Уильям Мейкпис Теккерей. История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим
страница №18
...ерных сторонников короля Иакова и в числе немногих других оставался приособе этого злополучного государя вплоть до его отъезда из Англии; именно
тогда, в году 1688-м, и завязалась у него с полковником Фрэнсисом Эсмондом
дружба, которая в той или иной степени поддерживалась с тех пор обеими
семьями.
К королю Вильгельму граф всегда относился с величайшим уважением,
однако же верноподданническими чувствами к нему так и не проникся до конца и
не раз участвовал в заговорах против этого великого монарха - заговорах,
неизменно кончавшихся поражением заговорщиков и по большей части
помилованием их благодаря великодушию короля. Дважды за время этого
царствования лорд Арран был заключен в Тауэр, и на предложение освободить
его под честное слово, что он не будет умышлять против короля Вильгельма,
бесстрашно отвечал отказом, ибо не хотел давать слова, "будучи уверен, что
не одержит его". Тем не менее оба раза он был отпущен на волю без суда; и
король так мало злобы питал к этому благородному врагу, что, когда мать его,
герцогиня Гамильтон, после смерти своего супруга отказалась от права на
титул, лорд Арран высочайшим рескриптом, подписанным в Лоо в 1690 году, был
возведен в герцогское достоинство и стал называться герцогом Гамильтоном,
маркизом Клайдсдэйлем и графом Арраном. В 1700 году его светлость после
надлежащей присяги занял свое место в шотландском парламенте, где стяжал
себе славу как своим высоким патриотическим пылом, так и своим красноречием,
особенно проявившимся во время дебатов по поводу билля об Унии, ярым
противником которого герцог Гамильтон был с самого начала, хотя и не
разделял крайних взглядов шотландских дворян, требовавших вооруженного
сопротивления Унии. Он изменил свою политику довольно неожиданно, - как
утверждала молва, после письма из Сен-Жермена, в котором король Иаков просил
его не допускать действий, могущих повредить его венценосной сестре; а так
как герцог всегда был сторонником возвращения короля на родину путем
примирения его с королевой Анной, а не путем насильственного вторжения с по-
мощью французских войск, то он уклонился от участия в этом деле, покинул
Шотландию, и время, когда готовилась высадка шевалье де Сен-Жорж,
снаряженная из Дюнкерка, провел в (Своем великолепном стаффордширском
поместье, в Англии.
Когда в 1710 году виги были устранены от власти, королева стала
всячески изъявлять его светлости свое благоволение. Ему были пожалованы
титулы герцога Брэндона и барона Дэттона, и в дополнение к шотландскому
ордену Чертополоха, дарованному ему королем Иаковом Вторым, он получил еще и
орден Подвязки - подобного двойного отличия не удостаивался дотоле никто из
подданных ее величества. Когда королеве указали на это, она соизволила
ответить следующими словами: "Такой подданный, как герцог Гамильтон, достоин
всех знаков отличия, которыми венценосный правитель властен отметить его
заслуги. Отныне я и сама буду носить оба ордена".
Собравшийся в октябре 1712 года в Виндзоре капитул ордена утвердил в
рыцарском достоинстве герцога (а с ним и других лиц, в том числе лорда
казначейства, вновь пожалованного графа Оксфорда и лорда Мортимера); а
несколько дней спустя его светлость получил назначение чрезвычайным послом
во Францию и отдал приказание готовить свиту, серебро, ливреи, все самое
роскошное, не только для его сиятельства господина посла, но и для
сиятельной его супруги. Уже на дверцах парадной кареты красовался ее герб, и
брат ее спешил из Фландрии, чтобы в назначенный день вручить ее жениху.
Его светлость овдовел недавно: первою женой его, с которой он сочетался
браком в 1698 году, была Елизавета, старшая дочь лорда Джерарда, принесшая
большие богатства дому Гамильтон; эти-то богатства и послужили отчасти
причиною роковой ссоры, которая прервала жизненный путь герцога.
От вырванного зуба и до утраченной возлюбленной, нет такой потери,
которой нельзя было бы пережить. Ожидание куда страшней, нежели сознание
свершившегося; и когда горю уже нельзя помочь, мы покоряемся судьбе и,
расставшись с источником мучений, привыкаем жевать корку здоровою стороной.
Пожалуй, полковник Эсмонд вздохнул свободнее после того, как герцогская
карета, заложенная шестеркой цугом, умчала его очаровательницу в
недосягаемую высь. Когда оперная нимфа с помощью машины возносится в
последнем акте на небеса в обществе Марса, Вакха, Аполлона и прочих
божественных олимпийцев, она исполняет там свою заключительную арию уже в
качестве богини, и точно так же, когда подобное чудесное вознесение
совершилось в семействе Эсмонд, все мы, надо признаться, стали оказывать
Беатрисе едва ли не божеские почести; по крайней мере, своенравная красавица
вскидывала теперь голову с видом недосягаемого превосходства, и вся повадка
ее, казалось, говорила: "Не подступись!" - а друзья и близкие ей в этом
добродушно потворствовали.
Служил некогда в одном полку с Эсмондом бравый офицер по имени Том
Третт, который впоследствии продал свою должность, женился и занялся
торговлей; дело у него было поставлено на широкую ногу, жил он в прекрасном
доме на набережной и тем не менее последние годы был постоянно мрачен и
чем-то удручен. Кончилось тем, что однажды Эсмонд прочитал его имя в
"Газете", в списке несостоятельных должников; и что же - неделю спустя наш
банкрот явился к своему старому другу с сияющим лицом, такой веселый и
беззаботный, как десять лет назад, когда они вместе отплывали из
Саутгемптона, держа путь на Виго. "Целых три года это банкротство висело над
моей головой, - рассказывал честный Том, - мысль о нем не давала мне покоя,
и часто в бессонные ночи я глядел то на голову Полли, покоившуюся на
соседней подушке, то на бритву, лежащую на столе, и думал о том, чтобы
покончить с собою и тем спастись от настигавших меня врагов. Но вот о моей
несостоятельности уже объявлено в "Газете". Том Третт платит столько
шиллингов за фунт, сколько может;, у жены его есть свой маленький домик в
Фулеме, и личный капитал ее остался неприкосновенным. "Мне не страшны более
ни кредиторы, ни судебные пристава; и вот уж шесть ночей, как я сплю
спокойным сном". Итак, когда Фортуна расправила наконец крылья и упорхнула
прочь, честный Том свернулся клубочком, укрылся своей потрепанной
добродетелью и мирно задремал.
Эсмонд ничего не сказал другу о том, насколько рассказанная история
приложима к его, Эсмонда, судьбе; по, посмеявшись вволю, постарался извлечь
для себя урок и, честно признав свое банкротство в этой любовной сделке,
решил отнестись к нему как можно спокойнее и даже веселей. Быть может, его
веселость несколько уязвила Беатрису.
- Так-то вы встречаете известие о своей печальной участи, сэр, -
сказала она, - по вашему сияющему виду можно подумать, что вы рады
избавиться от меня.
Но это не поколебало миролюбивого расположения Эсмонда, и он лишь
рассказал ей в ответ историю банкротства Тома.
- Меня манила гроздь винограда на высокой стене, - сказал он, - я не
мог достать до нее и оттого злился - мудрено ли? Теперь гроздь сорвана и
более не дразнит мой взгляд - нашелся человек ростом повыше вашего покорного
слуги. - И полковник отвесил ей низкий поклон.
- Ах вот как, повыше ростом! - вскричала она. - Кто поумнее, приставил
бы лестницу и взобрался бы на стену, братец Эсмонд! Кто посмелее, стал бы
добиваться, а не глядел бы, разинув рот.
- Когда рот разевает герцог, виноград сам падает туда, - возразил
Эсмонд с еще более низким поклоном.
- Да, сэр, вы правы, - сказала Беатриса, - всякий герцог выше вас
ростом. И не вижу, отчего бы мне не быть признательной вельможе, подобному
его светлости, который дарит мне и свое сердце и свое славное имя. Дары,
которыми он почтил меня, - богатые дары. Я знаю отлично, что это сделка; и я
иду на это и постараюсь выполнить честно свою часть обязательств. Когда
мужчина в годах его светлости, а девушка от природы не склонна к
чувствительности, охи и вздохи здесь ни к чему. Да, я честолюбива, Гарри
Эсмонд, и охотно признаю это; если для мужчины не зазорно домогаться славы,
почему бы и женщине не стремиться к тому же? Я вам больше скажу, Гарри:
может быть, если б вы были со мной не столь смиренны и кротки, и вы могли бы
добиться большего. Женщину моего склада, сэр, покоряют отвагой, а не
вздохами и горестными взглядами. Вы мне поклоняетесь и славословите меня в
гимнах, а я отлично знаю, что я не богиня, и у меня от вашего фимиама голова
болит. Да и вам богиня быстро надоела бы, если б она стала называться миссис
Эсмонд и брюзжать из-за того, что не хватает на булавки и нужно донашивать
старые платья. Полноте, кузен. Богиня в чепце над кастрюлькою с кашей не
может оставаться богиней. Пошли бы жалобы, попреки; а из всех нищих гордецов
на свете мистер Эсмонд - самый гордый, позвольте вам заметить. Вы никогда не
выходите из себя, но никогда и не прощаете тоже. Будь вы важной особой, вы,
быть может, отличались бы добродушием; но вы - никто, сэр, и оттого вы для
меня чересчур важная особа. Я просто боюсь вас, Гарри Эсмонд; боготворить
вас я никогда бы не стала, а вы только с такой женщиной и можете быть
счастливы, которая вас будет боготворить. Да что там! Если б я сделалась
вашей женой, вы бы меня за первую же провинность удушили ночью подушкой, как
мавр в трагедии, которая вам так нравится. Как, бишь, звали его жену, -
Дездемона? Непременно удушила бы, у вас и глаза, как у Отелло.
- Пожалуй, что удушил бы, - согласился полковник.
- Ну, а мне такой конец вовсе не по вкусу. Я собираюсь дожить до ста
лет и побывать еще на десяти тысячах раутов и балов и играть в карты каждый
вечер до самого тысяча восьмисотого года. И я хочу везде быть первой, сэр, и
хочу, чтобы мне льстили и говорили любезности, а от вас я этого никогда не
слышу, и хочу смеяться и веселиться, а на вас как взглянешь, никакое веселье
на ум нейдет, и хочу карету шестеркой или восьмеркой, и бриллианты, и новое
платье каждую неделю, и чтобы люди говорили: "Смотрите, вот герцогиня! Как
хороша нынче ее светлость! Дорогу Madame l'Ambassadrice d'Angleterre!
{Супруге английского посла (франц.).} Карету ее сиятельства!" - вот чего я
хочу. А вы... вам нужна жена, которая будет подавать вам туфли и ночной
колпак, и сидеть у ваших ног, и ахать и охать, слушая ваших Шекспиров и
Мильтонов и прочий вздор. Маменька - вот для вас самая подходящая жена, будь
вы чуть постарше; впрочем, по виду вы на десять лет старше ее, да, да,
противный, насупленный старикашка! Сидели бы вдвоем и ворковали бы, пара
стареньких голубков на жердочке. А у меня есть крылья, и я хочу летать, сэр.
- И она раскинула свои прекрасные руки, словно в самом: деле могла
вспорхнуть и улететь, как та хорошенькая "гори", в которую влюблен был
путешественник в книжке.
- А что на это скажет ваш Питер Уилкинс? - спросил Эсмонд, которому
прекрасная Беатриса всего милее казалась, когда бывала в задорном
расположении духа и высмеивала его.
- Герцогиня знает свое место, - со смехом отвечала она. - У меня ведь
есть уже готовый сын тридцати лет от роду - милорд Арран, и, кроме того,
четыре дочки. Вот-то будут шипеть от злости, когда я сяду хозяйкой во главе
стола! Но я даю им на это один только месяц; через месяц все четыре будут
обожать меня, и лорд Арран тоже, и не только они, но и все вассалы его
светлости и все его единомышленники в Шотландии. Так я задумала; а когда я
что задумаю, значит, так оно и будет. Его светлость - первый джентльмен в
Европе, и мне угодно составить его счастье. А когда вернется король, можете
рассчитывать на мое покровительство, кузен Эсмонд, потому что король должен
вернуться и вернется; я сама привезу его из Версаля, хотя бы для этого
пришлось спрятать его под своим кринолином.
- Хочу верить, что вы будете счастливы в свете, Беатриса, - вздохнув,
сказал Эсмонд. - Мне ведь можно называть вас Беатрисой, покуда вы еще не
сделались миледи герцогинею? А уж тогда я только буду отвешивать
почтительные поклоны вашей светлости.
- Пожалуйста, Гарри, без вздохов и без насмешек,сказала она. - Я очень
благодарна его светлости за его доброту, да, именно благодарна; и намерена
носить его славное имя с подобающим достоинством. Я не говорю, что он
покорил мое сердце, но я обязана ему уважением, послушанием и
признательностью - все это я ему обещала, но только это; и его благородное
сердце этим удовлетворилось. Он знает обо мне все - даже историю моего
обручения с этим несчастным, которого я не могла себя заставить полюбить и
которому охотно вернула его слово, радуясь, что могу получить назад свое.
Мне двадцать пять лет...
- Двадцать шесть, дорогая, - сказал Эсмонд.
- Двадцать пять, сэр; мне угодно считать, что двадцать пять; и за
восемь лет я ни разу не встретила мужчины, который затронул бы мое сердце.
Пожалуй... да, пожалуй, вам это однажды удалось, Гарри, хоть и очень
ненадолго; это было, когда вы приехали из Лилля после вашей дуэли с негодяем
Мохэном, которая спасла жизнь Фрэнку. Мне тогда показалось, что я могу
полюбить вас; матушка умоляла меня об этом чуть не на коленях, и я поддалась
- на один день. Но потом я снова почувствовала прежний холод и прежний страх
- я ведь боюсь вас, Гарри, боюсь вашей меланхолии, и я была рада, когда вы
уехали, и дала слово лорду Эшбернхэму, только чтобы больше не возвращаться
мыслью к вам, - вот, если хотите знать правду. Вы для меня, должно быть,
слишком хороши. Я не могла бы дать вам счастья и только извелась бы
понапрасну, стараясь любить вас. Но если бы вы попросили моей руки в тот
день, когда мы опоясали вас шпагой, ваше желание исполнилось бы, сэр, и за
это время мы уже успели бы сделать друг друга несчастными. Я тогда нарочно
весь вечер проболтала с глупым лордом Эшбернхэмом, чтобы позлить вас и
маменьку, и, кажется, мне это удалось. Как легко говоришь сейчас обо всем
этом! Кажется, будто тысяча лет прошла с тех пор, и хотя мы с вами сидим в
одной комнате, нас разделяет высокая - высокая стена. Милый мой, добрый,
преданный, скучный кузен! Я вас все-таки очень люблю, сэр, и горжусь вами, и
знаю, что вы очень добрый и очень верный друг и что вы настоящий джентльмен,
несмотря на... несмотря на маленькое неблагополучие в вашей родословной, -
добавила она, лукаво тряхнув головой. - А теперь, сэр, - сказала она,
церемонно приседая, - нам больше не следует беседовать с вами иначе как в
присутствии маменьки, потому что его светлость не слишком вас жалует, а он
ревнив, как мавр из вашей любимой трагедии.
Хотя самая ласковость, с которой были сказаны эти слова, пронзила
мистера Эсмонда острой болью, он ничем не выдал наружно своего страдания
(что впоследствии подтверждала ему сама Беатриса) и, отлично управляя собой,
ответил с безмятежной улыбкой:
- Я еще не сказал своего последнего слова, дорогая моя, и потому беседа
наша не может считаться оконченной. Вот, кстати, и матушка ваша (в самом
деле, леди Каслвуд в эту минуту вошла в комнату, и Эсмонд, прочтя выражение
тревоги в ее милых чертах, поспешил встать и почтительно поцеловать ей
руку). Пусть миледи также услышит мое последнее слово; тайны тут нет, это
лишь прощальное благословение в придачу к свадебному подарку от пожилого
джентльмена, вашего опекуна; я привык смотреть на себя как на опекуна всей
семьи, и мне кажется, я уже так стар, что всем вам гожусь в дедушки. А
потому, как дед и опекун, я прошу миледи герцогиню принять от меня свадебный
подарок - бриллианты, которые оставила мне в наследство вдова моего отца.
Год тому назад я мечтал подарить их Беатрисе Эсмонд, но они и герцогине
сделают честь, хотя для прекраснейшей женщины в мире их игра недостаточно
хороша. - С этими словами он достал из кармана футляр, в котором хранились
бриллианты, и поднес его своей родственнице.
У нее вырвался крик восторга - камни и в самом деле были дивной красоты
и ценности также немалой; и минуту спустя ожерелье уже сверкало там, где, в
прелестной поэме мистера Попа, поблескивает крест Белинды, и украшало собою
самую белую и самую стройную шейку в Англки.
Драгоценный подарок так обрадовал Беатрису, что, насмотревшись в
зеркало, чтобы проверить, как выглядят бриллианты на ее прекрасной груди,
она бросилась к своему кузену на шею и, должно быть, намеревалась заплатить
ему монетой, которую он не прочь был бы принять с ее прелестных розовых
губок; но тут дверь отворилась, и слуга доложил о прибытии его светлости
нареченного супруга.
Герцог довольно неприязненно покосился на мистера Эсмонда, однако же
отвесил ему низкий поклон, прежде весьма церемонно подойдя к руке обеих
леди. Он прибыл в своем портшезе прямо из дворца, расположенного неподалеку,
и был при обоих орденах, Подвязки и Чертополоха.
- Взгляните, милорд, - сказала Беатриса, приблизившись к нему и
указывая на обвивавшее ее шею ожерелье.
- Бриллианты! - сказал герцог. - Гм! И недурные.
- Это свадебный подарок, - сказала Беатриса.
- От ее величества? - спросил герцог. - Королева очень добра к вам.
- От кузена Генри, от нашего кузена Генри! - в один голос воскликнули
обе леди.
- Не имею чести знать такого. Милорд Каслвуд, насколько мне известно,
был единственным сыном, и у вашей милости тоже как будто нет племянников.
- Милорд, это подарил мне кузен, полковник Генри Эсмонд, - сказала
Беатриса, храбро взяв полковника за руку, - тот, кому мой отец поручил
заботу о нас и кто уже сотни раз доказал свою любовь и преданность нашему
семейству.
- Герцогиня Гамильтон не может принимать бриллианты ни от кого, кроме
мужа, сударыня, - сказал герцог. - Я вынужден просить вас возвратить эти
драгоценности мистеру Эсмонду.
- Беатриса Эсмонд вправе принять подарок от нашего родственника и
благодетеля, ваша светлость, - с большим достоинством возразила леди
Каслвуд. - Она пока еще моя дочь; и если мать дает ей на это разрешение,
никто не вправе его оспаривать.
- Родственника и благодетеля! - повторил герцог. - Я не знаю никаких
родственников и не потерплю, чтобы у моей жены числился в благодетелях.
- Милорд! - сказал полковник Эсмонд.
- Не будем тратить слов, - сказал его светлость. - Скажу вам
откровенно: я считаю, что вы чересчур часто посещаете этот дом, и я не
потерплю, чтобы герцогиня Гамильтон принимала подарки от джентльменов,
называющих себя именем, которое им не принадлежит.
- Милорд! - вскричала леди Каслвуд. - Это имя принадлежит мистеру
Эсмонду по праву, законнее которого быть не может, а по древности и
благородству оно не уступает имени вашей светлости.
Милорд герцог усмехнулся, словно желая сказать, что лишь помрачение ума
могло побудить леди Каслвуд произнести подобные слова.
- Я назвала его благодетелем не зря, - продолжала меж тем моя госпожа,
- он и в самом деле благодетель наш, и притом самый благородный, самый
бескорыстный, самый преданный на свете. Он сделал все, чтобы отвести от
моего мужа шпагу убийцы Мохэна. Он отвел ее от моего мальчика и спас ему
жизнь. Это ли не благодеяния?
- Прошу полковника Эсмонда простить меня, - сказал его светлость еще
надменнее прежнего, если только это было возможно. - Я отнюдь не желал бы
его чем-либо обидеть и глубоко признателен за все услуги, оказанные им
семейству вашей милости. Кстати, милорд Мохэн доводится мне свойственником,
хотя ни кровного родства, ни дружбы между нами нет. Но тем не менее я
вынужден настаивать на своих словах: моя жена не может принять подарка от
полковника Эсмонда.
- А моя дочь может принять подарок от главы нашего рода; моя дочь с
благодарностью примет этот подарок от самого близкого друга ее отца, матери,
брата и будет у него в долгу еще за одно благодеяние, кроме тысячи других,
уже оказанных нам! - вскричала леди Эсмонд.Чего стоит нитка бриллиантов в
сравнении с той любовью, которой он подарил нас, он, наш милый защитник и
покровитель! Мы не только жизнью Фрэнка - мы всем, всем, что мы имеем,
обязаны ему, - продолжала моя госпожа, вся раскрасневшись и с дрожью в
голосе. - Титул, которым мы гордимся, принадлежит ему. Это мы носим свое имя
не по праву, мы, а не он, который достоин еще лучшего имени. У смертного
одра моего супруга он отрекся от своих прав и пожертвовал ими ради моих
осиротевших детей; лишил себя почестей и званий во имя благородной любви,
которую он питал ко всем нам. Его отец был виконт Каслвуд и маркиз Эсмонд, а
он - законный сын своего отца и прямой наследник, и мы вечные его должники,
и он был и остается истинным главой рода, не менее древнего, чем род вашей
светлости. А если ему угодно было отказаться от своего имени, чтоб мой сын
мог носить это имя вместо него, мы всегда будем любить его, почитать и
благословлять, какое бы имя он ни избрал для себя. - И в пылком своем порыве
она хотела было упасть на колени перед Эсмондом, но он удержал ее. Тогда
Беатриса, бледная и взволнованная, бросилась к ней, обняла ее и спросила:
- Матушка, что все это значит?
- Это семейная тайна, милорд герцог, - сказал: полковник Эсмонд, -
бедная Беатриса ничего о пей не звала: и сама миледи узнала лишь год тому
назад. Я был вправе отказаться от титула, как ваша мать отказалась в пользу
вашей светлости.
- Если бы герцог Гамильтон просил руки моей дочери у меня, я тогда же
рассказала бы ему обо всем, - сказала моя госпожа, - но он предпочел
обратиться к самой Беатрисе. Не вызови ваши слова, милорд, это неожиданное
объяснение при всех, я все равно сегодня же переговорила бы с вами с глазу
на глаз, - впрочем, тем лучше, если Беатриса тоже услышит правду; пусть
знает то, что должен был бы узнать целый свет, - сколь многим мы обязаны
нашему родственнику и покровителю.
И тут, не выпуская руки дочери и обращаясь не столько к милорду
герцогу, сколько к ней, леди Каслвуд рассказала по-своему, трогательно и
любовно, историю, которая вам уже известна, до небес превознося при этом
заслуги Эсмонда. Мистер Эсмонд, со своей стороны, пояснил причину,
неоспоримую для него самого, почему он не желает нарушать сложившийся уже
порядок наследования имени и титула в семье и предпочитает оставаться просто
полковником Эсмондом.
- И маркизом Эсмондом также, милорд, - сказал его светлость с глубоким
поклоном. - Прошу вашу милость простить меня за сказанное в неведении и
почтить меня впредь своей дружбой. Я считаю за честь породниться с вами,
сэр, какое бы имя вы ни пожелали принять (именно так угодно было выразиться
его светлости), и за великолепный подарок, который вы сделали моей супруге,
вашей родственнице, буду счастлив отслужить вам всем, что только по силам
Джеймеу Дугласу. Я перед вами в неоплатном долгу и не успокоюсь до тех пор,
пока не покрою этот долг; быть может, высокая миссия, которой угодно было
меня облечь ее величеству, предоставит мне к тому возможность в недалеком
будущем. А пока, - продолжал герцог, - я почту себя крайне польщенным,
милорд, если полковник Эсмонд согласится быть посаженым отцом на моей
свадьбе.
- И он может сейчас же получить в виде задатка часть установленной
платы, - сказала Беатриса, подойдя к нему; и когда он целовал ее, шепнула: -
О, почему я не знала вас раньше!
Милорда герцога в жар бросило от этой церемонии, но он не вымолвил ни
слова; Беатриса величественно присела перед ним, и обе леди покинули
комнату.
- Когда ваше сиятельство предполагает отбыть в Париж? - спросил
полковник Эсмонд.
- После свадьбы, как только будет возможно, - отвечал его светлость. -
Назначено на первое декабря; раньше этого срока едва ли удастся. Свита не
будет готова. Королева желает, чтобы посольство было снаряжено с большою
пышностью, а кроме того, у меня есть еще дела, которые надо уладить. Этот
зловредный Мохэн снова в Лондоне; мы ведем тяжбу из-за наследства покойного
лорда Джерарда; и он прислал мне сказать, что желает встретиться со мною.
Глава V
Мохэн в последний раз появляется в этой истории
Помимо герцога Гамильтона и Брэндона, пообещавшего полковнику Эсмонду
свою родственную поддержку и покровительство, были у него и другие
влиятельные друзья, которые, находясь ныне у власти, могли и хотели оказать
ему содействие; и, имея подобную опору, он мог рассчитывать на столь же
быстрый успех на поприще общественной жизни в родной стране, сколь быстрой и
удачной была его военная карьера в чужих краях. Его светлость простер свое
великодушие до того, что предложил мистеру Эсмонду место секретаря при
посольстве в Париже, но при этом и сам, вероятно, рассчитывал на отказ;
Эсмонд же и мысли не мог перенести о том, чтобы сопровождать свою
возлюбленную дальше, чем до ворот церкви после венчания, и потому поспешил
отклонить предложение благородного соперника.
Но и другие влиятельные особы, расположенные к полковнику Эсмонду, не
скупились, во всяком случае, на любезности и посулы. Мистер Харли, ныне
ставший графом Оксфордом и милордом Мортимером и удостоенный ордена Подвязки
в тот самый день, когда честь эта была оказана его светлости герцогу
Гамильтону, предупредил полковника о том, что в недалеком будущем его
ожидает место в палате, а мистер Сент-Джон рисовал ему самые лестные
перспективы парламентской карьеры. Все друзья Эсмонда в ту пору преуспевали,
и более всех его любимый старый командир, генерал Уэбб; он только что
получил чин генерал-лейтенанта сухопутных войск и был всячески обласкан
министрами и королевой; что же до простого народа, то когда бы бравый
полководец ни появлялся на улице - ехал ли он в карете, направляясь в палату
либо во дворец, или пешком ковылял из здания палаты к дожидавшемуся экипажу,
опираясь на заслуженный свой старый костыль и палку, - толпа окружала его и
приветствовала не менее восторженными криками, чем в свое время Мальборо.
Великий герцог находился в полной опале; честный старый Уэбб был
убежден, что все несчастья его светлости начались с Винендаля, и считал, что
поделом вору и мука. Герцогиня Сара также потерпела крушение; ей пришлось
отдать все ключи, лишиться всех должностей и потерять все доходы. "Да, да, -
говаривал Уэбб, - если бы меня разбили при Винендале, она бы заперла этими
самыми ключами три миллиона французских крон, но я вовремя перехватил
французский обоз". Наш недруг Кардонелл был изгнан из палаты общин (вместе с
мистером Уолполом) за присвоение общественных средств. Кэдоган лишился
своего поста коменданта Тауэра. Дочери Мальборо были разжалованы из
камер-фрейлин, и дошло до того, что зять его светлости, лорд Бриджуотер,
принужден был освободить помещение, которое он занимал в Сент-Джеймском
дворце, и лишился половинного пенсиона, выплачивавшегося ему как
обер-шталмейстеру. Но для меня вся глубина падения Мальборо обозначилась в
тот день, когда он смиренно просил аудиенции у генерала Уэбба; он, который
некогда отдавал приказания нашему бравому генералу, оскорблял и высмеивал
его, заставляя часами дожидаться в своей передней; который после неоценимой
услуги, оказанной Уэббом королевству, даже не удостоил его собственноручного
письма. Страна жаждала мира так же пылко, как недавно еще рвалась в бой.
Принц Савойский явился в Лондон, был принят королевой, получил свою славную
награду - почетную шпату, и немало усилий приложил, хлопоча о сплочении
партии вигов, о приезде в Англию юного ганноверского принца, - все что
угодно, только бы продолжалась война, только бы до конца разгромить
престарелого государя, к которому он питал столь непримиримую ненависть. Но
страна устала воевать; борьба настолько утомила ее, что даже поражение при
Денэне не могло разжечь в нас гнева, хотя два года назад вся Англия пришла
бы в ярость от подобной неудачи. Сразу было видно, что во главе армии нет уж
больше великого Мальборо. Евгений вынужден был отступить и отказаться от
мстительной мечты, всю жизнь его не покидавшей. Напрасно спрашивали
сторонники герцога: "Неужели мы потерпим позор нашего оружия? Неужели не
призовем вновь единственного бойца, способного отстоять нашу честь?" Страна
по горло сыта была сражениями, и ни удары, ни окрики не могли вновь погнать
британцев вперед.
Принадлежа к той породе государственных мужей, у которых слово
"свобода" не сходит с языка и всегда имеется наготове запас пышных
философских изречений, мистер Сент-Джон, однако, своими действиями подчас
напоминал скорее турецкого, нежели греческого философа; и была одна
злосчастная порода людей, а именно сочинители, которую он тиранил с
ожесточением, несколько удивительным в человеке, постоянно твердившем о
своем уважении к этой профессии. В печати шли в ту пору весьма жаркие
распри; правительственная партия одержала верх, пользовалась большим
влиянием и могла бы, на мой взгляд, проявлять больше великодушия. Не
удивительно, если оппозиция вопила и жаловалась; при этом некоторые от
чистого сердца восхищались непревзойденными талантами герцога Мальборо и
сокрушались по поводу опалы, постигшей величайшего полководца в мире; иных
же патриотов побуждал к недовольству голодный желудок; они терпели нужду и
кричали потому, что им за это платили. К таким милорд Болинброк не знал
пощады и, не задумываясь, десятками отправлял их за решетку и к позорному
столбу.
Из рыцаря шпаги мистер Эсмонд превратился ныне в рыцаря пера, но без
риска поплатиться своей свободой и спиной, подобно описанным выше
неудачникам. На стороне нашей партии был перевес, и мистеру Эсмонду нечего
было опасаться; к тому же он тешил себя мыслью, что если как остроумец он не
всегда преуспевает в своих писаниях, то джентльменом остается в них
неизменно.
Мистер Эсмонд знавал многих из выдающихся умов той поры, людей, чьи
сочинения прославили царствование королевы Анны и на долгие века останутся
излюбленным чтением всякого англичанина; однако большей частью встречал их
лишь в общественных местах, не будучи короток ни с кем, кроме доброго Дика
Стиля и мистера Аддисона, с которым, впрочем, дружба у них разошлась, когда
мистер Эсмонд сделался убежденным тори и вошел в доверие к руководителям
этой партии. Аддисон придерживался узкого кружка друзей и редко кого, кроме
них, дарил своей откровенностью. Трудно было встретить в обществе человека,
более честного и последовательного в своих убеждениях, чья беседа была бы
столь же разнообразна, приятна и поучительна. Сейчас, в зрелых годах,
вспоминая и рассказывая обо всем этом, я прихожу к заключению, что взгляды
мистера Аддисона были правильными, и, начни я жизнь сызнова, я стал бы в
ряды вигов, а не тори; по так уже повелось в политике, что выбор стороны
скорее зависит от личных связей, нежели от убеждений. Кем-нибудь оказанная
услуга или нанесенная обида заставляет человека встать под то или иное
знамя, и потом он уже сражается за него до конца кампании. Боевой учитель
Эсмонда был оскорблен герцогом Мальборо и возненавидел его; и подчиненный
принял в ссоре сторону своего начальника. Когда Уэбб прибыл в Лондон, враги
Мальборо поспешили использовать его в качестве оружия в своей борьбе (и
оружие, надо сказать, было надежное, закаленной стали); не пренебрегли и его
адъютантом, мистером Эсмондом, который тоже мог явиться верным и полезным
сторонником. Ныне, на чужой земле, в стране, независимой во всем, кроме
имени (ибо я не допускаю и мысли, что североамериканские колонии могут еще
долгие годы оставаться в зависимости от маленького островка за океаном), мне
кажется удивительным, как это наш британский народ мог отдавать себя во
власть то одной, то другой аристократической партии и склоняться то к
французскому, то к ганноверскому королю, смотря по тому, какая из партий
брала верх. И в то время, как тори, джентльмены из Октябрьского клуба и
духовенство Высокой церкви, придерживавшиеся догматов англиканства,
требовали короля-паписта - и немало торийских вождей, в Шотландии и Англии,
верных сынов англиканской церкви, с беззаветной преданностью положили за
него свои жизни, - верховодили ими люди, у которых и вовсе не было никакой
религии и которые лишь пользовались ею как одним из средств для
удовлетворения собственных честолюбивых стремлений. С другой стороны, вигам,
во всеуслышание заявлявшим о своей приверженности к религии и свободе,
приходилось обращаться то в Голландию, то в Ганновер в поисках монарха,
вокруг которого они могли бы сплотиться. Ряд удивительных компромиссов - вот
что являет собою английская история: компромиссы идейные, компромиссы
партийные, компромиссы религиозные! Ревнители свободы и независимости Англии
подчиняли свою религиозную совесть парламентскому акту, не могли утвердить
свою свободу иначе, как под эгидой короля, вывезенного из Целля или Гааги, и
в среде самого гордого на свете народа не умели найти правителя, который
говорил бы на их языке и понимал бы их законы. Патриоты из числа тори и
сторонников Высокой церкви готовы были умереть за папистское семейство,
которое продало нас Франции; знатные виги и суровые
республиканцы-нонконформисты, за измену отрубившие голову Карлу Стюарту, с
готовностью приняли короля, которому корона досталась через его царственную
бабку - внучку другой царственной бабки, сложившей голову на плахе королевы
Бесс. И наше гордое британское дворянство отправило послов в маленький
немецкий городок за государем для английского трона; и наши прелаты целовали
грубые руки его любовниц-немок и не видели в том позора. В Англии есть
только две партии, между которыми можно выбирать; и, выбрав дом для жилья,
вы должны взять его таким, как он есть, со всеми его неудобствами, с вековою
теснотой, со старомодной обстановкой, даже с руинами, к нему принадлежащими;
можете чинить и подновлять, но только не вздумайте перестраивать. Так неужто
же и нам, людям Нового Света, подчиняться, хотя бы только по внешности,
этому обветшалому британскому предрассудку? Мне пришлось наблюдать такие
знамения времени, которые позволяют думать, что недалека пора, когда нам
столько же будет дела до короля Георга и пэров светских и духовных, сколько
до короля Капута или до друидов.
Внук мой может мне заметить, что я хотел посвятить эту главу
сочинителям, однако же весьма значительно удалился от их общества. Из всех
сочинителей, которых мне довелось встречать, приятнейшими были доктор Гарт и
доктор Арбетнот, а также мистер Гэй, автор "Тривии", добрейшей души человек,
отличный собутыльник и ценитель удачной шутки. Знавал я и мистера Прайора, и
он всегда напоминал мне глиняный горшок, который плывет по реке среди
увесистых чугунов, весь дрожа от понятного страха, как бы ему не разбиться.
Я встречал его и в Лондоне и в Париже, где он являл довольно жалкую фигуру
на утренних приемах у герцога Шрусбери, не имея достаточно смелости, чтобы
держать себя соответственно тому высокому званию, которое снискали ему его
бесспорный ум и талант, писал льстивые письма государственному секретарю
Сент-Джону и постоянно тревожился о своем серебре, и о своем положении, и о
том, что станется с ним, если его партия окажется не у власти. У Бэттона
случалось мне встречать и знаменитого мистера Конгрива, в ту пору
превратившегося уже в величественную развалину, но всегда пышно разряженного
и мужественно сносившего свою жестокую подагру и почти полную слепоту.
Великий мистер Поп (чудодейственный гений которого для меня выше всяких
словесных похвал) был в ту пору еще молод и редко являлся в общественных
местах. Театры и кофейни тогдашнего Лондона постоянно были переполнены
сочинителями, модными острословами, просто светскими щеголями, которых "nunc
prescribere longum est" {Теперь некогда описывать (лат.).}. Но из них едва
ли не самым блистательным показался мне встреченный мною лет пятнадцать
спустя, в последний мой приезд в Англию, молодой Гарри Фильдинг, сын того
Фильдинга, с которым мы вместе служили в Испании, а потом и во Фландрии,
положительно затмевавший всех веселостью и остроумием. Что же до знаменитого
доктора Свифта, то о нем я могу лишь сказать - "vidi tantum" {Видел я только
(лат.).}. Все эти годы, вплоть до смерти королевы, он пребывал в Лондоне и
являлся во многих общественных местах, где мне и приходилось видеть его; он
также не пропускал ни одного воскресного приема при дворе, и вашему деду раз
или два указывали на него там. Будь я вельможей с громким именем или с
звездою на груди, он непременно искал бы знакомства со мной. Бывая при
дворе, почтенный доктор никого не замечал, кроме сильных мира сего.
Лорд-казначей и Сент-Джон звали его запросто Джонатаном, расплачиваясь этой
дешевой монетой за все услуги, которые он им оказывал. Он писал для них
памфлеты, дрался с их врагами, рассыпал в их защиту брань и удары, и все
это, нельзя не признать, с отменным жаром и искусством. Ныне, говорят, он
помутился в уме и позабыл свои обиды и свою ненависть к человечеству. Он и
Мальборо всегда представлялись мне двумя величайшими людьми нашего века.
Здесь, в тишине наших лесов, я читаю написанные им книги (кто не знает их?),
и передо мною встает образ поверженного и одинокого исполина, Прометея,
терзаемого коршуном и стонущего от боли; Прометеем рисуется он мне, однако в
день первого моего знакомства с ним исполин вылез из наемного портшеза на
Полтри, и пьяный слуга-ирландец доложил о нем, выкрикивая во всю глотку имя
его преподобия, в то время как господин еще доругивался у подъезда с
носильщиками. Я не питал симпатии к мистеру Свифту и слышал немало
россказней о нем, о его отношении к мужчинам и обращении с женщинами. Он
мастер был льстить сильным и угнетать слабых; и мистер Эсмонд, который в ту
пору был помоложе и погорячей, нежели сейчас, проникся твердой решимостью,
если случится когда-либо повстречать этого дракона, не испугаться и не
бежать от его огнедышащей пасти.
Многообразны силы, движущие поступками человека, и у каждого свои
причины, которые одного толкают на безрассудства, а другого на подвиг. Был
однажды у Эсмонда приятель, поручик ирландец из полка Хэндисайда, славный
малый, который столько задолжал полковому маркитанту, что принялся ухаживать
за его дочерью, рассчитывая таким путем погасить свой долг; в битве при
Мальплакэ, гонимый желанием избавиться и от кредиторов и от девицы, он с
такой яростью врезался в гущу французов, что тут же получил повышение в
чине; и, выйдя из боя капитаном, принужден был все-таки жениться на дочери
маркитанта, которая вместо приданого принесла ему погашение долга ее отцу.
Чтобы спастись от векселя и брачного контракта, бедный Роджер кинулся на
неприятельские пики и, не встретив желанной смерти, вновь угодил из Сциллы в
Харибду. Наш великий герцог в этой же битве сражался не против французов, а
против английских тори и рисковал собственной жизнью и жизнью своих солдат
не для блага родины, а ради своих чинов и денежных выгод, да еще из страха
перед женой, единственным в мире существом, которого он боялся. Я беседовал
со многими солдатами своей роты (во время войны мы то и дело получали
пополнения из деревенских парней, сменивших плуг на саблю), и оказалось, что
добрая половина из них очутилась под боевыми знаменами из-за женщины; одного
бросила жена, и он с горя надел военный мундир; другой, напротив, сам бросил
девушку и бежал от нее и от приходских властей в походную палатку, где закон
был против него бессилен. Да что множить примеры: ни одному из сыновей Адама
и Евы не избежать того пути любви и страданий, на который впервые ступили их
отец и мать. О внук мой! Близится к концу рассказ о той поре моей жизни,
которую я провел среди великих людей и событий Англии и Европы; лета мои
перешли предел, положенный иудейским песнопевцем, и я говорю тебе: все мои
радости и несчастья происходили от женщины; и так будет и с тобой, когда
настанет твой час. Женщина сделала из меня солдата, женщина толкнула потом
на путь политических интриг; и пожелай она, чтобы я ткал шелк для ее
нарядов, я, вероятно, делал бы и это; все помыслы мои принадлежали ей. У
каждого мужчины бывает в жизни своя Омфала и Далила. Моя забавлялась мною на
берегах Темзы, в доброй старой Англии; ты, быть может, повстречаешь свою у
истоков Раппахэннока.
В угоду одной женщине я сначала искал боевой славы, а потом стремился
отличиться на литературном или политическом поприще, точно так же как в
угоду другой я готов был надеть пасторское облачение и белый воротник и не
сделал этого лишь благодаря вмешательству судьбы. И сдается мне, то, что
было сказано о солдатах роты капитана Эсмонда, можно приложить ко всем
мужчинам на свете; если проследить путь каждого в жизни, непременно найдется
женщина, которая или висит на нем тяжелым грузом, или цепляется за него,
мешая идти; или подбодряет и гонит вперед, или, поманив его пальцем из окна
кареты, заставляет сойти с круга, предоставив выигрывать скачку другим; или
протягивает ему яблоко и говорит: "Ешь"; или вкладывает в руку кинжал и
шепчет: "Убей! Вот перед тобой Дункан, вот венец и скипетр!"
Старания вашего деда на политическом поприще увенчались большими
успехами, нежели на литературном; питая личную вражду к великому герцогу как
за собственные обиды, так и за оскорбления, нанесенные его генералу, и
будучи осведомлен в военных делах более, нежели иные сочинители, никогда не
нюхавшие другого дыма, кроме табачного дыма в кофейне Уилла, он мог принести
немалую пользу делу, которому решил себя посвятить, иначе говоря, мистеру
Сент-Джону и его партии. Но ему противен был бранчливый тон, в который
охотно впадали некоторые сочинители из лагеря тори, - доктор Свифт,
например, не задумывавшийся подвергать сомнению прославленное мужество
герцога Мальборо и даже его талант полководца; и писания мистера Эсмонда
(хотя, разумеется, они не могли вредить герцогу в глазах народа так, как это
делали злобные нападки Свифта, искусно рассчитанные на то, чтобы очернить
его и унизить) не проигрывали в силе оттого, что в них открыто и честно
говорилось обо всем, о чем автор хотел и почитал себя вправе говорить не
таясь, ибо не носил более военного мундира, и оттого, что он, обличая
себялюбие и жадность главнокомандующего, всегда отдавал должное его
удивительному бесстрашию и боевому искусству.
Как-то раз полковнику Эсмонду, только что написавшему статью для
"Почтальона", одной из торийских газет, случилось быть в рядах, так как
госпоже Беатрисе понадобилась пара перчаток или, может быть, веер, и,
находясь поблизости, он зашел к типографщику, чтобы выправить корректуру
(статья была о Бушене, о которой весь город говорил целых два дня, покуда
приезд итальянского певца не доставил новой пищи для разговоров). В это же
время туда явился доктор Свифт со своим слугою-ирландцем, который постоянно
шагал перед портшезом своего господина и весьма важно выкрикивал его имя.
В ожидании типографщика (жена отправилась за ним в соседнюю таверну)
мистер Эсмонд занимался тем, что рисовал солдата верхом для забавы сынишки
типографщика, хорошенького и невероятно грязного мальчугана, которого мать
оставила на его попечение.
- Вы, верно, издатель "Почтальона", сэр? - спросил доктор скрипучим
голосом, слегка гнусавя на ирландский манер; из-под мохнатых бровей
уставилась на полковника пара очень ясных голубых глаз. Он был довольно
тучен, с двойным подбородком и землистым цветом лица. На нем была поношенная
сутана, потрепанная шляпа криво сидела на его черном парике; он вытащил из
кармана огромные золотые часы и сердито взглянул на них.
- Нет, доктор Свифт, я всего лишь автор, - отвечал Эсмонд, не двигаясь
с места. Он сидел, держа мальчика на коленях, спиною к окну, и доктор не мог
разглядеть его лица.
- Откуда вы знаете, что я доктор Свифт? - спросил доктор, смерив его
надменным взглядом.
- Слуга вашего преподобия выкрикнул ваше имя, - отвечал полковник. -
Он, видимо, родом из Ирландии.
- А какое вам дело, сэр, до того, откуда родом мой слуга? Я желаю
говорить с вашим хозяином, мистером Личем. Потрудитесь сходить за ним и
привести его сюда.
- Где твой папа, Томми? - спросил полковник маленького замарашку.
Вместо ответа тот заревел благим матом: должно быть, доктор своим видом
испугал малыша.
- Бросьте этого визгливого щенка, сэр, и делайте, что вам приказано, -
сказал доктор.
- Я прежде должен дорисовать Томми картинку, - смеясь, сказал
полковник. - Ты как хочешь, Томми, чтобы у нас всадник был с бородой или без
бороды?
- С болодой, - сказал Томми, целиком поглощенный рисунком.
- Да вы кто такой, черт вас дери, сэр? - закричал доктор. - Служите вы
тут или нет?
- Чтобы выяснить этот вопрос, ваше преподобие могли бы обойтись и без
черта, - сказал полковник Эсмонд. - Скажи-ка, Томми, слыхал ты когда-нибудь
про доктора Фауста? А про монаха Бэкона, который выдумал порох и море зажег?
Мистер Свифт густо покраснел, почти побагровел.
- Я не имел намерения обидеть вас, сэр, - сказал он.
- Да, надеюсь, вы сделали это не преднамеренно, сэр, - сухо ответил
Эсмонд.
- Но кто же вы такой? Известно ли вам, кто перед вами? Вы, верно, из
той своры писак с Граб-стрит, которую мой друг, государственный секретарь,
недавно отправил куда следует. Как смеете вы говорить со мною подобным
тоном? - кричал расходившийся доктор.
- Смиренно прошу прощения у вашей чести, если я чем-либо обидел вашу
честь, - сказал Эсмонд тоном крайнего унижения. - Я на все готов, только бы
не угодить за решетку или к позорному столбу. Видите ли, миссис Лич, жена
типографщика, просила меня присмотреть за Томми, покуда она сбегает за мужем
в таверну, а если его оставить одного, он может свалиться в камин; но, может
быть, вашему преподобию угодно будет подержать его...
- Мне возиться с этим пащенком! - вскричал доктор, подпрыгнув на месте.
- Меня ждут дела поважнее, любезный. Передайте мистеру Личу, что когда
уговариваются о встрече с доктором Свифтом, то не заставляют его дожидаться,
понятно? А вам, сэр, советую поменьше распускать язык в разговоре с такой
особой, как я.
- Я всего лишь бедный солдат, сэр, - сказал полковник. - Но я видывал
лучшие дни, хоть теперь вот и пришлось взяться за перо ради куска хлеба.
Судьба, сэр, ничего не поделаешь.
- Понимаю, вы тот человек, про которого мне говорил мистер Лич. Так
вот, потрудитесь отвечать вежливо, когда к вам обращаются; и скажите Личу,
пусть нынче в десять часов вечера придет ко мне на Бэри-стрит со всеми
корректурами. А вы теперь уже знаете, с кем имеете дело, и в другой раз
будете повежливей, мистер Кемп.
Бедняга Кемп был в чине поручика, когда началась война, однако
претерпел ряд неудач и ныне вместо королевской службы состоял на службе у
доброго мистера Лича, исполняя в "Почтальоне" скромные обязанности штатного
автора. Эсмонд встречал этого джентльмена и знал его как честного,
трудолюбивого и способного малого, который, будучи обременен большим
семейством, долгие зимние ночи напролет просиживал за работой, чтобы
отогнать нужду от своего порога. А мистер Сент-Джон, ярый поборник свободы
на словах, только что засадил в тюрьму дюжину сочинителей, принадлежавших к
оппозиции, а одного даже приговорил к позорному столбу за произведения,
которые объявил пасквилями, но которые и вполовину не были так хлестки, как
пасквили, писавшиеся у нас. Эсмонд весьма решительно выразил
государственному секретарю протест по поводу столь бесцеремонных
притеснений, но тот лишь засмеялся в ответ, сказав, что канальи получили по
заслугам, и привел Эсмонду шутку, отпущенную по этому поводу доктором
Свифтом. Более того, в другом случае, когда Сент-Джон готов был помиловать
какого-то беднягу, приговоренного к смертной казни за изнасилование, этот
ирландец попросту не дал секретарю проявить подобную снисходительность и
хвалился потом, что несчастный повешен по его, доктора Свифта, настоянию;
как ни велик был гений доктора, как ни блистательно его дарование, Эсмонд
никогда не питал к нему особого расположения и не искал знакомства с ним.
Доктор был усерднейшим посетителем воскресных приемов во дворце, на которых
полковник появлялся весьма редко, хоть там и водилась приманка для него в
лице некоей прекрасной фрейлины ее величества; и можете не сомневаться, что
покровительственные замашки мистера Свифта, его привычка не узнавать
земляков, его неумеренно громкие речи, одновременно и дерзкие и льстивые,
быть может, даже самая короткость его с лордом-казначеем и государственным
секретарем, которые звали его Джонатаном и смотрели сквозь пальцы на его
причуды, - все это отмечалось многими из тех, кого кичливый священник не
замечал в дни своего величия и торжества.
Три дня спустя, 15 ноября 1712 года (число, навеки оставшееся памятным
для Эсмонда), он был приглашен отобедать у своего генерала, за чьим столом в
дни парадных обедов привык занимать хоть и скромное, но постоянное место,
точно так же, как бывало за грубой, но обильной трапезой в боевые дни. На
этот раз пиршество было особенно пышным: добрый генерал любил принимать
своих друзей на широкую ногу. Среди гостей были его светлость герцог Ормонд,
готовившийся отбыть в армию в качестве генералиссимуса, милорд виконт
Болинброк, один из государственных секретарей ее величества, и милорд Оркни,
вместе с нами проделавший европейский поход. Обед был затеян в честь
генерал-фельдцейхмейстера герцога Гамильтона по случаю предстоящего отъезда
его в Париж, но около двух часов пополудни, всего за час до того, как надо
было садиться за стол, от его светлости явился нарочный с письмом, в котором
герцог приносил свои извинения любезному хозяину и заверял, что лишь самое
неотложное дело помешало ему выпить прощальный бокал за здоровье генерала
Уэбба. Известие это в...
