Уильям Мейкпис Теккерей. История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим
страница №12
...емалым умом ипроницательностью; но он внушал такое доверие к себе как к первому
полководцу мира, такой восторг и веру в свой гений и свою звезду, что те
самые солдаты, которых он заведомо обсчитывал при выдаче жалованья, те самые
офицеры, которых он всячески оскорблял и использовал в своих интересах (ибо
он умел использовать каждого от мала до велика, кто только ни встречался на
его пути, и у каждого находил, что взять - кровь солдата, или шляпу
дворянина с дорогим украшением, или сто тысяч крон из королевской казны, или
два из трех фартингов, составляющих содержание полуголодного стрелка, или -
в молодые годы - поцелуй у женщины, и заодно и золотую цепочку с ее шеи, от
каждой и каждого стремясь урвать что только можно; и при этом, как я уже
сказал, сохранял божественную способность с одинаковым равнодушием созерцать
гибель героя и падение воробья с крыши. Не то чтобы он не умел плакать; в
нужную минуту он всегда мог двинуть в бой и этот резерв; у него наготове
были и слезы и улыбки, на случай, если представится надобность в мелкой
разменной монете. Он готов был прислуживаться к чистильщику сапог, как и
льстить министру или государю; умел быть надменным и смиренным, мог грозить,
каяться, плакать, с чувством жать вам руку или, в удобную минуту, вонзить
вам нож в спину), - те самые из его людей, которые лучше всех его знали и
больше всех терпели от него, восхищались им больше других, и когда он
гарцевал перед рядами, идущими в бой, или в самый решительный миг выносился
навстречу батальону, дрогнувшему под напором врага, солдаты и офицеры вновь
обретали мужество, видя великолепное спокойствие его черт, и в его воле
черпали неотразимую силу.
После великой победы при Бленгейме преклонение перед герцогом всей
армии, не исключая его злейших недругов, дошло до подлинного неистовства -
более того, те самые офицеры, которые в глубине души проклинали его,
особенно громко выражали свой восторг. Да и кто отказал бы в похвале такой
победе и такому победителю? Уж только не автор этих строк; можно мнить себя
философом, но тот, кто сражался в этот памятный день, всегда будет
вспоминать о нем не иначе, как с волнением и гордостью.
Правый фланг французов находился у самого Дуная, близ деревни Бленгейм,
в которой помещалась штаб-квартира маршала Таллара; расположение его войск
тянулось примерно лиги на полторы и, минуя Лютцинген, доходило до лесистого
склона, у подножия которого сосредоточено было не менее сорока эскадронов,
действовавших против принца Савойского. Там еще недавно была деревушка, но
французы сожгли ее дотла, так как лес представлял собою укрытие более
надежное и более легко обороняемое.
Перед этими двумя деревнями и линией французских позиций, пересекая
болото, наполовину высохшее от жары, протекал небольшой ручей, не более двух
футов шириною; и этот ручей остался единственной преградой между обеими
армиями к шести часам утра, когда наши войска подошли и расположились в
боевом порядке напротив французов, так что с их позиций отлично видны были
наши; и задолго до первого залпа широкая равнина уже казалась черной от
кишевших на ней войск.
Пальба из пушек, как наших, так и неприятельских, продолжалась много
часов. У французов батареи были расположены впереди пехоты, и действие их
наносило значительный урон нашим частям, в особенности коннице и правому
флангу, занятому имперскими полками под командою принца Савойского, который
не мог двинуть вперед ни пехоту, ни артиллерию, так как местность перед ним
была изрезана рвами и болотами, весьма затруднявшими передвижение пушек.
Было уже за полдень, когда мы начали наступление; первыми пошли в атаку
войска левого фланга, где командовал лорд Кате, самый отважный и самый
популярный офицер английской армии. На долю нашего молодого адъютанта выпала
честь объезжать с приказами линию фронта, наблюдая величественное зрелище
двух славных армий, в боевом порядке выстроенных друг против друга; и словно
для полноты приобретенного им воинского опыта, он удостоился отличия,
нередко сопутствующего боевой славе; наряду со многими сотнями храбрецов он
в самом начале славного сражения при Бленгейме был выведен из строя. В
первом часу дня закончилась перегруппировка войск для атаки, совершенная с
немалыми трудностями и промедлением, под свирепым огнем неприятельских
орудий, более многочисленных и занимавших более выгодную позицию, нежели
наши; и соединенный корпус англичан и гессенцев, показывая пример храбрости,
двинулся на Бленгейм во главе с командующим нашим крайним левым флангом,
генерал-майором Уилксом; этот доблестный командир шел впереди вместе со
своими офицерами, бесстрашно обнажив голову на виду у неприятеля,
поливавшего смельчаков сильнейшим орудийным и ружейным огнем, на который
нашим запрещено было отвечать иначе, как копьями и штыками, лишь после того,
как они достигнут французских палисадов. Туда и направил шаг бесстрашный
Уилкс и вонзил шпагу в доски палисада, прежде чем подоспели остальные.
Вражеская пуля уложила его на месте, равно как и полковника, майора и еще
нескольких из сопровождавших его офицеров; наши солдаты с возгласами "ура"
ринулись на приступ, но, несмотря на всю их отвагу и решительность,
смертоносный огонь противника заставил их остановиться, а в это же время с
фланга, из Бленгейма, ударил на них отряд французской конницы, нанося
жестокий урон нашим рядам. Три яростных и отчаянных попытки штурма
предприняла наша пехота, и все три были отбиты неприятелем; и в конце концов
наши полки были смяты и отступили в беспорядке к тому самому ручью, который
час тому назад мы так решительно и бодро переходили, а французская кавалерия
преследовала отступавших, продолжая колоть и рубить.
Но здесь на победителя ударила с бешеной силой английская конница во
главе с Эсмондовым начальником, генералом Лэмли, и под защитою ее эскадронов
обращенная в бегство пехота сумела оправиться и привести в порядок
расстроенные ряды; Лэмли же тем временем, отбросив назад французскую
конницу, устремился прямо к деревне Бленгейм и палисадам укрепления, где
среди груды мертвых тел лежали Уилкс и сотни других отважных англичан. Но о
том, что было далее, о славной пашей победе, мистер Эсмонд не знал ничего,
ибо его лошадь, сраженная пулей, рухнула вместе с всадником, придавив его
своей тяжестью, и он впал в беспамятство, от которого очнулся на какое-то
мгновение лишь для того, чтобы снова лишиться чувств от сильной боли и
потери крови. Смутно помнятся ему лишь чьи-то стоны, сквозь забытье
доносившиеся до него, да промелькнувшая мысль о той, которая так много места
занимала в его сердце, и о том, что наступил конец его земному поприщу, его
надеждам и его несчастьям.
Пришел он в себя от нестерпимой боли: грудь его была обнажена, слуга
поддерживал ему голову, добрый и преданный гэмпширский товарищ {Перед тем
как мне отправиться в этот поход, моя госпожа прислала ко мне Джона Локвуда,
который с тех пор никогда со мною не расставался. - Г. Э.} в слезах
склонялся над своим господином, которого он считал мертвым, а полковой врач
зондировал рану в плече, полученную, должно быть, в тот самый миг, когда
подстреленная лошадь увлекла в своем падении всадника. Сражение в этой
стороне уже кончилось; деревня была занята англичанами, храбрые ее защитники
- кто в плену, кто бежал, а многие утонули в ближних водах Дуная. Если бы не
усердие верного Локвуда, Эсмонду - а с ним и этой повести - пришел бы тут
конец. Мародеры уже рыскали по полю в поисках добычи, и Джек прикладом
мушкета размозжил голову одному из этих молодцов, который успел стащить с
Эсмонда парик и шляпу, отцепить от пояса кошелек и пару выложенных серебром
пистолетов, подарок вдовствующей виконтессы, и уже шарил в его карманах,
когда Локвуд своим неожиданным появлением помешал грабителю докончить дело.
Лазареты для наших раненых устроены были в Бленгейме, и здесь Эсмонд
пролежал несколько недель, находясь между жизнью и смертью; рана, полученная
им, была не так глубока, и врачу на месте удалось извлечь пулю; но на
следующий день, уже в лазарете, открылась у него горячка, едва не унесшая
нашего молодого джентльмена в могилу. Джек Локвуд рассказывал, что в бреду
он произносил престранные речи: называл себя маркизом Эсмондом и, схватив за
руки лекарского помощника, пришедшего перевязать его рану, утверждал, что
это госпожа Беатриса и что он сделает ее герцогиней, если только она скажет
"да". Так проходили его дни среди безумных видений и vana somnia {Пустые
сновидения (лат.).}, а между тем вся армия пела "Те Deum" в честь одержанной
победы, и наш герцог, получивший титул имперского принца, пировал на
роскошных празднествах, заданных в его честь римским королем и его
дворянами. Его светлость воротился домой через Берлин и Ганновер, и Эсмонд
пропустил все состоявшиеся в этих городах пиры, непременным участником
которых бил и его генерал, в числе прочих офицеров сопровождавший нашего
великого полководца. Когда же Эсмонд получил возможность передвигаться, он
выбрал путь через город герцога Вюртембергского, Штутгарт, вновь посетил
Гейдельберг, затем направился в Маннгейм и закончил скучным, но
неутомительным плаванием по Рейну, в котором, без сомнения, нашел бы много
радостного и прекрасного, если бы не томился всем сердцем о доме, где его
ждало нечто несравненно более прекрасное и радостное.
Яркими и приветливыми, почти как глаза его владычицы, показались ему
огни Гарвича, когда голландский пакетбот бросил якорь у берегов Англии. Не
теряя ни минуты, как вы легко можете себе представить, Эсмонд поспешил в
Лондон, где вдовствующая виконтесса встретила его с распростертыми
объятиями, уверяя на своем обычном англо-французском наречии, что он
приобрел истинный air noble, что бледность ему к лицу, что он Амадис и
достоин Глорианы, и - о, громы и молнии! - какова же была его радость, когда
он услышал, что владычица его уже вступила в исполнение своих обязанностей
при дворе и вместе с ее величеством находится в Кенсингтоне! Мистер Эсмонд
приказал было уже Джеку Локвуду достать лошадей, чтобы нынче же вечером
ехать в Винчестер, но, услышав эту новость, он тотчас же отменил свое
распоряжение; ему более нечего было делать в Хэмпшире; все, чего он желал и
к чему стремился, находилось теперь за стеною Кенсингтон-парка, в двух-трех
милях пути. Никогда еще бедный Гарри так усердно не гляделся в зеркало,
словно желая воочию убедиться в своем bel air и узнать, точно ли идет к нему
бледность; никогда еще не уделял столько заботы завивке парика и выбору
кружев и вышивок, как нынче, когда господин Амадис готовился предстать перед
госпожой Глорианой. Мог ли огонь французских батарей сравниться
смертоубийственною силой с разящим взглядом очей ее милости? О, громы
небесные, до чего прекрасны были эти очи!
И подобно тому, как перед ослепительными лучами утреннего солнца
меркнет луна, теряясь в прозрачном небе, так другое прекрасное лицо, о
котором Эсмонд вспоминал, быть может, невольно краснея, словно расплывалось
в тумане, печальное и бледное, устремив на него взор, исполненный ласки;
так, должно быть, смотрела на возлюбленного Эвридика, когда, повинуясь зову
рока и Плутона, удалялась в царство теней.
Глава X
Старая песня о глупце и женщине
Какие бы удовольствия ни предпочитал Эсмонд (а он столь же был склонен
desipere in loco {Мудрость забыть порой (лат.).}, как и большинство молодых
людей его возраста), все они были теперь к его услугам, равно как и лучшее
общество города. Когда армию отвели на зимние квартиры, те из офицеров, у
кого были деньги или связи, поспешили получить отпуск, находя, что много
приятнее развлекаться на Пэл-Мэл или в Гайд-парке, нежели скучать всю зиму
за крепостными стенами старых фландрских городов, где расположились
английские войска. В Гарвичском порту что ни день бросали якорь голландские
и фламандские шхуны и пакетботы; дороги, ведущие в Лондон, и лучшие
гостиницы полны были джентльменов, возвращающихся из армии; все таверны и
кабачки города кишели красными мундирами, а утренние приемы нашего великого
герцога в Сент-Джеймском дворце были так же многолюдны, как в Генте и
Брюсселе, где ему отдавались почести, подобающие суверенному монарху. Хотя
Эсмонд был приписан в чине поручика к стрелковому полку, которым командовал
прославленный полководец, бригадир Джон Ричмонд Уэбб, он в полку ни разу не
был и даже не представлялся его славному командиру, хотя полк проделал тот
же поход и участвовал в том же сражении. Состоя личным адъютантом при
генерале Лэмли, командовавшем конной дивизией, которая продвигалась к Дунаю
иным, нежели пехота, путем, Эсмонд до сих пор не имел случая встретиться со
своим командиром и товарищами-однополчанами; и только в Лондоне, в доме на
Голден-сквер, где в то время жил генерал-майор Уэбб, капитан Эсмонд впервые
мог засвидетельствовать свое почтение будущему своему начальнику, другу и
покровителю.
Кто знавал этого блестящего и наделенного многими совершенствами
джентльмена, тот, верно, помнит, что он слыл - и, кажется, немало тем
гордился - первым красавцем в армии; некий поэт, три года спустя в
скучнейших виршах воспевший битву при Уденарде, так писал об Уэббе:
Навстречу подвигам нас славный Уэбб ведет,
Вождю послушные, спешат полки вперед.
Им генерал указывает путь,
Так Марс в сраженье шел когда-нибудь.
Любимец неба, равен наш герой
Отвагой Гектору, Парису - красотой.
По мнению мистера Уэбба, эти стихи ничем не уступали Аддисоновым,
написанным в честь победного бленгеймского похода, и должно признаться, что
роль Гектора a la mode de Paris {По парижской моде (франц.).} весьма тешила
честолюбие этого достойного джентльмена. Не только во всей нашей армии, но и
среди блистательных придворных и кавалеров Maison du Roy, сражавшихся в
неприятельских рядах под началом Виллеруа и Вандома, нелегко было бы найти
офицера, который превосходил бы его качествами солдата или джентльмена, был
бы доблестнее или прекраснее лицом. И если мистер Уэбб верил всему тому, что
говорил о нем свет, и был непоколебимо убежден в своем несравненном уме,
красоте и отваге, кто вправе укорять его? Этому самодовольству он был обязан
неизменно отличным расположением духа, благотворно отзывавшимся на его
друзьях и подчиненных.
Он был родом из очень старинной уилтширской семьи, которую почитал
первой в мире; он мог доказать, что происходит по прямой линии от короля
Эдуарда Первого и что родоначальник его, Роальд де Ричмонд, скакал по
Гастингскому полю рядом с Вильгельмом Завоевателем. "Мы были джентльменами,
Эсмонд, - говорил он не раз, - когда Черчилли еще был конюхами". Он был
очень высок и даже без каблуков имел шесть футов и три дюйма росту, a когда
надевал ботфорты, пышный парик и шляпу с пером, так и все восемь. "Я выше
Черчилля ростом, - рассуждал он, бывало, оглядывая себя в зеркало, - и я
лучше сложен, чем он; правда, если женщинам непременно нужна бородавка на
носу у мужчины, то тут я ничего не могу поделать; придется уступить
первенство Черчиллю". Он постоянно сравнивал свой рост с ростом герцога и
просил друзей сказать, кто из них выше. Будучи навеселе, он нередко пускался
в подобные откровенности, и тогда шутники смеялись и поощряли его, друзья за
него огорчались, льстецы и интриганы всячески его раззадоривали, а доносчики
спешили повторить его слова в штаб-квартире, разжигая вражду между великим
полководцем и одним из самых его искусных и доблестных помощников.
Неприязнь мистера Уэбба к герцогу была очевидна, и не нужно было долго
беседовать с ним, чтобы в том убедиться; а его супруга, боготворившая своего
генерала, который казался ей еще во сто крат выше ростом, прекраснее и
мужественнее, чем его сотворила щедрая природа, питала к герцогу ярую
ненависть, какую и подобает верной жене испытывать к врагам своего мужа. Не
то чтоб его светлость в самом деле заслуживал это название: мистер Уэбб
тысячу раз вел о своем начальнике самые нелестные разговоры, а тот неизменно
прощал ему, хотя благодаря стараниям шнырявших повсюду шпионов знал слово в
слово не только все эти разговоры, но и тысячу других, которых Уабб никогда
не вел. Но сей великий муж легко прощал; ему свойственно было оставлять без
внимания и обиды и услуги.
Если кто-нибудь из детей моих или внуков даст себе труд прочитать
настоящие воспоминания, я не хотел бы, чтоб он составил себе представление о
великом герцоге по этим запискам современника {Эти строки мемуаров Эсмонда
написаны на отдельном листке, вложенном между страниц рукописи и помеченном
1744 г.; по-видимому, это было сделано после того, как Эсмонд узнал о смерти
герцогини.}. Не было человека, которого бы столько превозносили и порицали,
сколько этого славного воина и государственного деятеля; и поистине не было
ни одного, кто больше заслуживал бы величайшей похвалы и строжайшего
осуждения. Если автор этих строк более склонен к последнему, возможно,
некоторая личная обида может служить тому объяснением.
Когда Эсмонд явился на утренний прием к генералиссимусу, оказалось, что
его светлость не сохранил ни малейшего воспоминания об адъютанте генерала
Лэмли, и, несмотря на давнишнее знакомство с роднею Эсмонда (и милорд
Фрэнсис, и виконт, отец Генри, вместе с ним служили во Фландрии и под
знаменами герцога Йоркского), герцог Мальборо, всегда любезный и
предупредительный с так называемыми законными представителями родя
Каслвудов, никакого внимания не обратил на бедного поручика, носящего их
имя. Одно слово ласки или одобрения, один приветливый взгляд могли бы
переменить мнение Эсмонда об этом великом человеке; и кто знает, быть может,
вместо сатирического изображения, от которого не в силах удержаться его
перо, скромный историограф прибавил бы еще один панегирик к числу уже
существующих. Стоит лишь изменить угол зрения, и величайший подвиг покажется
низостью, подобно тому как великан превращается в пигмея, если заглянуть в
подзорную трубу с другого конца. Вы вольны описывать людей и события, но кто
знает, не затуманено ли ваше зрение, надежен ли источник вашей
осведомленности. Пусть бы великий одним приветливым словом удостоил малого
(разве не сошел бы он с раззолоченной колесницы, чтоб протянуть руку Лазарю,
одетому в рубище, если бы знал, что Лазарь может ему быть полезен?) - и
Эсмонд, не жалея сил, боролся бы за него пером и мечом; но лев в ту пору не
нуждался в услугах мыши, и наш muscipulus {Мышонок (лат.).} удалился, затаив
в сердце горечь.
Так или иначе, но молодому джентльмену, который в глазах своих родичей
и в своих собственных, без сомнения, являлся законченным героем, пришлось
убедиться, что истинный герой дня обращает на него не больше внимания, чем
на последнего барабанщика своей армии. Вдовствующая виконтесса, узнав о
подобном пренебрежении к носителю имени Эсмондов, рассвирепела и дала
генеральную баталию леди Мальборо (как она упорно продолжала называть
герцогиню). Ее светлость в ту пору была смотрительницей гардероба ее
величества и одной из первых особ в королевстве (как ее супруг - во всей
Европе), и упомянутая баталия разыгралась в гостиной королевы.
Герцогиня в ответ на шумные протесты моей тетки заявила надменно, что
она сделала все, что могла, для законной ветви рода Эсмондов и никто не
вправе требовать, чтобы она еще заботилась о приблудных детях, выросших в
этом семействе.
- Приблудных детях, - в ярости подхватила виконтесса, - если ваша
светлость помнит, среди Черчиллей тоже есть приблудные дети, однако герцог
Бервик устроен как нельзя лучше.
- Сударыня, - возразила герцогиня, - вам должно быть известно, кто
виноват в том, что в семействе Эсмондов нет таких герцогов, и как случилось,
что планы некоей леди потерпели неудачу.
Эсмондов приятель, Дик Стиль, в этот день дежуривший при особе принца,
слышал спор между обеими леди. "И честное слово, Гарри, - говорил он потом,
- боюсь, что последнее слово осталось не за твоей тетушкой".
Он не мог удержаться, чтобы сохранить эту историю в тайне; в тот же
вечер она обошла все кофейни; не прошло и месяца, как она появилась на
страницах "Новостей" под заголовком: "Ответ ее светлости герцогини М-лб-ро
придворной даме-папистке, бывшей фаворитке покойного к-ля И-ва", - и была
перепечатана десятком других листков с примечанием, в котором указывалось,
что, когда глава семьи, к которой принадлежала упомянутая дама, пал на
дуэли, "миледи герцогиня неусыпным попечением добилась для вдовы и
наследника пенсий от щедрот ее величества". Ссора эта отнюдь не
способствовала служебному продвижению Эсмонда и, по правде сказать,
настолько устыдила его, что он больше не отваживался показаться на утренних
приемах генералиссимуса.
За те полтора года, что Эсмонд не видел своей дорогой госпожи, отец ее,
добрый старый декан, успел перейти в лучший мир; он до конца оставался верен
своим убеждениям и, умирая, завещал близким всегда помнить о том, что их
законный государь - брат королевы, король Иаков Третий. Его кончина была
возвышающим душу зрелищем, рассказывала его дочь Эсмонду, и, к немалому ее
удивлению (так как жил он всегда очень бедно), потом оказалось, что он
оставил ей, своей наследнице, круглую сумму в три тысячи фунтов.
Это скромное состояние позволило леди Каслвуд, когда пришло время ее
дочери явиться ко двору, вместе с детьми переселиться в Лондон, в нанятый ею
небольшой, но уютный домик в Кенсингтоне, неподалеку от дворца; здесь и
нашел своих друзей Эсмонд.
Что до молодого лорда, его университетская карьера довольно быстро
закончилась. Честный Тэшер, его наставник, убедился, что на воспитанника не
действуют никакие наставления. Милорд занимался одними только проказами; и,
как это обычно бывает с юнцами, выросшими под домашним кровом, изощрялся в
самых необузданных выходках, так что в конце концов доктор Бентли, новый
ректор Святой Троицы, счел необходимым обратиться к его матери, виконтессе
Каслвуд, с письмом, в котором просил изъять молодого джентльмена из учебного
заведения, где он все равно не учится и своим примером только наносит вред
другим. И в самом деле, я слыхал, что по его вине едва не сгорел
Невильс-Корт, прекрасный новый флигель нашего колледжа, недавно выстроенный
сэром Кристофором Реном. Он надавал тумаков посланному проктора, который
пытался задержать его во время ночных похождений, он устроил званый обед в
день рождения принца Уэльского, который приходился на две недели раньше его
собственного, и два десятка молодых джентльменов, выпив при открытых окнах
за здравие короля Иакова, отправились гулять по университетскому двору,
распевая роялистские песни и перемежая их возгласами: "Боже, храни короля",
- так что сам ректор должен был в полночь выйти из своей квартиры, чтобы
разогнать буйную компанию.
То был венец всех эскапад милорда, и после этого преподобный Томас
Тэшер, убедившись в полной бесполезности своих проповедей и поучений,
отказался от обязанностей наставника его милости, женился на вдове
саутгемптонского пивовара и перевез ее и ее деньги в Каслвуд, в пасторский
дом.
Миледи, будучи сама, как и все Каслвуды, убежденной тори, не могла
сердиться на своего сына за то, что он пил здоровье короля Иакова, и, зная,
быть может, что отказ ни к чему не поведет, со вздохом согласилась на
желание молодого лорда избрать военную карьеру. Она хотела, чтобы он вступил
в полк, где служил мистер Эсмонд, надеясь в лице Гарри дать своевольному
юноше советчика и опекуна; но милорд и слышать не хотел ни о чем, кроме
гвардии, и в конце концов пришлось выхлопотать для него назначение в полк
герцога Ормонда; Эсмонд, воротясь из бленгеймского похода, застал его уже
офицером в чине поручика.
Впечатление, которое произвели дети леди Каслвуд, явившись в обществе,
было поистине необычным, и слава о них быстро разнеслась по всему городу;
общее мнение было, что столь прелестной пары еще никто не видал; в честь
юной фрейлины лилось вино в каждой таверне; что же до милорда, то о его
красоте говорили даже больше, чем о красоте его сестры. Появилось множество
стихов, посвященных обоим, и, по моде того времени, молодого лорда воспевали
в анакреонтических песенках как нового Батилла. Можно не сомневаться, что он
весьма благосклонно внимал городской молве и с обычной своей
непосредственностью и подкупающим добродушием соглашался, что он самый
красивый юноша в Лондоне.
Если вдовствующую виконтессу ничто не могло заставить признать красоту
Беатрисы (в чем, я полагаю, она отнюдь не была одинока среди женской части
общества), то в молодого лорда она, по собственным ее уверениям, влюбилась с
первого взгляда, и Генри Эсмонд, воротясь в Челси, нашел, что молодой кузен
далеко обогнал его в расположении ее милости. Уже одного рассказа о
кембриджском тосте в честь короля было бы достаточно, чтоб покорить ее
сердце, заявляла она. "В кого только милый мальчик удался подобной красотой?
- спрашивала она Эсмонда. - Не в отца и уж подавно не в мать. Откуда у него
такие благородные манеры, такой совершенный bel air? Эта провинциальная
вдовушка из Уолкота не могла научить его ничему подобному". Эсмонд
придерживался особого мнения касательно провинциальной вдовушки из Уолкота,
чья величавая грация и ласковая простота в обхождении всегда казались ему
образцом изящного воспитания, но он не стал спорить с теткой по этому
поводу. Зато он охотно вторил, когда очарованная виконтесса принималась
осыпать похвалами молодого лорда, так как он и сам не видывал юноши
прелестнее и пленительнее. В Каслвуде не столько было ума, сколько
приятности. "На него глядеть - отрада для души, - говорил, бывало, мистер
Стиль, - а смех его оживляет беседу лучше дюжины острот мистера Конгрива, Я
предпочел бы его в качестве собутыльника мистеру Аддисону и с большей охотой
слушал бы его болтовню, нежели пение Николини. А есть ли кто-нибудь, кто был
бы приятнее милорда Каслвуда во хмелю? Я отдал бы все за умение пить так,
как пьет этот восхитительный юноша (впрочем, кстати сказать, Дик и сам был
мастер выпить, не слишком часто прибегая к передышкам). Трезвый он
прелестен; пьяный - попросту неотразим". И, ссылаясь на своего излюбленного
Шекспира (который вовсе был забыт, покуда Стиль не ввел его снова в моду),
Дик сравнивал лорда Каслвуда с принцем Халем, награждая при этом Эсмонда
именем Пистоля.
Смотрительница королевского гардероба, первая дама в Англии после ее
величества или даже до ее величества, если верить молве, - ни разу не
сказала любезного слова Беатрисе, хотя и выхлопотала ей место фрейлины при
дворе, но зато к брату ее она мгновенно прониклась расположением. Когда
молодой Каслвуд, только что нарядившийся в военный мундир и похожий на
принца из волшебной сказки, явился засвидетельствовать свое почтение ее
светлости, она с минуту молча глядела на молодого человека, покрасневшего от
смущения, затем, разразившись слезами, обняла его и поцеловала в присутствии
дочерей и приближенных. "Он был другом моего мальчика, - говорила она,
сдерживая рыдания. - Мой Блэндфорд мог быть теперь таким". Ввиду столь явных
знаков расположения герцогини все поняли, что карьера молодого лорда
обеспечена, и люди стали льнуть к фавориту фаворитки, отчего тщеславие,
добродушие и веселость последнего еще возросли.
Меж тем госпожа Беатриса, в свою очередь, одерживала многочисленные
победы, и среди побежденных был некий скромный джентльмен, которого ее
прелестные глазки прострелили еще два года тому назад и которому так и не
удалось излечиться совершенно; он, разумеется, не мог не знать, как
безнадежна всякая страсть, направленная на этот предмет, и прибегнул к
лучшему, хоть и недостойному remedium amoris {Средство от любви (лат.).} -
поспешному бегству от своей очаровательницы и длительной разлуке с нею; так
как эта первая рана была не смертельна, то она затянулась довольно быстро, и
Эсмонд не испытывал острой боли, почитая себя исцеленным, даже если на самом
деле это не было так. Но ко времени его возвращения из бленгеймского похода
шестнадцатилетняя молодая леди, которая два года назад казалась ему
прекраснейшим созданием в мире, достигла такого расцвета и совершенной
красоты, что тотчас же поработила беднягу, уже бежавшего однажды от ее чар.
Тогда он пробыл с ней лишь два дня - и поспешил прочь; теперь он видел ее
изо дня в день; когда она бывала при дворе, любовался ею; когда она сидела
дома, разделял ее досуг в семейном кругу; когда она выезжала, гарцевал рядом
с ее каретой; когда она являлась в театр, сидел рядом с нею в ложе или
следил за нею из кресел; когда она отправлялась в церковь, исправно
отсиживал, не слушая, всю проповедь лишь затем, чтобы усадить ее в портшез,
если ей угодно будет отдать ему предпочтение перед другими молодыми
джентльменами, постоянно толпившимися вокруг нее. Когда она, следуя за ее
величеством, уезжала в Хэмптон-Корт, тьма спускалась над Лондоном. Боже,
какие ночи проводил тогда Эсмонд, думая о ней, разговаривая о ней, слагая
стихи о ней! Друг его Дик Стиль в ту пору усиленно добивался внимания некоей
миссис Скэрлок, молодой леди, которая впоследствии стала его женой; дом этой
особы находился на Кенсингтон-сквер, неподалеку от дома, где жила леди
Каслвуд. Дик и Гарри, занятые одним и тем же делом, часто встречались. Оба
постоянно бродили вокруг Кенсингтона, то стремительно мчались туда, то уныло
брели оттуда. Немало бутылок они распили вместе под вывеской "Королевский
герб", поверяя друг другу свои чувства, причем каждый терпеливо выслушивал
другого, ожидая своей очереди стать рассказчиком. Так укреплялась их дружба,
хотя всем окружающим оба они, вероятно, казались несносными. Некоторые стихи
Эсмонда - "Глориана за клавикордами", "Букет Глорианы", "Глориана при дворе"
- были в тот год напечатаны в "Наблюдателе". Не случалось ли вам читать их?
По общему мнению, они были недурны, и некоторые даже приписывали их мистеру
Прайору.
Страсть эта не укрылась - да и могло ли быть иначе? - от ясных глаз
госпожи Эсмонда; он ей признавался во всем. Чего не сделает человек,
обезумевший от любви! До каких пределов подлости он не унизит себя! На какие
страдания не обречет других лишь для того, чтобы хоть немного облегчить свое
ожесточившееся сердце от переполнившей его боли! Изо дня в день он приходил
к доброй своей госпоже и поверял ей безрассудные мечты, мольбы, надежды,
восторги. Она слушала, улыбалась, утешала с неизменным участием и лаской.
Чего еще мог ожидать от этого ангела кротости и доброты тот, кого она любила
называть старшим из своих детей?
После всего, что было сказано, нужно ли добавлять, что искания бедного
Эсмонда потерпели неудачу? Где было нищему, безродному поручику тягаться с
именитейшими вельможами Англии! Эсмонд не решался даже просить о том, чтобы
ему позволили надеяться, - столь недосягаемым казался предмет его мечтаний;
и жизнь его, лишенная смысла и цели, проходила в жалких вздохах и бесплодном
томлении. Эти мучительные ночи, эти дни, полные страданий, ревнивой тоски,
неудовлетворенной страсти, - они и сейчас живы в его памяти! Беатриса
столько же думала о нем, сколько о слуге, следовавшем за ее портшезом.
Жалобы его нимало ее не трогали; восторги наводили скуку. Его стихам она
внимала с равнодушием, как если бы их автором был старик Чосер, умерший
несколько сот лет тому назад; она не питала к нему ненависти: она просто
презирала его и лишь терпела его присутствие.
Однажды после разговора с матерью Беатрисы, своей милой, верной,
ласковой госпожой, когда в течение долгих часов - почти целого дня - он
изливал перед ней свой пыл и страсть, гнев и отчаяние и, снова и снова
возвращаясь к этой теме, метался по комнате, обрывал головки цветов,
стоявших в вазе, мял и ломал воск на письменном столе и в сотне иных
сумасбродных выходок проявлял свое неистовство, - Эсмонд вдруг заметил
бледность своей госпожи, измученной бессильным состраданием к горестям, о
которых она слышала в сотый раз; и, схватив шляпу, быстро распростился и
кинулся прочь. Но, дойдя до Кенсингтон-сквер, он понял, что причинил боль
лучшему, нежнейшему другу, какого когда-либо знал человек, и им овладело
чувство глубокого раскаяния. Он повернул назад, промчался мимо слуги, все
еще стоявшего у отворенных дверей, взбежал по лестнице л застал свою госпожу
там, где ее оставил, - в амбразуре окна, выходящего в сторону Челси. Она
улыбалась, вытирая слезы, стоявшие в ее ясных глазах; он бросился перед ней
на колени и спрятал лицо в складках ее платья. В руках у нее был стебель
цветка, розовые лепестки которого он оборвал в своем исступлении.
- О, простите меня, моя добрая, моя дорогая! - воскликнул он. - Я
терплю муки ада, а вы - ангел, дарующий мне живительную каплю влаги.
- Я мать ваша, а вы мой сын, и я всегда буду любить вас, - сказала она,
кладя руки ему на голову; и он удалялся, с благодарностью и смирением думая
об удивительной любви и нежности, которыми неизменно дарила его эта добрая
леди.
Глава XI
Знаменитый мистер Джозеф Аддисон
Приближенные короля и принца обедали в Келсингтонском дворце, а
гвардейцев очень недурно кормили в Сент-Джеймском, и Эсмонд, как здесь, так
и там, всегда был желанным гостем. Дик Стиль предпочитал столовую гвардейцев
кенсингтонской обеденной зале, где было меньше вина и больше церемоний, и
Эсмонд немало веселых вечеров провел в обществе своего друга, и не раз потом
ему приходилось подсаживать последнего в портшез. Если старая поговорка не
лжет и в вине точно сокрыта истина, - что за душа-человек был мистер Ричард
Стиль! Чем больше выпивал он вина, тем больше преисполнялся любви к
ближнему. Беседа его была не столь остроумной, сколь пленительной, он
никогда ни слова не сказал во гнев другому и, пьянея, лишь становился
благодушнее. Находились охотники подтрунить над подвыпившим капитаном,
насмешники избирали его мишенью для своих шуток, но Эсмонду природная
доброта Дика и его безобидный, веселый юмор были куда милее затейливой
беседы присяжных острословов, их отточенных реплик и надуманных сарказмов. Я
сказал бы, что Стиль скорее сиял, нежели искрился в разговоре. Знаменитые
beaux-esprits {Остроумцы (франц.).} кофеен (как, например, мистер Уильям
Конгрив, когда его подагра и его достоинство разрешали ему явиться в нашей
среде) умели бить без промаха - и блестяще доказывали это порою раз десять в
вечер, - но, подобно искусным стрелкам, сделав выстрел, они должны были
отступить под прикрытие, чтобы перезарядить свое оружие и выждать нового
удобного случая напасть на врага; что же до Дика, то в своих собутыльниках
он никогда не видел мишени для прицела, но лишь друзей для задушевной
беседы. У бедняги полгорода состояло в доверенных друзьях; все знали об его
долгах и любовных похождениях, о непреклонности его возлюбленных и его
заимодавцев. В ту пору, когда Эсмонд впервые прибыл в Лондон, все чувства и
помыслы доброго Дика устремлены были к некоей молодой леди, обладательнице
крупного состояния в Вест-Индии, на которой он вскоре и женился. Два года
спустя леди была в могиле, состояние прожито, а вдовец - у ног новой
красавицы, чьей благосклонности он домогался с таким пылом, точно никогда не
знавал, не вел к алтарю и не хоронил другой.
Однажды после обеда в Сент-Джеймском дворце Дик, на которого в ту пору
как раз нашла полоса трезвости, вместе со своим другом шел по освещенной
солнцем Джермен-стрит; они уже подходили к собору св. Иакова, как вдруг Дик
выпустил руку своего спутника и бросился к неизвестному джентльмену, который
стоял у прилавка книгопродавца, погруженный в рассматривание какого-то
фолианта. Это был высокий светловолосый человек в платье табачного цвета и
при шпаге, весьма скромного и непритязательного вида, особенно по сравнению
с капитаном Стилем, который любил принарядить свою кругленькую особу и
щеголял в пурпуре и золотых кружевах. Итак, капитан подскочил к любителю
книг, схватил его в объятия, крепко сжал и, верно, облобызал бы - ибо Дик
постоянно тискал и целовал своих друзей, - но тот, вспыхнув, отступил назад,
видимо, не сочувствуя столь бурному всенародному проявлению дружеских
чувств.
- Мой милый Джо, да где же это ты скрывался целую вечность? -
воскликнул капитан, все еще держа своего друга за обе руки. - Вот уже две
недели, как я изнываю от тоски по тебе.
- Две недели еще не вечность, Дик, - весьма добродушно возразил тот. (У
него были голубые глаза удивительной яркости и правильные красивые черты,
делавшие его похожим на раскрашенную статую.) - А скрывался я - как бы ты
думал, где?
- Как! Неужто на том берегу? - испуганно спросил капитан. - Милый мой
Джо, ты ведь знаешь, я всегда...
- Нет, нет, - с улыбкой прервал его друг, - до этого дело еще не дошло.
Я скрывался, сэр, в таком месте, где никому не пришло бы в голову искать
вас, - у себя дома, куда направляюсь и сейчас, чтобы выкурить трубку и
выпить стакан хересу. Не окажете ли и вы мне честь?
- Поди сюда, Гарри Эсмонд! - воскликнул Дик.Ты, кажется, не раз слыхал
от меня о моем милом Джо, моем ангеле-хранителе?
- Как же, - сказал мистер Эсмонд с поклоном. - Но не думайте, что
только вы научили меня восхищаться мистером Аддисоном. У нас в Кембридже не
хуже, чем в Оксфорде, умели ценить поэзию, сэр; и хоть я и надел красный
мундир, но кое-какие из ваших стихов помню до сих пор наизусть... "О qui
canoro blandius Orpheo vocale ducis carmen!" {О вы, который поете слаще, чем
певец Орфей! (лат.).} Угодно вам, сэр, чтобы я продолжал? - спросил Эсмонд,
который и в самом деле любил прекрасные латинские стихи мистера Аддисона,
восхищавшие всех образованных людей того времени.
- Это капитан Эсмонд, ветеран Бленгейма, - сказал Стиль.
- Поручик Эсмонд, - поправил его тот с низким поклоном, - к услугам
мистера Аддисона.
- Я слыхал о вас, - сказал мистер Аддисон с улыбкой; и точно, в целом
городе не было никого, кто бы не слыхал о злополучной ссоре Эсмондовой тетки
с герцогинею.
- Мы собрались к "Джорджу" распить бутылочку до представления, - сказал
Стиль. - Ты с нами, Джо?
Но мистер Аддисон сказал, что отсюда недалеко до его квартиры, что как
он ни беден, а бутылка доброго вина для друзей там всегда найдется, и
пригласил обоих джентльменов к себе на Хэймаркет, куда мы тотчас же и
направились.
- Моя хозяйка сразу проникнется ко мне доверием, - с улыбкой сказал
мистер Аддисон, - когда увидит, что столь блестящие джентльмены поднимаются
по моей лестнице. - И он любезно распахнул перед ними дверь своего
обиталища, поистине довольно убогого, хотя никакой владетельный князь,
принимая гостей в своем дворце, не мог бы явить более изысканную
обходительность и учтивость, нежели этот джентльмен. Скромный обед,
состоявший из ломтика мяса и хлебца ценой в пенни, дожидался хозяина
квартиры. - Вино у меня лучше, нежели закуска, - сказал мистер Аддисон, -
милорд Галифакс прислал мне бургундского. - Поставив с этими словами на стол
бутылку и стаканы, он в несколько минут управился со своим незатейливым
обедом, после чего все трое дружно принялись за вино. - Взгляните, капитан,
- сказал мистер Аддисон, указывая на свой письменный стол, на котором была
разложена карта Гохштедта и его окрестностей, а также несколько листков и
брошюр, относящихся до знаменитой битвы, - как видите, я также занят вашими
делами. Точней сказать, я выступаю в роли поэта-хроникера и пишу поэму об
этом походе.
И тут Эсмонд по просьбе гостеприимного хозяина рассказал все, что знал
о сражении при Бленгейме, пролил на стол aliquid meri {Немного вина
(лат.).}, чтобы обозначить реку, и с помощью щепотки трубочного табаку
изобразил действия на левом фланге, в которых принимал участие.
Две или три страницы готовых уже стихов лежали тут же на столе, рядом
со стаканами и бутылкой, и Дик, хорошенько подкрепившись содержимым
последней, взял в руки эти листки, исписанные изящным, четким почерком почти
без помарок и исправлений, и принялся читать вслух с большим подъемом и
выразительностью. Там, где в стихах следовала пауза, восторженный чтец
останавливался и разражался рукоплесканиями.
У Эсмонда восторги Аддисонова друга вызвали улыбку.
- Вы мне напоминаете немецких бюргеров или мозельских князей, - сказал
он, - когда бы наша армия ни расположилась на привал, они тотчас же
отправляли посольство с приветствиями главнокомандующему и пальбой из всех
пушек салютовали нам с городских стен.
- А после того пили здоровье великого полководца, не правда ли? -
весело подхватил капитан Стиль, наполняя свой стакан; с подобным признанием
заслуг приятеля он никогда не мешкал.
- А герцог, раз уж вам угодно, чтобы я играл роль его светлости, -
сказал мистер Аддисон, слегка покраснев и улыбаясь, - тотчас же поднимал
ответный кубок. Августейший курфюрст ковент-гарденский, я пью здоровье
вашего высочества. - И он налил себе вина. Джозеф не более Дика нуждался в
поощрении к подобного рода забавам, но вино, казалось, никогда не
затуманивало сознания мистера Аддисона, оно лишь развязывало ему язык, тогда
как капитану Стилю достаточно было одной бутылки, чтобы слова и мысли
перестали ему повиноваться.
Каковы бы ни были читанные стихи - а по правде сказать, некоторые из
них показались мистеру Эсмонду довольно заурядными, - восторги Дика ничуть
не уменьшались, и в каждой строчке, вышедшей из-под Аддисонова пера, Стиль
видел истинный шедевр. Наконец он дошел до того места поэмы, где бард с
такою же легкостью, как он стал бы описывать бал в опере или же безобидный
кулачный бой на деревенской ярмарке, говорит о том кровавом и жестоком
эпизоде кампании, память о котором должна заставить содрогнуться от стыда
каждого, кто принимал в нем участие, - когда нам был отдан приказ разграбить
и опустошить страну курфюрста и волна убийств и насилий, пожаров и
преступлений прокатилась по его владениям. Дойдя до строк:
Гонимый местью, воин все кругом
Огнем уничтожает и мечом;
Бушуют волны пламени в полях,
Где были села, хам зола и прах.
Бегут отары в глубь густых дубрав,
К мычанью стад блеянье примешав.
Страх гонит и селян с родимых мест,
И детский плач разносится окрест.
В смущенье воин меч свой опустил -
Приказ вождя душе его постыл;
Вождь, состраданием к врагу томясь,
Проклясть готов законный свой приказ {*}, -
{* Перевод О. Б. Румера.}
бедный Дик совсем расчувствовался от избытка винных паров и дружеских
чувств и проикал последнюю строчку с умилением, которое заставило одного из
слушателей покатиться со смеху.
- Я восхищаюсь той свободой, которой пользуетесь вы, поэты, - сказал
Эсмонд, обращаясь к мистеру Аддисону. (Дику после чтения стихов стало
невтерпеж, и, не преминув расцеловать обоих своих друзей, отчего парик его
съехал на нос, он удалился, слегка пошатываясь на ходу.) - Я восхищаюсь
вашим искусством; людей убивают у вас под звуки оркестра, точно в опере,
девы вскрикивают стройным хором, когда наши победоносные гренадеры вступают
в их родное село. Знаете ли вы, как все это было на самом деле? (Быть может,
мистер Эсмонд также был несколько разгорячен вином в эту минуту.) Какова эта
победа, которую вы воспеваете? Какие сцены ужаса и позора разыгрывались по
воле гениального полководца, сохранявшего при этом такое спокойствие, словно
он принадлежит к другому миру? Вы говорите о воине, который "в смущенье меч
свой опустил", о вожде, томимом состраданием к врагу; я же думаю, что
мычание стад так же мало трогало вождя, как и детский плач, а среди наших
солдат было немало разбойников, которые с одинаковой беспечностью рубили и
тех и других. Я устыдился своего ремесла, когда увидел эти зверства,
творившиеся на глазах у всех. В своих утонченных стихах вы изваяли
величавый, радостный образ победы; на самом деле это грубый, уродливый,
неуклюжий идол, кровожадный, отвратительный и жестокий. Обряд служения ему
таков, что страшно даже представить себе. Вы, великие поэты, должны показать
победу такою, как она есть, - безобразной и жуткой, а не сияющей и
прекрасной, О сэр, поверьте мне, если б вы участвовали в этом походе, вы не
стали бы его так воспевать.
Эту неожиданную тираду мистер Аддисон выслушал, покуривая свою длинную
трубку и миролюбиво улыбаясь.
- Чего же вы хотели бы? - сказал он. - Противно правилам искусства и к
тому же недопустимо в наш утонченный век, чтоб муза рисовала пытки или
грязнила руки ужасами войны. Их должно лишь упоминать, но не показывать, как
это делалось и в греческих трагедиях, которые, смею предположить, вы читали
и которые, без сомнения, являются изящнейшими образцами поэзии. Убийство
Агамемнона, гибель детей Медеи - все это происходит за кулисами; на сцене в
это время находится лишь хор, под звуки трогательной музыки повествующий о
происходящем. Нечто подобное, дорогой сэр, замыслил и я в меру своего
скромного дарования; я пишу не сатиру, а панегирик. Вздумай я запеть так,
как это угодно вам, публика в клочья разорвала бы поэта, а книгу его отдали
бы на сожжение городскому палачу. Вы не курите? Из всех плевел,
произрастающих на земле, табак, бесспорно, самый спасительный и
благотворный. Нашего великого герцога, - продолжал мистер Аддисон, - мы
должны изображать не человеком, - хотя, конечно, он человек, наделенный
слабостями, как и любой из нас, - а героем. Для победного шествия, не для
боя, оседлал ваш покорный слуга своего холеного Пегаса. Мы, университетские
поэты, привыкли, как вы знаете сами, трусить на смирных коньках; с
незапамятных времен обязанностью поэта было прославлять в стихах деяния
героев и воспевать подвиги, которые вы, воины, совершаете. Я должен
следовать правилам своего искусства, и сочинению подобного рода надлежит
звучать торжественно и гармонично и не приближаться сверх меры к грубой
истине. Si parva licet... {Коль малое приличествует [нам сравнить с великим]
(лат.).}, если Вергилий мог взывать к божественному Августу, отчего же более
скромному поэту с берегов Айзиса не почтить хвалой победителя-соплеменника,
в торжестве которого каждый британец имеет долю и чей гений и слава служат к
украшению личного достоинства всякого нашего гражданина. С тех пор как
миновали времена наших Генрихов и Эдуардов, можем ли мы похвалиться хоть
одним бранным подвигом, равным тому, в котором и вам удалось отличиться?
Нет, если только мне дано достойно пропеть эту песнь, я приложу все старания
и возблагодарю свою музу. Если же как поэт я потерплю неудачу, то, по
крайней мере, как добрый британец исполню свой гражданский долг и, подбросив
кверху шляпу, прокричу "ура" завоевателю.
...Rheni pacator et Istri,
Omnis in hoc uno variis discordia cessit
Ordinibus; laetatur aques, plauditque senator,
Votaque patricio certant plebeia favori {*}.
{* ...Истра смиритель и Рейна.
Все примирились на нем сословия, всякие бросив
Распри; сенатор ему рукоплещет, всадник доволен,
Знать благосклонна к нему и народ почитает не меньше.
(Перевод Ф. А. Петровского)}
- В том бою, - сказал мистер Эсмонд (у которого ничто не могло
пробудить любовь к герцогу Мальборо или вытравить из памяти слышанные в
юности рассказы о себялюбии и вероломстве этого великого полководца), - на
поле под Бленгеймом были люди, ничем не уступавшие генералиссимусу, и,
однако же, ни всадники, ни сенаторы им не рукоплескали, ни плебеи, ни
патриции не возглашали хвалу, и они лежат, всеми забытые, под могильною
насыпью. Где тот поэт, который может воспеть их?
- Доблесть героев воспеть, чьи души у Гадеса ныне! - воскликнул мистер
Аддисон. - А разве вы почитаете должным увековечить всех без исключения?
Если б я смел подвергнуть критике что-либо в бессмертном творении Гомера, я
сказал бы, что перечень кораблей мне кажется несколько скучным; во что же
превратилась бы поэма, если бы автор упомянул в ней всех капитанов,
лейтенантов и рядовых солдат? Из всех достоинств великого мужа едва ли не
величайшее - успех; он есть плод всех прочих качеств; он - та скрытая сила,
которая снискивает милости богов и покоряет судьбу. И этот дар великого
Мальборо я почитаю выше всех его даров. Быть храбрым? Любой из нас храбр. Но
быть победоносным, как он, в этом есть поистине нечто божественное. В час
испытания великий дух вождя озаряет все кругом и бог является в нем. Сама
смерть оказывает ему уважение и минует его, чтобы скосить других. Разрушение
и гибель бегут от него на другой конец поля, как некогда Гектор бежал от
божественного Ахилла. Вы говорите, ему чужда жалость; но ведь точно так же
она чужда и богам, потому что они выше ее. Дрогнувшие ряды вновь обретают
мужество при его появлении; и там, куда он направит коня, ждет победа.
Несколько дней спустя, вновь посетив своего вдохновенного друга, Эсмонд
увидел, что эта мысль, рожденная в пылу беседы, облеклась в поэтическую
форму и составила предмет знаменитых строк, которые поистине являются
лучшими в поэме "Поход". Оба джентльмена сидели, углубясь в разговор, причем
мистер Аддисон, по обыкновению, посасывал трубку, как вдруг дверь
отворилась, и девочка-подросток, прислуживав...
