Уильям Мейкпис Теккерей. История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим
страница №16
...выкиграбежей, насилий и убийств. И кровь лучших сынов Англии и Франции лилась
для того только, чтобы римско-апостольский повелитель этих головорезов мог
отметить за обиду французскому королю. Ведь именно ради этого мы сражались,
ради этого в каждой деревне, в каждой семье английской оплакивали гибель
возлюбленных отцов и сыновей. Мы не решались поминать о Мальплакэ даже в
застольных беседах - такие опустошен! произвели в наших рядах пушечные залпы
того кровавого дня. Сердце всякого офицера - если только он не лишен был
сердца - надрывалось, когда, обводя глазами колонны, построенные для смотра,
он не встречал в них сотен боевых собратьев - офицеров и простых солдат,
которые вчера еще бодро и смело шагали под сенью пробитых и почерневших
знамен. Где теперь были они, наши друзья? Когда великий герцог, со свитою
гарцующих адъютантов и генералов, объезжал ряды, то и дело осаживая коня,
чтобы наградить того или иного офицера сладкой улыбкой или поклоном, на
какие его светлость всегда бывал щедр, обычных "ура!" в его честь почти не
раздавалось, хотя Кэдоган, подъезжая, с бранью кричал: "Какого черта вы
молчите!" Но ни у кого не хватало духа на приветствия; почти каждый думал:
"Где товарищ мой, где брат, сражавшийся бок о бок со мною, или добрый
командир, который вчера еще вел меня в бой?" То был самый унылый парад,
какой я когда-либо видел, и "Те Deum" в устах наших капелланов звучало самой
мрачной и горькой насмешкой.
У Эсмондова генерала к числу многих почетных ков, полученных им в
прежних битвах, прибавился еще один - он был ранен в пах и, лежа без
движения на спине, утешался лишь тем, что вперемежку со стонами, усердно
честил великого герцога. "Капрал Джон, - говорил; он, - любит меня так, как
царь Давид любил полководца Урию; потому он и посылает меня всегда на самый
опасный пост". Он до конца своих дней оставался при убеждении, что
главнокомандующий рассчитывал на его поражение при Винендале и нарочно дал
ему так мало солдат, в надежде, что он там сложит свою голову. Эсмонд и
Фрэнк Каслвуд оба остались невредимы, хотя дивизия, которой командовал наш
генерал, пострадала больше других: ей пришлось выдержать не только огонь
неприятельской артиллерии, очень жаркий и очень меткий, но и неоднократные и
яростные атаки знаменитой конницы Maison du Roy, которые приходилось
сдерживать и отражать и пулей, и штыком, и дружным усилием наших четырех
линий мушкетеров и пикинеров. Говорят, король Англии до двенадцати раз
устремлялся на наши ряды в этот день с воинами французского королевского
дома. Стрелковый полк генерала Уэбба, в котором прежде служил Эсмонд, также
находился в составе дивизии под началом своего командира. Трижды генерал
оказывался в центре мушкетерских каре, командуя "огонь!" в ответ на натиск
французов; и когда сражение окончилось, его светлость герцог Бервик прислал
поздравления своим прежним однополчанам и их командиру, столь доблестно
проявившим себя на поле боя.
Двадцать пятого сентября, в день совершеннолетия милорда Каслвуда, мы
пили за его здоровье; армия тогда стояла под Монсом, и на этот раз
полковнику Эсмонду посчастливилось менее, чем в сражениях более опасных:
пуля на излете угодила в него чуть повыше старой раны, отчего последняя
вновь открылась, появился жар, кровохарканье и другие зловещие симптомы;
короче, полковник очутился на краю могилы. Добрый мальчик, кузен его, ходил
за старшим товарищем с примерной нежностью и заботой, и лишь когда врачи
объявили, что опасность миновала, Фрэнк Каслвуд уехал в Брюссель, где и
провел всю зиму, осаждая, должно быть, еще какую-нибудь крепость. Немного
нашлось бы юношей, которые так легко и на столь длительный срок отказались
бы от собственных удовольствий, как это сделал Фрэнк; его веселая болтовня
скрашивала Эсмонду долгие дни страданий и безделия. Еще с месяц после
отъезда Фрэнка предполагалось, что он по-прежнему проводит свой досуг у
постели больного, ибо из дому продолжали приходить письма, полные похвал
молодому джентльмену за его попечение о старшем брате (этим ласковым именем
госпоже Эсмонда угодно было теперь называть его); и мистер Эсмонд не
торопился рассеять заблуждение матери, когда добрый юноша отправился на
рождественские каникулы в Брюссель. Лежа в постели, Эсмонд с удовольствием
наблюдал, как он тешится сознанием свободы и как наивно старается скрыть
свою радость по поводу отъезда. Есть пора, когда бутылка шампанского в
таверне и румяная соседка, готовая разделить ее, представляют соблазн, перед
которым не устоит даже самый благоразумный молодой человек. Я не намерен
разыгрывать из себя моралиста и восклицать: "Позор!" Я знаю, чему испокон
веков учат старики и как поступают молодые; и знаю, что даже у патриархов
бывали минуты слабости с тех самых пор, как Ной свалился ног, впервые
хлебнув вина. Итак, Фрэнк устремился к радостям столичной жизни в Брюсселе,
где, по отзывам многих наших молодых офицеров, жилось несравненно веселее,
нежели даже в Лондоне; а мистер Генри Эсмонд остался на своем скорбном ложе
и занялся писанием комедии, которую его госпожа провозгласила верхом
совершенства и которая в следующем сезоне выдержала в доне целых три
представления кряду.
В эту самую пору в Монс явился вездесущий мистер Холт, который пробыл
там около месяца и за это время не только завербовал полковника Эсмонда в
ряды сторонников короля (к которым Эсмонды всегда себя причисляли), но и
попытался возобновить старый богословский спор с целью вернуть Эсмонда в
лоно той церкви, по обряду которой он был крещен при рождении. Будучи
искусным и ученым казуистом, Холт умел представить сущность разногласий
между обеими религиями так, что принявший его предпосылки неминуемо должен
был принять и вывод. Он начал с разговора о расстроенном здоровье Эсмонда, о
возможной близости конца и так далее, а затем распространился о неисчислимых
преимуществах католической религии, которых лишает себя больной, -
преимуществ, коих даже англиканская церковь не отрицает, да и не может
отрицать, поскольку сама происходит от Римской церкви и является лишь
боковой ее ветвью. Но мистер Эсмонд возразил, что религия, которую он
исповедует, есть религия его родины и что ей он намерен остаться верным, не
возбраняя никому принимать любые иные догматы веры, где бы они ни были
сформулированы в Риме или в Аугсбурге. Если же добрый отец полагает, что
Эсмонду следует перейти в католичество из страха перед последствиями и что
Англии грозит опасность вечной кары за ересь, то он, Эсмонд, вполне готов
разделить эту печальную участь с миллионами своих соотечественников,
воспитанных в той же вере, и со многими из самых благородных, праведных,
мудрых и чистых духом людей на земле.
Что до вопросов политических, то здесь мистер Эсмонд с патером много
легче достигли взаимного понимания и пришли к одинаковым выводам, хотя, быть
может, разными путями. Вопрос о праве на престолонаследие, вокруг которого
такой шум подняли доктор Сэчеврел и партия Высокой церкви, не вызвал у них
особых споров. В глазах мистера Эсмонда Ричард Кромвель, а прежде отец его,
будь они коронованы и миропомазаны (а нашлось бы довольно епископов, готовых
совершить этот обряд), явились бы монархами столь же законными, как любой
Плантагенет, Тюдор или Стюарт; но раз уж страна отдала бесспорное
предпочтение наследственной власти, Эсмонд полагал, что английский король из
Сен-Жермена - более подходящий правитель для нее, нежели немецкий принц из
Герренгаузена; в случае же, если б он не оправдал народных чаяний, можно
было найти другого англичанина на его место; а потому хотя полковник и не
разделял неистовых восторгов и почти религиозного благоговения перед той
внушительной родословной, которую тори угодно было почитать божественной, он
все же готов был произнести: "Боже, храни короля Иакова", - в день, когда
королева Анна уйдет дорогой, общей для королей и простых смертных.
- Боюсь, полковник, что вы самый настоящий республиканец в душе, - со
вздохом заметил иезуит.
- Я англичанин, - ответил Гарри, - и принимаю свою родину такою, какой
ее вижу. Воля народа гласит: церковь и король; вот я и стою за церковь и
короля, но только за английского короля и английскую церковь, а потому ваш
король - мой король, но ваша церковь - не моя церковь.
Хотя сражение при Мальплакэ было проиграно французами, оно подняло дух
во французской армии, тогда как в лагере победителей царило уныние.
Противник собирал армию многочисленнее всех прежних и усердно готовился к
новой кампании. Маршал Бервик командовал в этом году французскими войсками,
а маршал Виллар, еще не вполне оправившийся от своей раны, если верить
молве, горел нетерпением вызвать нашего герцога на открытый бой и клялся,
что будет драться с ним, сидя в карете. Молодой Каслвуд спешно примчался из
Брюсселя, как только прослышал, что мы вновь готовимся к бою, а в мае
ожидалось прибытие шевалье де Сен-Жорж. "Это третья кампания короля - и моя
тоже", - любил говорить Фрэнк. Он приехал еще более пламенным якобитом,
нежели раньше, и Эсмонд подозревал, что пыл его подогрет какими-то
прелестными заговорщицами в Брюсселе. Он признался также, что получил
послание от королевы, крестной матери Беатрисы, подарившей свое имя сестре
Фрэнка за год до того, как родились на свет сам он и его государь.
Как ни рвался в бой маршал Виллар, милорд герцог был, видимо, не
слишком расположен удовлетворить его желание. В минувшем году все симпатии
его светлости были на стороне ганноверцев и вигов, но, приехав в Англию, он,
во-первых, ощутил в оказанной ему встрече изрядный холодок, а во-вторых,
отметил все растущее влияние Высокой церкви, а потому, воротясь в армию,
значительно поостыл к ганноверцам, держался настороже с имперцами и
выказывал особую любезность и предупредительность в отношении шевалье де
Сен-Жорж. Известно точно, что между главнокомандующим и его племянником,
герцогом Бервиком, находившимся во вражеском лагере, шел постоянный обмен
письмами и гонцами. Трудно назвать человека, который лучше знал бы, кому и
когда следует расточать ласки, и менее скупился бы на знаки уважения и
преданности. Мистер Сент-Джон рассказывал пишущему эти строки, что его
светлость заверял мсье де Торси в своей готовности дать себя изрезать на
куски ради изгнанной королевы и ее семейства; более того, в тот самый год он
оторвал от себя драгоценнейший кусок - часть своих денег - и послал
царственным изгнанникам. Мистер Тэнсталь, состоящий при особе принца, дважды
или трижды за это время навестил наш лагерь. Наши пикеты отделены были от
неприятельских лишь узенькой речкой; Канихе, так, кажется, она называлась
(все это пишется ныне вдали от книг и от Европы; а на единственной карте,
воскрешающей перед автором памятные места его молодости, речонка эта не
значится). Часовые переговаривались с берега на берег, если они понимали
друг друга; если же нет, то просто ухмылялись и протягивали через ручей то
фляжку со спиртным, то кисет с табаком. И однажды, в солнечный июньский
день, полковник Эсмонд, очутившись у реки вместе с офицером, объезжавшим
аванпосты: (он был еще слишком слаб для исполнения своих обязанностей и
выехал верхом, просто чтобы освежиться), застал там целую гурьбу англичан и
шотландцев в дружеской беседе с неприятельскими солдатами на другом берегу.
Особенно забавным показался Эсмонду один из французов, долговязый
детина с кудрявыми рыжими усами и голубыми глазами, дюймов на шесть
возвышавшийся над своими чернявыми низкорослыми товарищами; на вопрос,
обращенный к нему полковником, он учтиво поклонился и сказал, что он из
полка королевских кроатов. По тому, как он выговаривал "королевский кроат",
Эсмонд тотчас догадался, что первые свои слова парень этот сказал на берегах
Лиффи, а не Луары, и бедняга, должно быть, из дезертиров, - не отваживался
пускаться в дальнейшие разговоры, чтобы не обнаружить свой злосчастный
ирландский акцент. Он старался ограничиться теми немногими оборотами
французской речи, которыми, по его представлению, вполне овладел, и его
усилия остаться неразоблаченным поистине были презабавны. Мистер Эсмонд стал
насвистывать "Лиллибулеро", отчего у Пэдди тотчас же засверкали глаза, а
затем бросил ему монету, и бедняга в ответ разразился такой мешаниной
французских и английских благословений, что, случись это на нашем берегу
реки, он немедленно был бы взят под стражу.
Покуда длились все эти переговоры, на французской стороне показались
три всадника и остановились в некотором отдалении, как бы разглядывая нас,
после чего один из них отделился и подъехал к самому берегу напротив того
места, где стояли мы. - "Глядите, глядите, - заволновался королевский кроат.
- Pas lui, вот этот, не тот, L'autre {Не он... другой (франц.).}", - и он
указал на остававшегося в отдалении всадника на гнедой лошади, в кирасе,
поблескивавшей на солнце, и с широкой голубой лентой через плечо.
- Прошу вас, джентльмены, передать милорду Мальборо - милорду герцогу,
что мистер Гамильтон свидетельствует ему свое почтение, - обратился к нам
по-английски офицер, подъехавший к берегу реки; затем, оглядев нас, как бы с
целью убедиться в нашем миролюбивом расположении, добавил с улыбкой: - Вон
там ожидает старый ваш друг, джентльмены; он просит передать вам, что
кое-кого из вас он видел одиннадцатого сентября прошлого года.
Между тем и двое других офицеров также подъехали к берегу и очутились
прямо перед нами. Мы тотчас же узнали одного из них. То был король, которому
в ту пору шел двадцать третий год, высокий, стройный, с глубокими карими
глазами, глядевшими печально, хотя на губах была улыбка. Мы сняли шляпы и
приветствовали его. Кто не испытал бы волнения, впервые увидя этого юного
наследника столь громкой славы и столь печальной судьбы? Мистер Эсмонд нашел
в нем сходство с молодым Каслвудом, с которым он был одних лет и одинакового
сложения. Шевалье де Сен-Жорж ответил на приветствие и пристально посмотрел
на нас. Вся наша сторона реки, даже праздные гуляки закричали "ура!". Что же
до ирландца, то он бросился вперед, упал на колени перед лошадью принца и
стал целовать его сапоги, испуская восторженные возгласы и благословляя его
на все лады. Принц велел своему адъютанту дать ему золотой; и когда
кавалькада удалилась, приветствовав нас на прощание, ирландец поплевал на
свою монету, чтобы освятить ее, потом бережно спрятал в карман и пошел
прочь, приосанившись и покручивая свой славный морковный ус.
Спутником Эсмонда был тот самый маленький капитан из полка Хэндисайда,
по имени мистер Стерн, который в Лилле предложил идти в сад, когда у Эсмонда
вышла ссора с милордом Мохэном; он также был ирландец родом, и притом один
из самых храбрых маленьких офицеров, когда-либо носивших шпагу.
- Клянусь создателем, - сказал Роджер Стерн, - этот верзила так отменно
говорил по-французски, что мне и в голову не пришло бы усомниться в его
происхождении, покуда он не поднял рев, а уж так реветь может только
ирландский теленок, это я знаю. - И Роджер, со свойственной ему
порывистостью, добавил еще кое-что, в чем было столько же нелепости, сколько
и здравого смысла. - Если б вон тот молодой джентльмен, - сказал он, -
прискакал бы вместо французского в наш лагерь, бросил шляпу вверх да сказал:
"Вот я, ваш король, кто со мною?", - клянусь всевышним, Эсмонд, вся армия
поднялась бы, как один человек, чтобы водворить его на родину, а Виллара
разбили бы и еще Париж заняли бы в придачу.
Слух о посещении принца быстро облетел весь лагерь, и началось
настоящее паломничество к реке в надежде его увидеть. Майор Гамильтон, с
которым мы беседовали, прислал несколько серебряных медалей для раздачи
нашим офицерам. Одна из них досталась мистеру Эсмонду; и эта медаль, да еще
одна награда, довольно обычная у принцев, составили все, что он когда-либо
видел от царственной особы, которой немного времени спустя пытался оказать
важную услугу.
Вскоре после этой встречи Эсмонд покинул армию, ибо должен был
сопровождать своего генерала на родину, а также и вследствие полученного
совета воспользоваться ясной погодой для путешествия и отказаться от
дальнейшего участия в кампании. Но уже после отъезда до него дошло известие
о том, что из многих стремившихся лицезреть шевалье де Сен-Жорж Фрэнк
Каслвуд особо отличился своим поведением: милорд виконт верхом, с непокрытой
головой, переправился вброд на другой берег, спешился и преклонил перед
принцем колено в знак преданности. Был даже слух, будто принц тут же возвел
его в рыцарское достоинство, но милорд опроверг это, хотя все остальное он
подтвердил и добавил: "Если прежде я был в немилости у капрала Джона, - так
он назвал герцога, - то теперь его светлость лишь посоветовал не делать
впредь подобных глупостей и всегда с тех пор ласково улыбается мне".
"Он был столь благосклонно настроен, - писал Фрэнк, - что я решил
замолвить словечко за мистера Гарри, однако стоило мне упомянуть твое имя,
как он тотчас же сделался темнее тучи и сказал, что никогда не слыхивал о
тебе".
Глава II
Снова старая песня
Дожидаясь в Остенде попутного пакетбота, мистер Эсмонд получил от
своего юного родственника из Брюсселя письмо, содержавшее вести, носителем
которых Фрэнк просил его стать в Лондоне и которые повергли полковника
Эсмонда в немалое беспокойство.
Молодой повеса, достигший к тому времени двадцати одного года, решил,
что ему уже пришла пора "образумиться", как он писал, и сочетался законным
браком с мадемуазель де Вертгейм, дочерью графа Вертгейма, камергера
императорского двора, в то время занимавшего почетную должность при
губернаторе Нидерландов.
"P. S., - писал далее молодой джентльмен: - Клотильда старше меня, что
может вызвать неодобрение; но я сам такой старый _разпутник_, что разница в
летах значения не имеет; правда, я твердо решил _изправиться_. Нас обвенчал
патер Холт в церкви св. Гудулы. Клотильда сердцем и душой предана правому
делу. Здесь все готовы кричать _Vif-le-Roy_, к чему матушка охотно
присоединилась бы, и Трикс тоже. Сообщи им эту новость, только поосторожнее,
и скажи мистеру Финчу, моему управляющему, чтобы он поприжал арендаторов и
поскорее выслал мне денег. Клотильда восхитительно поет и играет на
_клавекордах_. Она прелестная блондинка. Если это будет сын, мы тебя позовем
в крестные отцы. Я намереваюсь выйти из армии; хватит с меня _салдатчины_, и
милорд герцог тоже так советует. Зиму я останусь здесь; во всяком случае,
покуда Кло не разрешится. Это я так ее зову: "старушка Кло", но больше
никому не дозволяется. Она самая умная женщина во всем Брюсселе; знает толк
в живописи, музыке, поэзии и притом отличная стряпуха и мастерица печь
_пуденги_. Я познакомился с нею в доме у графа, где был на постое. У нее
четыре брата. Один - аббат, трое других - в армии принца. Они должны
получить огромное богатство, за которое ведут _тяшбу_, а пока живут в
бедности. Расскажи обо всем этом матушке, от тебя она выслушает что угодно.
И напиши, и пусть Финч напишет _безотлагатильно_. Hostel "De l'Aigle Noire"
{Гостиница "Черный Орел" (франц.).}, Брюссель, Фландрия".
Итак, Фрэнк взял жену-католичку и ожидал наследника, и мистеру Эсмонду
предстояло привезти эту новость своей госпоже в Лондон, То была нелегкая
комиссия; и полковника чуть ли не в дрожь бросало, когда он приближался к
столице.
Поздно вечером он прибыл в гостиницу, куда имел обыкновение заезжать, и
тотчас же послал сообщить друзьям в Кенсингтон о своем приезде и о том, что
будет к ним завтра утром. Посланный воротился с известием, что двор
находится в Виндзоре, а с ним и прекрасная Беатриса, послушная служебному
долгу. Таким образом, леди Каслвуд была в Кенсингтоне одна. Она появлялась
при дворе не чаще, чем раз в год. Беатриса была полновластной госпожой и
хозяйкой в их скромном доме, принимала гостей и не пропускала ни одного из
затейливых городских увеселений. Старшая же леди, оказывая младшей
необходимое покровительство и защиту, жила своей жизнью, весьма скромной и
уединенной.
Как только Эсмонд закончил свое одевание (а надо сказать, что проснулся
он задолго до привычного для горожан часа), он тотчас же послал за каретой и
явился в Кенсингтон так рано, что встретил свою дорогую госпожу на пути из
церкви после утренней службы. В руках у нее был молитвенник, который она
никогда не давала нести лакею, как то было принято у других; и для Эсмонда
не составило труда угадать, какому занятию она только что предавалась. Он
велел кучеру остановить лошадей и соскочил в то самое мгновение, когда она
оглянулась. Голову ее прикрывал обычный капор; завидя Эсмонда, она сильно
побледнела. Прикосновение ее нежной маленькой ручки к его груди словно влило
в него силы. Несколько минут спустя они были у ворот дома ее милости, а еще
через миг вошли в дом.
С грустной и ласковой улыбкой она взяла его руку и поцеловала.
- Вы были очень больны, дорогой мой Генри; вы еще совсем слабы на вид,
- сказала она.
И в самом деле, полковник смахивал на привидение, с той лишь разницей,
что привидениям несвойственно сиять от радости. А у Эсмонда всегда душа
радовалась, когда он возвращался к своей дорогой госпоже после разлуки, да и
когда бы он ни смотрел на ее доброе, нежное лицо.
- Я затем и приехал, чтобы меня выходили родные, - сказал он. - Если б
не заботы Фрэнка, мне бы, пожалуй, вовсе не оправиться после той раны.
- Бедный Фрэнк, милый Фрэнк! - сказала мать юноши. - Оставайтесь всегда
добры к нему, милорд, - продолжала она. - Бедный мальчик не знает ничего о
своей вине перед вами.
- Милорд! - воскликнул полковник Эсмонд. - Что это значит, дорогая
леди?
- Я не леди, - возразила она. - Я просто Рэйчел Эсмонд, вдова Фрэнсиса
Эсмонда, милорд. Я не имею права на этот титул. Лучше бы нам никогда не
отнимать его у того, кому он по праву принадлежит. Но мы сделали все, что
могли, Генри; мы сделали все, что могли; и покойный милорд, и я... то
есть...
- Кто рассказал вам, дорогая леди? - спросил полковник.
- Разве вы не получили моего письма? Я написала вам в Монс тотчас же,
как только узнала обо всем, - сказала леди Эсмонд.
- Но от кого же? - снова спросил полковник Эсмонд, и тут его дорогая
госпожа поведала ему, как вдовствующая виконтесса, лежа на смертном одре,
послала за ней и передала ей в наследство эту печальную тайну.
- Это было очень дурно со стороны виконтессы, - сказала леди Эсмонд, -
так долго знать и скрывать истину от меня. "Сестрица Рейчел, сказала она, -
и Эсмондова госпожа не могла удержаться от улыбки, повествуя об этом, -
сестрица Рэйчел, воскликнула виконтесса, я послала за вами, потому что врачи
опасаются, как бы я не умерла от этой дизентерии, и я хочу облегчить свою
душу от тяжкого бремени, которое на ней лежит. Вы не рождены для блеска и
почета, вы всегда были незначительным созданием, и потому то, что я
собираюсь открыть вам, не будет ударом для вас. Знайте же, сестрица Рэйчел,
что свой дом, серебро и мебель, а также три тысячи фунтов звонкой монетой и
бриллианты, подаренные мне моим святым и обожаемым государем, ныне покойным
королем Иаковом, я завещаю милорду виконту Каслвуду".
"Моему Фрэнку? - переспросила леди Каслвуд. - А я надеялась, что..."
"Виконту Каслвуду, моя дорогая, виконту Каслвуду, барону Эсмонду
Шендону в Ирландии, графу и маркизу Эсмонду, согласно патенту, данному его
величеством королем Иаковом Вторым покойному маркизу, моему супругу, ибо я
по праву - маркиза Эсмонд перед богом и людьми".
"А бедному Гарри вы совсем ничего не оставите, дорогая маркиза? -
спросила леди Каслвуд (все это она пересказала мне впоследствии с
добродушным лукавством, несравненным по своей прелести; я же записываю здесь
ее рассказ во всех подробностях, чтобы уже более к нему не возвращаться). -
Бедному Гарри вы совсем ничего не оставите?" - спросила моя дорогая госпожа.
(Вы ведь знаете, Генри, - сказала она мне со своей ласковой улыбкой, - я
всегда жалела Исава и была на его стороне, хоть мой отец усердно пытался
переубедить меня.)
"Бедному Гарри! - отозвалась старуха. - Ах, так вы хлопочете о бедном
Гарри (кхе-кхе, подайте-ка мне мои капли, сестрица). Ну, что ж, моя милая,
раз уж вы так желаете добра бедному Гарри, то да будет вам известно, что с
самого тысяча шестьсот девяностого года, после сражения на Бойне, в котором
принц Оранский разбил своего государя и отца, за каковое преступление и
горит ныне на вечном огне (кхе-кхе), Генри Эсмонд был и есть законный маркиз
Эсмонд и граф Каслвуд в Соединенном Королевстве, а также барон и виконт
Каслвуд Шендон в Ирландии и баронет, и его старший сын будет именоваться
графом Каслвудом, хе-хе! Что вы на это скажете, моя милая?"
"Боже правый! Когда вы узнали об этом?" - вскричала младшая леди
(полагая, быть может, что престарелая маркиза тронулась в рассудке).
"Супруг мой до своего обращения вел образ жизни распутный и
недостойный, - продолжала умирающая грешница. - Находясь в Нидерландах, он
соблазнил дочку одного ткача и в довершение низости еще обвенчался с нею.
Потом он воротился на родину и женился на мне, бедняжке, юном, невинном
создании. (Как вам известно, Гарри, ей в ту пору уже перевалило за сорок;
что же до ее невинности...) Ну вот, - продолжала она, - я узнала о низком
поступке милорда лишь три года спустя после нашей свадьбы; и когда смерть
похитила наше бедное дитя, я решила исправить дело: прослышав, что той
несчастной уже более нет в живых, я тотчас же заставила патера Холта вновь
повенчать нас в Каслвудской церкви. И вот однажды, когда я лежала в тяжком
недуге, который был следствием другого жестокого разочарования, постигшего
меня в ту пору, Холт рассказал мне о том, что у милорда есть сын, родившийся
еще до нашего брака, и что он отдан на воспитание здесь, в Англии, и я
согласилась взять мальчишку в Каслвуд. Чудной это был ребенок, когда его
привезли к нам, настоящий маленький меланхолик!
Мы хотели сделать из него священника и так его к тому и готовили,
покуда вы не совратили его с пути, дурная вы женщина! У меня меж тем вновь
появилась надежда подарить наследника моему лорду, но в это самое время долг
призвал его в Ирландию, где он и погиб на берегу Войны, сражаясь за своего
короля.
К вашему мужу я не питала особого расположения, моя милая, так как в
свое время он изменил мне самым коварным образом; и я полагала, что, если
мне вновь суждено обмануться в своих надеждах, я успею объявить единственным
законным наследником ткачихина сына. Однако случилось так, что я была
схвачена и заключена в тюрьму, и ваш муж так благородно поступил со мною -
хлопотал и сам и через друзей, все свое влияние употребляя на то, чтобы
добиться моего освобождения, - что сердце мое смягчилось, да к тому же и мой
духовник советовал мне хранить молчание; по его словам, для нашего дела было
лучше оставить титул за тогдашним виконтом, вашим покойным мужем, ибо тем
самым будет обеспечена его верность королю. И это было правильно, потому что
за год до смерти вашего мужа, когда он захотел поступить на службу к принцу
Оранскому, мистер Холт отправился к нему и открыл ему всю истину и заставил
его раздобыть крупную сумму денег для его величества и прочно втянул его в
ряды защитников правого дела, так что мы могли не сомневаться, что он будет
с нами, когда придет час напасть на узурпатора. Потом он внезапно погиб; и
тут мы хотели было объявить обо всем. Но было решено, что для дела короля
лучше, чтобы титулом владела младшая ветвь рода; а во имя этого дела, моя
милая, для Каслвудов любая жертва легка.
Что до полковника Эсмонда, он уже знает все (и тут, Гарри, она поведала
мне о том, что произошло у смертного одра моего дорогого супруга). Хотя
титул принадлежит ему, он не намерен притязать на него. Мне легче будет
умереть, зная, что вам известна истина, моя милая. Итак, покуда полковник не
предъявил своих прав, ваш сын - законный виконт Каслвуд".
Такова была суть признаний вдовствующей виконтессы. Декан Эттербери, по
словам леди Каслвуд, также знал все, и Эсмонд сразу понял, откуда, ибо
мистер Эттербери был тем самым священником, которого призвал его господин в
свой последний час; и когда леди Каслвуд пожелала тотчас же написать сыну и
открыть ему истину, декан дал ей совет написать прежде полковнику Эсмонду и
ожидать от него решения, которому должны беспрекословно подчиниться прочие
члены семьи.
- Неужели моя дорогая госпожа сомневается в чем-либо? - сказал
полковник.
- Вы теперь глава дома, Гарри, и вам решать.
- Я решил еще двенадцать лет назад, у смертного одра моего дорогого
лорда, - сказал полковник Эсмонд. - Дети ничего не должны знать. Титул будет
носить Фрэнк, а после него его наследники. Он ему принадлежит по праву; у
меня ведь нет даже доказательств законности брака моих родителей, хотя
милорд и говорил мне перед смертью, что патер Холт привозил эти
доказательства в Каслвуд. Но я не искал их и тогда, когда был в Брюсселе. Я
лишь побывал на могиле бедной моей матери на монастырском кладбище. Что ей
теперь до всего этого? Никакой суд на основании одних лишь моих слов не
лишит милорда виконта его прав, с тем чтобы передать их мне. Пусть я глава
рода, дорогая леди, но виконтом Каслвудом остается Фрэнк. И я скорее уйду в
монахи или уеду в Америку, нежели решусь смутить его покой.
Когда он договорил эти слова, обращенные к той, ради кого он всегда был
готов на любую жертву ж охотно расстался бы даже с жизнью, кроткое создание
бросилось перед ним на колени, целуя его руки в страстном порыве
благодарности и любви, и сердце его растаяло и преисполнилось гордостью и
счастьем оттого, что бог послал ему случай явить всю силу своей любви к ней
и хотя столь малой жертвой доказать ее. Нет большего счастья в жизни, чем
возможность делать добро и дарить радость тем,, кого любишь, и ни богатства
и титулы, ни сбывшиеся честолюбивые или тщеславные мечты не могли бы дать
Эсмонду ту радость, которую он испытывал при мысли, что может сделать нечто
для блага своих лучших и самых дорогих друзей.
- Святая, прекрасная женщина, - сказал он, - чистая душа, которой
столько пришлось выстрадать в жизни и которая подарила бедного, заброшенного
сироту сокровищем своей любви. Это я, а не вы, должен пасть на колени; я
должен возблагодарить судьбу за то, что мне дано сделать вас счастливой.
Разве у меня есть иная, лучшая цель? Благословен будь господь, даровавший
мне возможность служить вам! Что мне все блага мира по сравнению с этим
благом?
- Не трогайте меня, - сказала она каким-то странным голосом, когда
Эсмонд наклонился, чтобы поднять ее. - Позвольте мне остаться на коленях,
да, да, и на коленях боготворить вас.
Дело, в котором ходатаем являлся полковник Эсмонд, не могло не решиться
в его пользу у столь пристрастного судьи, каким, по собственному признанию,
была леди Каслвуд; и потому для него не составило особого труда примирить ее
с известием, им привезенным, о женитьбе ее сына, на иностранке и притом
папистке. Госпожа Эсмонда никогда не доходила до той враждебности по
отношению к католичеству, которая не в диковинку была среди ее
соотечественников; она считала, что наша религия, бесспорно, является
ответвлением католической, но что на главном стволе, который представляла
собой Римская церковь, немало привилось всяких извращений (она удивительно
хорошо для женщины разбиралась в этих богословских спорах благодаря тому,
что еще девушкою заменяла секретаря покойному декану, своему отцу, и
записывала многие из его проповедей под диктовку); и если Фрэнк выбрал себе
жену, принадлежащую к южно-европейской церкви, как она называла
католичество, то это не причина, чтобы ей не признать своей невестки. А
потому она тотчас же написала вновь обретенной дочке прелестное,
трогательное письмо (таким его нашел Эсмонд, которому оно было показано
перед отправлением), где лишь легкая тень неодобрения сквозила в ласковых
упреках сыну за то, что он не испросил хотя бы письменно благословения
любящей матери на тот шаг, который готовился совершить. Каслвуд отлично
знает - так она писала сыну, - что она никогда не отказывала ему ни в чем,
что только зависело от ее воли, и едва ли стала бы противиться браку,
который, как она надеется, составит его счастье и удержит его от всяческих
безрассудств, до сих пор доставлявших ей немало тревог; далее она просила
его поскорей вернуться и водвориться в своем родовом Каслвуде ("Это и в
самом деле его родовое гнездо, - сказала она полковнику Эсмонду, - но он над
ним господин только благодаря вашему самоотвержению") и принять от нее отчет
за те десять лет, что она управляла всем по причине его несовершеннолетия.
Неусыпным попечением и бережливостью она достигла того, что поместье
находилось ныне в лучшем состоянии, чем когда-либо со времени парламентских
войн, и милорд являлся обладателем небольшого, но твердого дохода, не
обремененного долгами, как то было при его расточительном отце. "Боюсь
только, - сказала она, - что я сберегла моему сыну имение, но зато утратила
в значительной мере свое влияние на него". И так оно в самом деле и было.
Дочь миледи постоянно жаловалась, что мать все делает для Фрэнка, а для нее
ничего; сам же Фрэнк был недоволен простым непритязательным укладом жизни в
Уолкоте, где он воспитывался скорей как сын бедного священника, нежели как
молодой дворянин, призванный играть некоторую роль в свете. Должно быть,
именно этот пробел в его воспитании побудил его столь жадно наброситься на
жизненные удовольствия, как только он получил к ним доступ; и он не первый
юноша, испорченный чрезмерно ласковой заботой женщин. Нет лучшей школы для
детей, больших и малых, нежели общество тех, кто по своему положению или
природным качествам превосходит их; это помогает избавиться от
преувеличенной самоуверенности, свойственной растущим в одиночестве.
Но подобно тому, как неисправимый мот, составляя для друзей перечень
своих долгов, никогда не сделает его полным и уж непременно утаит
какой-нибудь чудовищный счет, которого не смеет перед ними обнаружить, так и
у бедняги Фрэнка осталось на совести еще одно весьма важное признание,
которым он не решался ошеломить свою мать в первом письме. Быть может, у
Эсмонда и возникли кое-какие опасения после этого письма, ибо он знал, в чьи
руки попал молодой виконт; но каковы бы ни были эти опасения, он их хранил
про себя, не желая смущать свою госпожу тревогой, которая могла оказаться
безосновательной.
Однако же с обратной брюссельской почтой от Фрэнка прибыло ответное
послание, написанное им вкупе с супругою, которая в правописании была не
сильней молодого повесы, доставшегося ей в мужья, и полное изъявление любви,
благодарности и сыновнего почтения к вдовствующей виконтессе, как теперь
величали мою бедную госпожу; письмо это было прочтено на семейном совете,
состоявшем из виконтессы, госпожи Беатрисы и автора этих записок, и все
нашли его вульгарным - прекрасная фрейлина во всеуслышание, а остальные двое
мысленно. Но вместе с ним прибыло еще другое, адресованное лично полковнику
Эсмонду и содержавшее новое нелегкое поручение, выполнить которое полковник
должен был при первом удобном случае: именно сообщить о том, что Фрэнк,
"следуя увещаниям мистера Холта, настояниям милой Клотильды и воле неба и
святых, - как степенно писал милорд, - почел за благо переменить религию и
быть принятым в лоно той церкви, к которой принадлежит его государь, многие
из его родичей и большинство цивилизованного мира". Письмо заканчивалось
припиской, вдохновителя которой Эсмонд без труда угадал, ибо она явно
отдавала духом иезуитской коллегии и была написана так, как бедному Фрэнку
несвойственно было ни думать, ни писать; в ней его милость напоминал
полковнику Эсмонду о том, что и он по рождению принадлежит к той же церкви,
а также обещал матери и сестре (поистине неоценимая услуга!) неустанно
молиться всем святым об их обращении в истинную веру.
Даже если бы Эсмонд захотел сохранить это известие в тайне, он бы не
смог, ибо день или два спустя после получения упомянутого письма в
"Почтальоне" и других печатных изданиях появилось сообщение из Брюсселя, где
говорилось, что "молодой ирландский лорд виконт К-слв-д, только что
достигший совершеннолетия и весьма отличившийся в последних кампаниях в
качестве адьютанта его светлости герцога Мальборо, объявил о своем переходе
в папистскую веру и недавно участвовал в церковной процессии, шествуя по
улицам Брюсселя босиком, с восковою свечой в руке". Честь этого обращения
принадлежала, по словам "Почтальона", знаменитому патеру Холту, который был
деятельным агентом якобитов во время последнего царствования, однако же
покойный король Вильгельм неоднократно прощал ему все вины.
Насколько леди Каслвуд была подавлена этим известием, настолько
Беатриса вознегодовала.
- Ну, маменька, - говорила она, - никогда больше Каслвуд не будет для
нас родным домом. Эта немка привезет туда своего духовника, а к обеду станут
подавать лягушек; понапрасну трудились Тэшер и покойный дедушка - все их
проповеди пропали для моего братца даром. Говорила я вам, что вы его
заморите катехизисом и что стоит ему отцепиться от маменькиной юбки, как он
покажет себя. Вы не хотели верить, что юный плут вас водит за нос и что
подлипала Тэшер не наставник для него. Ах, эти священники! Ненавижу всю их
породу, - сказала госпожа Беатриса, стиснув руки, - да, да, все равно, носят
ли они сутану и башмаки с пряжками или ходят босиком и не бреют бороды. Есть
тут один противный ирландец, который не пропускает ни одного воскресного
приема при дворе и постоянно расточает мне любезности; понаблюдали бы вы за
ним и послушали, как он отзывается о своих собратьях по сану, тогда бы вы
узнали, что такое священники. Все они на один покрой, что епископы, что
бонзы или индийские факиры. Все хотят одного - властвовать, и для того
запугивают нас загробной жизнью и разыгрывают святош, а мы еще преклоняем
перед ними колени, испрашивая благословения. И все они интриганы,
корыстолюбцы и клеветники, а уж что до злословия и пересудов, то тут за ними
не угонится ни один придворный сплетник, ни одна самая злющая старая
кумушка. Недавно я слышала, как этот мистер Свифт высмеивал храбрость
герцога Мальборо. Он, этот дублинский мужлан, осмеливается на подобную
дерзость потому только, что его светлость теперь не в фаворе; а все лишь
затем, чтобы слова его дошли до ушей ее величества и чтобы подольститься к
миссис Мэшем. Говорят, у Ганноверского курфюрста целая куча любовниц в
Геренгаузене; ручаюсь, если только он станет нашим королем, все епископы и
мистер Свифт, который метит в епископы, точно так же будут льстить и
прислуживаться им. Ах, уж эти священники! Как опротивела мне их напускная
святость, их шуршащие сутаны, их тупоносые башмаки! Я бы охотно уехала в
такую страну, где нет ни одного пастора, или сделалась бы квакершей, чтоб
избавиться от них раз и навсегда, непременно сделалась бы, только вот
квакерское платье не пойдет ко мне, и стан у меня слишком стройный, чтобы
прятать его от людских глаз. Не правда ли, кузен? - И она оглядела себя в
зеркало, которое сказало ей, что прекраснее лица и стана не сыскать в мире.
- Это я для того так напустилась на священников, - говорила мне позднее
госпожа Беатриса, - чтобы отвлечь бедняжку маменьку от печальных мыслей о
Фрэнке. Фрэнк тщеславен, как девушка, кузен. Говорят о девичьем тщеславии,
но что мы перед вами! Нетрудно было предвидеть, что его одурачит первая же
юбка, которой это заблагорассудится, или первая сутана; для меня что
священник, что женщина - одно и то же. Мы всегда строим козни; плетем
небылицы, не задумываясь о том, что говорим; всегда или воркуем и ластимся,
или угрожаем - и всегда причиняем зло, полковник Эсмонд, верьте моему слову,
слову женщины, которая знает свет и должна прокладывать себе дорогу в нем.
Могу изобразить вам всю историю женитьбы Фрэнка так, будто все это
происходило на моих глазах. Граф, будущий тесть, постоянно в кофейне.
Графиня-маменька не выходит из кухни. Графиня-сестрица всегда за
клавикордами. Когда милорд приходит с вестью о том, что собирается в поход,
прелестная Клотильда разражается слезами и готова лишиться чувств - вот так;
он подхватывает ее в объятия, - нет, нет, кузен, уберите руки, прошу вас,
сэр, - она рыдает у него на плече, и он говорит: "О моя божественная, моя
возлюбленная Клотильда, так вам жаль расставаться со мной?" - "О мой
Франциско! - восклицает она. - О май повелитель!" - И в этот самый миг
маменька, а с ней пара усатых братцев с длинными рапирами появляются из
кухни, где они закусывали хлебом и луком. Попомните мое слово: трех месяцев
не пройдет после приезда этой женщины в Каслвуд, как там водворится вея ее
родня. Старый граф, и графиня, и молодые графы, и бесчисленные
графини-сестрицы. Графы! Все они графы, вся эта голытьба. Гискар, который
едва не заколол мистера Харли, выдавал себя за графа; а был он, кажется,
цирюльник. Французы все цирюльники, - да-да-да, не спорьте со мной! - а кто
не цирюльник, тот или учитель танцев, или аббат. - И так она болтала без
умолку.
- А кто _вас_ учил танцевать, кузина Беатриса? - спросил полковник.
Она, смеясь, пропела несколько тактов менуэта и низко присела перед
ним, выставив вперед прелестнейшую в мире ножку. В этой позе ее застала
вошедшая мать; миледи очень близко к сердцу приняла весть об обращении
бедного Фрэнка и с утра просидела, запершись, в своем кабинете. Проказница
подбежала к матери, расцеловала ее, обхватив за талию, и потащила танцевать,
приговаривая: "Полно вам, милая, глупенькая моя маменька, стоит ли плакать
из-за того, что Фрэнк стал папистом. Хорош он, верно, был, когда шел в
процессии, завернувшись в белую простыню, босиком и со свечою в руках!" И
она проворно сбросила свои маленькие туфельки (восхитительные туфельки на
прелестных красных каблучках; одна упала неподалеку от Эсмонда, который так
и набросился на нее), состроила презабавную гримасу и, держа перед собою
трость Эсмонда вместо свечи, принялась шагать взад и вперед по комнате. Как
ни тяжело было на душе у леди Каслвуд, а и она не могла удержаться от смеха;
что же до Эсмонда, то он смотрел на представление с восторгом, как смотрел
на все, что ни делало это прекрасное существо; для него ни одна женщина на
свете не могла сравниться с нею задором, блеском и красотой.
Покончив с представлением, она протянула ножку за своей туфелькой.
Полковник опустился на колени.
- Если вы сядете на папский престол, я готов стать папистом, - сказал
он, в ответ на что получил от ее святейшества милостивое разрешение
поцеловать обтянутую шелковым чулком ножку, прежде чем надеть на нее
туфельку.
Во время этой церемонии ножки миледи нетерпеливо застучали по полу, и
Беатриса, от чьих блестящих глаз ничто не могло укрыться, тотчас же заметила
это.
- Ах вы глупенькая моя маменька, - ведь ваши ножки ничуть не хуже моих,
- сказала она, - можете в этом не сомневаться, кузен, хоть она и прячет их.
Спросите нашего башмачника, и он скажет вам, что шьет обеим по одной
колодке.
- Но ты выше меня ростом, дорогая, - возразила мать, и румянец залил ее
нежные щеки, - а кроме того... кроме того, ведь он не ноги твоей добивается,
а руки. - Она сказала это с нервическим смешком, в котором больше было
грусти, чем веселья, и склонив голову, спрятала лицо на плече у дочери.
Прелестное зрелище они являли вдвоем, точно две сестры - кроткая матрона
казалась много моложе своих лет, и хотя дочь не выглядела старше, но
благодаря величавой и несколько властной грации, всегда выделявшей ее среди
женщин, казалось, будто мать находится под ее защитой и покровительством.
- Что это, право! - вскричала моя госпожа, приходя в себя и возвращаясь
к прежнему своему печальному тону. - Не стыдно ли нам хохотать и веселиться,
в то время когда мы должны были бы преклонить колени и молить господа о
прощении.
- Прощении? А за что? - спросила неугомонная госпожа Беатриса. - Не за
то ли, что Фрэнку взбрело на ум поститься по пятницам и бить поклоны
статуям? Да если б вы сами родились паписткой, маменька, вы ею и остались бы
до конца своих дней. Эту религию исповедует король и многие из знати. Что до
меня, я не чувствую презрения к ней и нахожу, что королева Бесс была ничем
не лучше королевы Мэри.
- Тсс, Беатриса! Такими вещами не шутят. Вспомни, из какого ты рода! -
воскликнула миледи. Беатриса меж тем уже вертелась перед зеркалом,
охорашиваясь на все лады: оправляла рюш на шее, приводила в порядок свои
ленты, подбирала рассыпавшиеся локоны. В этой девушке не было ни капли
лицемерия. Она не умела в ту пору думать ни о чем, кроме света и собственной
красоты, и была попросту лишена чувства преданности, как некоторые люди
бывают лишены музыкального слуха до такой степени, что не могут отличить
одну мелодию от другой. Эсмонд знал этот ее недостаток, знал и много других
и не раз думал о том, что Беатриса Эсмонд будет плохою женой для всякого,
кто званием ниже принца. Она была рождена, чтобы повелевать, блистать на
больших приемах, украшать собою дворцовые залы, - ей пристало бы вести
политические интриги или сверкать в королевской свите. Но сидеть у очага в
доме бедного человека и штопать его детям чулки! То была доля не для нее, и
едва ли она стала бы надрываться, стараясь с честью ее нести. Она была
настоящей принцессой, хоть и не имела шиллинга за душой; и одним из ее
подданных - самым верным и самым жалким существом когда-либо пресмыкавшимся
у ног женщины - был злополучный джентльмен, по доброй воле заковавший в цепи
свой здравый смысл, разум и свободу и положивший все это к ее ногам.
А кто же не знает, как беспощадна в своем тиранстве женщина, когда она
почувствует власть? И кто не знает, как бесплодны тут всякие советы? Я
многое мог бы сказать в назидание своим потомкам, но не сомневаюсь, что
когда придет час, они позабудут дедовские наставления и поступят по-своему.
Всякий мужчина учится на собственном опыте, а не заимствует его из чужих
рассказов; да и немногого стоил бы тот, кто поступал бы иначе. Ведь это я
влюблен в свою избранницу, а не бабушка, поучающая меня; и это мое дело -
оценить предмет моих желаний и установить, сколько я готов заплатить за
него. Для вас он, может быть, ничего не стоит, а для меня дороже всей жизни.
Обладай Эсмонд короной и бриллиантами Великого Могола, или состоянием
герцога Мальборо, или золотыми слитками, потопленными в бухте Виго, он, не
задумавшись, отдал бы все за эту женщину. Сочтите его глупцом, если угодно;
но так же глуп принц, готовый отдать полкоролевства за кристалл величиною с
голубиное яйцо, зовущийся бриллиантом; или вельможа-дворянин, который, не
зная ни отдыха, ни покоя и подчас рискуя головой, полжизни тратит на интриги
ради куска голубой ленты; или же голландский купец, который уплатил десять
тысяч за луковицу тюльпана. У каждого из нас есть своя заветная цель, ради
которой мы готовы поставить жизнь на карту. Один стремится к славе ученого,
другой - к светским успехам на зависть всему городу, тот мечтает создать
шедевр кисти или пера и тем проложить себе дорогу к бессмертию, а у этого в
известную пору его жизни средоточием всех помыслов и стремлений является
женщина.
В памяти Эсмонда живы беседы, которые он не раз вел с близкими друзьями
в ту пору, когда эта страсть им владела. Друзья высмеивали рыцаря печального
образа за его преданность Беатрисе, которую он и не пытался скрывать, но на
их насмешки у него всегда готов был ответ в духе рассуждений, приведенных
выше.
- Пусть я глуп, - говорил он, - и ничем не лучше вас; но ведь и вы не
лучше меня. У каждого из вас есть своя слабость, ради которой он хлопочет;
дайте же и мне право иметь свою. Взять хотя бы вас, мистер Сент-Джон; какой
только лести вы не нашептываете в уши королевской фаворитке! Как часто вы,
отъявленнейший ленивец, пренебрегаете бутылкой и собутыльниками,
пренебрегаете Лайсой, в чьих объятиях понежились бы столь охотно, и ночи
напролет трудитесь над сочинением речи, полной небылиц, чтоб заговорить зубы
трем сотням тупоголовых сквайров в палате общин и вызвать одобрительный рев
пьяниц из Октябрьского клуба! Сколько дней вы проводите в тряской карете!
(Мистер Эсмонд за последнее время часто ездил в Виндзор в обществе
государственного секретаря.) Сколько часов выстаиваете на своих
подагрических ногах, как смиренно преклоняете колени, вы, непомерной
гордости человек, с детства не преклонявший колен даже перед богом! Как
льстите, прислуживаетесь, едва ли не молитесь недалекой женщине, которая
подчас принимает господина секретаря, осоловев от чересчур обильных закусок
и возлияний! Если суетность - мой удел, то и ваш, без сомнения, тоже. - Но
тут государственный секретарь разражался таким потоком красноречия, который
это перо не властно передать; он защищал свои честолюбивые планы,
распространялся обо всем том, что он сумеет сделать для блага родины, когда
получит над ней непререкаемую власть; подкреплял свои суждения десятками
удачных цитат из латинских и греческих источников (знанием которых он любил
щегольнуть), и цинично выхвалял те уловки и хитросплетения, с помощью
которых намерен был глупцов обратить в сторонников, противников подкупить
или принудить к молчанию, сомневающихся убедить, а врагам внушить страх.
- Я Диоген, удостоившийся прогулки в колеснице Александра, - смеясь,
говорил Эсмонд. - Не моя цель покорить Дария или укротить Буцефала. Я не
гонюсь за тем, за чем гонитесь вы; громкие имена и высокие пост...
