгнанному королю и его дому была традицией в
семействе, к которому принадлежал мистер Эсмонд. Все надежды, склонности,
воспоминания и предрассудки вдовы его отца были связаны с королем Иаковом, и
едва ли нашелся бы другой заговорщик, который столь же шумно защищал бы
права короля и поносил его противников за карточным столом или чашкою чая.
Дом ее милости кишел церковниками, переодетыми и непереодетыми, сплетниками
из Сен-Жермена и поставщиками последних версальских новостей - вплоть до
точных сведений о составе и численности ближайшей экспедиции, снаряжаемой
французским королем из Дюнкерка на погибель принцу Оранскому, его армии и
его двору. В этом доме она принимала герцога Бервика, когда он был в Лондоне
в девяносто шестом году. Она сохранила бокал, из которого он пил тогда, и
поклялась не употреблять его до того счастливого дня, когда можно будет
выпить из него за здоровье короля Иакова Третьего в честь его возвращения на
родину; у нее хранились также разные сувениры королевы и реликвии
короля-праведника, который, если верить слухам, не всегда был праведником,
поскольку дело касалось ее, а также и многих других. Она верила в чудеса,
свершавшиеся у его могилы, и могла рассказать сотню доподлинных случаев
чудесного исцеления с помощью четок благословенного короля, амулетов,
которые он носил, локонов его волос и всякой всячины. Эсмонду запомнились
десятки удивительнейших историй, слышанных им от легковерной старухи. Тут
был и епископ Отэнский, излечившийся от болезни, которая мучила его сорок
лет и сразу прошла, как только он отслужил мессу за упокой души короля. Тут
были и мсье Марэ, хирург из Оверни, разбитый параличом на обе ноги и
исцеленный по молитве короля. Тут был и Филипп Питет, бенедиктинский монах,
страдавший приступами кашля, от которого он так бы и погиб, если б не
обратился к помощи неба, призывая в заступники благословенного короля, после
чего его тут же прошиб обильный пот и он совершенно выздоровел. И была тут
жена мсье Лепервье, учителя танцев при дворе герцога Саксен-Готского,
полностью исцелившаяся от ревматизма благодаря предстательству короля, -
чудо, в котором не должно сомневаться, так как пользовавший ее врач и его
помощник под присягой подтвердили, что не были ни в какой мере причастны к
ее излечению. Всем этим россказням и сотням им подобных мистер Эсмонд волен
был верить или не верить. Его престарелая родственница проглатывала их все
без разбора.
У сторонников Высокой церкви не в почете были эти легенды. Но они
считали, что честь и справедливость обязывают их сохранять верность
низложенному королю; и едва ли у царственных изгнанников нашелся бы более
горячий приверженец, нежели добросердечная госпожа, в доме которой вырос
Эсмонд. Она пользовалась влиянием на мужа, быть может, большим, нежели
подозревал сам милорд, который хоть и нарушал подчас супружескую верность,
но, тем не менее, весьма высоко ставил свою жену и, не будучи склонен
утруждать себя размышлениями, охотно принимал те взгляды, которые она
внушала ему.
Для женщины с таким простым и верным сердцем служение иному государю,
кроме одного, законного, было немыслимым делом. Переход на сторону короля
Вильгельма в корыстных целях показался бы ей чудовищным лицемерием и
вероломством. Ее взыскательная совесть так же мало могла примириться с этим,
как с воровством, подлогом или иным низким поступком. Лорда Каслвуда без
особого труда можно было бы перетянуть на противную сторону, но жену его -
никогда, и он препоручил ей свою совесть в этом случае, как и во многих
других, если только соблазн был не слишком велик. Что же до Эсмонда, то
именно в чувстве любви и благодарности к миледи, в той беззаветной
преданности ей, которая красной нитью прошла через его юные годы, следует
искать причину, заставившую молодого человека принять и этот и многие другие
символы веры, преподанные ему его благодетельницей. Будь она вигом, он стал
бы вигом тоже; последуй она учению мистера Фокса и сделайся квакершей, он,
без сомнения, отказался бы от парика и кружевных манжет и предал проклятию
шпагу, узорный камзол и чулки с золотым шитьем. В повседневных
университетских спорах, где весьма сказывались партийные распри, Эсмонд
сразу прослыл якобитом, и столько же из тщеславия, сколько из искреннего
чувства отдал свои симпатии тому, чью сторону держало его семейство.
Почти все духовенство страны и более половины прочего ее населения
держало эту сторону. Нет в мире народа, у которого верноподданнические
чувства были бы развиты сильнее, чем у нас; мы чтим своих королей и
сохраняем верность им даже после того, как они давно уже нас предали.
Всякий, кто проследит историю Стюартов, диву дастся, видя, как они сами
швырялись короной, как упускали случай за случаем, какие сокровища
преданности растрачивали попусту и с каким роковым упорством добивались
собственной гибели. Никто не имел более верных слуг, чем они; никто менее их
не умел пользоваться благоприятной минутой и не было у них врагов опаснее,
нежели они сами {*}.
{* Странно, как смертные люди за все
нас, богов, обвиняют!
Зло от нас, утверждают они; но не слишком
ли часто
Гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают
безумством?}
Когда на престол взошла принцесса Анна, усталый народ облегченно
вздохнул, радуясь передышке после всех войн, распрей и заговоров и
возможности в лице принцессы королевской крови примирить интересы партий,
между которыми была поделена страна. Тори могли служить ей с чистой
совестью; и в то же время, сама принадлежа к тори, она представляла
торжество стремлений вигов. Английскому народу, требовавшему от своих
государей привязанности к родному семейству, приятно было думать, что
принцесса верна своему; и вплоть до последнего дня и часа ее царствования
можно было надеяться, что британская корона перейдет к королю Иакову
Третьему, как оно и было бы, если б не роковая незадачливость,
унаследованная им от предков вместе с притязаниями на эту корону. Но он
никогда не умел ни выждать благоприятного случая, ни воспользоваться им,
если он представлялся. Он шел напролом, когда нужно было соблюдать
осторожность, и был осторожен, когда следовало рискнуть всем. Его
бездарность хоть кого может привести в бешенство даже и теперь, при
воспоминании о его печальной истории. Не распоряжается ли судьба участью
королей по-иному, нежели участью простых смертных? Похоже, что так, если
судить по истории этого королевского рода, ради которого так беззаветно и
так бесплодно пролито было столько крови, выказано столько верности и
отваги.
Итак, тотчас же после смерти короля по всему городу, от Вестминстера до
Лэдгет-Хилла затрубили герольды, среди всенародного ликования провозглашая
восшествие на престол Анны (дочки уродины Анны Хайд - так называла ее
вдовствующая виконтесса).
На следующей неделе лорд Мальборо получил орден Подвязки и чин
главнокомандующего всеми военными силами ее величества королевы английской.
Это назначение крайне взбесило вдову или, выражаясь ее словами, оскорбило ее
верноподданнические чувства к законному государю. "Принцесса - игрушка в
руках этой отвратительной фурии, которая у меня же в доме осыпала меня
оскорблениями. Что станется со страной, отданной во власть подобной женщины?
- восклицала виконтесса. - А уж этот прожженный плут и изменник милорд
Мальборо кого хочешь продаст, кроме разве своей ведьмы-жены, которой до
смерти боится. Да, когда страна попала в лапы к подобным тварям, хорошего
ждать не приходится".
Такими приветствиями встретила перемену власти Эсмондова родственница,
однако с возвышением упомянутых знаменитых особ, всегда
покровительствовавших людям более скромным, если те имели счастье снискать
их расположение, настали лучшие дни и для одного известного нам семейства,
давно уже в том нуждавшегося. Еще в августе месяце, когда мистер Эсмонд
находился со своим полком в Портсмуте, перед тем как покинуть Англию, и
занят был военными учениями, постигая тайны владения мушкетом и копьем, он
узнал, что для той, кого он некогда называл своей любимой госпожой,
исхлопотали пенсион по ведомству гербовых сборов, а для юной госпожи
Беатрисы - обещание взять ее ко двору. Вот те плоды, которые принесло
наконец пребывание бедной вдовы в Лондоне, - не отмщение врагам ее покойного
мужа, но примирение со старыми друзьями, которые сочувствовали и,
по-видимому, склонны были помочь ей. Что же до товарищей по недавнему
несчастью и тюремному заключению Эсмонда, то полковник Уэстбери находился с
главнокомандующим в Голландии; капитан Макартни отбыл недавно в Портсмут,
где стоял его стрелковый полк в числе других войск, по слухам, готовившихся
к отправке в Испанию под командой его светлости герцога Ормонда; милорд
Уорик воротился домой; а лорд Мохэн, вместо того чтобы понести наказание за
убийство, столько горестей и перемен вызвавшее в семействе Эсмонд,
отправился с блистательным посольством лорда Мэнсфильда ко двору курфюрста
Ганноверского, чтобы передать его высочеству орден Подвязки и любезное
письмо от королевы.
Глава IV
Обозрение предыдущего
Те проблески света, которым озарил его туманное прошлое несвязный
рассказ бедного лорда, мучимого раскаянием и изнемогающего в предсмертных
муках, позволили мистеру Эсмонду заключить, что мать его давно умерла и
потому вопрос о ней, о защите ее чести, поруганной бросившим ее супругом, не
мог влиять на решение сына отстаивать или скрыть от мира свои законные
права. Из торопливых признаний милорда явствовало, что истинные
обстоятельства дела стали ему известны лишь два года назад, когда мистер
Холт приехал к нему в Каслвуд и пытался вовлечь его в один из тех
бесчисленных заговоров, которые составлялись тайными вождями якобитов с
целью лишить принца Оранского жизни или трона; заговоров, столь похожих на
сговор простых убийц, столь подлых в выборе средств и преступных по цели,
что поистине наш народ с полным правом отступился от злополучного рода, не
умевшего защитить свои права иначе, как с помощью предательства, с помощью
темных интриг и недостойных пособников. Против короля Вильгельма замышлялись
действия не более почтенные, нежели разбойничьи засады на большой дороге.
Позорно сознавать, что великий монарх, наследник великих и священных прав и
защитник великого дела, погряз в мерзости измен и покушений, о чем
свидетельствуют грамоты и правомочия за собственноручной подписью
злосчастного короля Иакова, раздававшиеся его сторонниками в Англии. Что на
их языке называлось подготовкой к войне, было на самом деле не более, как
подстрекательством к убийству. Благородный Оранский принц одним
величественным движением разрывал слабые сети заговоров, которыми пытались
опутать его враги; казалось; их подлые кинжалы ломаются о его бесстрашную
решимость. После смерти короля Иакова королева и ее друзья в Сен-Жермене -
большею частью священники и женщины - продолжали интриговать, теперь уже в
пользу молодого принца Иакова Третьего, как его звали во Франции и в кругах
английских приверженцев (этот принц, или, иначе, шевалье де Сен-Жорж,
родился в один год с питомцем Эсмонда, Фрэнком, сыном милорда виконта), и
делам принца, которыми заправляли священники и женщины, присуще было все то,
чего можно ожидать от священников и женщин: коварство, жестокость,
беспомощность и заведомая обреченность на неуспех. Из истории иезуитов можно
вывести поучительнейшую, на мой взгляд, мораль: с величайшим умом,
хитростью, трудолюбием и проворством возводят они здание интриг, но час
настает, и взрыв народного гнева разрушает непрочную постройку, и трусливый
враг бежит со всех ног. Мистер Свифт отлично описал эту страсть к интригам,
эту любовь к скрытничанью, лжи и клевете, которая свойственна слабым
человечкам, прихлебателям слабых владык. В их природе - ненавидеть сильных и
завидовать им, а завидуя, составлять против них заговоры; и дела у
заговорщиков идут хорошо, и все сулит гибель намеченной жертве; но в один
прекрасный день Гулливер встает на ноги, стряхивает облепившую его злобную
мелюзгу и невредимый уходит прочь. Да, ирландские солдаты вправе были
сказать после Войны: "Поменяемся королями и тогда посмотрим, кто кого". В
самом деле, то была неравная борьба. Где было слабому, маленькому человечку,
пляшущему под дудку священников и женщин, при том оружии и тех жалких
союзниках, выбор которых подсказан был его ничтожной природой, - где было
ему устоять против стратегии, мудрости, военного искусства и мужества
истинного героя?
Выполняя один из этих подлых замыслов (ибо ныне, оглядываясь назад, я
не могу назвать их иначе), мистер Холт явился к милорду в Каслвуд и
предложил ему содействовать некоему надежнейшему предприятию, имевшему целью
устранение Оранского принца, от чего милорд виконт, несмотря на преданность
королю, с негодованием отказался. Насколько мистер Эсмонд мог понять из
последних слов умирающего, Холт призывал его принять участие в мятеже и
обещал добиться утверждения его в титуле маркиза, который был пожалован
королем Иаковом предыдущему виконту; когда же подкуп этот не удался,
последовала угроза со стороны Холта вовсе опротестовать права милорда
виконта на поместье и титул. В подкрепление этой ошеломляющей угрозы,
которая для Эсмондова покровителя явилась полной неожиданностью, Холт держал
наготове предсмертное признание покойного лорда, сделанное им после
Воинского сражения в Триме, в Ирландии, одному ирландскому священнику, а еще
раньше - французскому патеру-иезуиту, находившемуся при армии короля Иакова.
Холт предъявил при этом свидетельство о браке покойного виконта Эсмонда с
моею матерью, состоявшемся в городе Брюсселе в 1677 году, когда виконт,
тогда еще просто Томас Эсмонд, был с британской армией во Фландрии; он также
брался доказать, что в 1685 году, когда Томас Эсмонд женился на дочери
своего дяди, Изабелле, ныне называемой вдовствующею виконтессою Эсмонд,
Гертруда Эсмонд, брошенная мужем много лет назад, еще здравствовала и,
удалившись от света, коротала свои дни в затворничестве в одном брюссельском
монастыре. Дав милорду двенадцать часов сроку, чтобы обдумать это
поразительное известие (так говорил бедный умирающий), патер, захватив с
собой бумаги, исчез тем же таинственным путем, которым и явился. Что это был
за путь, Эсмонд отлично знал: окно, которым капеллан не раз пользовался у
него на глазах; но не было надобности объяснять это бедному милорду, вместо
того чтобы ловить из его слабеющих уст слова, которых вскоре он не сможет
уже произнести.
Прежде чем истекли положенные двенадцать часов, сам Холт был схвачен
как участник заговора сэра Джона Фенвика и сначала заключен в Хекстонскую
тюрьму, а затем переведен в Тауэр; бедный же лорд виконт, ничего не зная о
том, со дня на день ждал его возвращения, твердо решившись (так говорил лорд
Каслвуд, призывая бога в свидетели и со слезами на угасающих глазах) тотчас
же вернуть поместье и титул их законному владельцу и вместе с семьей
удалиться к себе в Уолкот. "И если бы я сделал это, - сказал бедный милорд,
- я не узнал бы несчастья и позора и не умирал бы теперь от этой раны".
Дни шли за днями, а от Холта, как легко догадаться, все не было вестей;
однако к концу месяца иезуиту удалось переслать из Тауэра письмо, содержание
которого сводилось к следующему: пусть лорд Каслвуд считает, что сказанное
не было сказано, и пусть все остается так, как оно есть.
"Жестокое это было для меня искушение, - говорил милорд. - С тех пор
как ко мне перешел этот проклятый титул - не много блеску прибавилось ему за
мое время! - я тратил денег гораздо больше, чем мог покрыть доходами не
только с Каслвуда, но и с отцовского моего поместья. Я тщательно подсчитал
все до последнего шиллинга и увидел, что мне никогда не выплатить тебе,
бедный мой Гарри, все, что я задолжал за эти двенадцать лет, покуда твое
состояние находилось в моих руках. Моя жена и дети должны были выйти из
этого дома опозоренными и нищими. Видит бог, то было тяжкое испытание для
меня и моих близких. Как жалкий трус, я ухватился за отсрочку, данную мне
Холтом. Я скрыл истину от Рэйчел и от тебя. Я думал выиграть деньги у Мохэна
и только глубже увязал в долгах; встречаясь с тобой, я не смел смотреть тебе
в глаза. Два года висел над моей головой этот меч. Клянусь, я был рад, когда
шпага Мохэна пронзила мне грудь".
После десяти месяцев заключения в Тауэре Холт, которого ни в чем не
удалось изобличить, кроме его принадлежности к иезуитскому ордену и
сочувствия интересам короля Иакова, был посажен на отплывающий корабль, по
неисправимой снисходительности короля Вильгельма, который, однако, пообещал
ему виселицу, если он когда-либо вновь ступит на английский берег. Не раз за
свое пребывание в тюрьме Эсмонд спрашивал себя, где могут находиться те
бумаги, которые иезуит показывал его покровителю и которые содержат столь
важные для него, Эсмонда, сведения. Невозможно, чтобы Холт имел их при себе
во...
