Уильям Мейкпис Теккерей. История Генри Эсмонда, эсквайра, полковника службы ее Величества королевы Анны, написанная им самим
страница №22
...удить опасений у вигов илидиссентеров, было делом нелегким и требовавшим большой осторожности); и
нужно отдать должное принцу: он проявил не только умение схватить самую суть
сообщаемых ему сведений и подобрать надлежащие обороты для текста, который
ему предстояло скрепить своею подписью, но также великодушие и заботливую
предусмотрительность по отношению к тем, кто трудился ради его блага.
- Если бы наш план потерпел неудачу, - сказал он, - или эти бумаги
попали кому не следует, милорда Эсмонда, чьей рукой они написаны, это могло
бы привести в такое место, куда я ему вовсе не желаю попасть; а потому, с
вашего разрешения, я сейчас сам перепишу их, хоть я и не слишком силен в
орфографии; тогда они никого не смогут скомпрометировать, кроме того, кого
непосредственно касаются. - И тщательно переписав воззвание набело, принц
сжег черновики, писанные Эсмондом. - А теперь, джентльмены, - сказал он
после этого, - пойдемте отужинаем с дамами и выпьем по бокалу вина. Милорд
Эсмонд, я прошу вас остаться к ужину; вы что-то совсем перестали баловать
нас своим обществом.
Принц обедал и ужинал в бывшей комнате Беатрисы, примыкавшей к той,
которая ему служила спальней. Обычно хозяева дома, соблюдая этикет, не
садились за стол, покуда августейший гость не пригласит их разделить с ним
трапезу. На этот раз, по вполне понятным причинам, только Фрэнк Каслвуд и
его мать дожидались выхода принца из спальни, где он провел весь день в
занятиях с епископом и полковником Эсмондом, исполнявшими при этом случае
роли, один - первого министра, а другой - секретаря Государственного совета.
У принца сразу вытянулось лицо, когда среди ожидавших его в соседней
комнате он не увидел Беатрисы, которая обычно встречала его своей сияющий
улыбкой. Он тогда же осведомился у леди Эсмонд, где его прелестная вчерашняя
проводница; но ее милость, опустив глаза, отвечала уклончиво, что Беатрисы
нынче не будет за ужином; при этом она не обнаружила ни малейшего волнения,
тогда как Каслвуд покраснел до самых ушей и Эсмонд также пришел в явное
замешательство. Должно быть, женщины от природы наделены инстинктом
притворства, и оттого самый матерый придворный интриган не может сравниться
с ними в искусстве скрывать свои подлинные чувства. Да и не уходит ли лучшая
часть их жизни на то, чтобы разыгрывать комедию, улещать своих деспотических
повелителей, прятать под ласковыми улыбками и деланной веселостью тяжкие
сомнения, горе или страх?
Принц хмуро глотал свой ужин и лишь после второй бутылки несколько
повеселел; когда леди Каслвуд пожелала с его соизволения удалиться, его
высочество просил передать Беатрисе, что завтра он надеется вновь видеть ее
за своим столом, после чего сосредоточил свое внимание на вине и беседе, для
которой материала было более нежели достаточно.
На следующий день нам дали знать из Кенсингтонского дворца, что
королеве немного лучше; она даже на час вставала с постели, однако все еще
слишком слаба, чтобы принимать посетителей.
К обеду стол был накрыт только на одну персону, и прислуживать его
королевскому высочеству явились одни мужчины. Еще с утра на семейном совете
было принято решение, что если его высочество станет допытываться, куда
исчезла Беатриса, ответ на этот вопрос дадут ему ее брат и кузен.
Принц обнаруживал явные признаки нетерпения и беспокойства и поминутно
оглядывался на дверь, как будто ждал кого-то. Но никто не являлся, только
верный Джон Локвуд время от времени стучал в дверь и, не входя в комнату,
передавал нам очередное блюдо; такой порядок был заведен с самого начала, и
надо думать, на кухне сложилось убеждение, что молодой лорд привез с собой
из Франции католического попа, который всех нас обратил в папистскую веру, и
что паписты, подобно евреям, едят лишь в обществе своих единоверцев и не
смеют принимать пищу на глазах у христиан.
Принц старался скрыть свое неудовольствие, но он в ту пору был еще
неопытен в искусстве притворяться и не умел, находясь в дурном расположении
духа, сохранять невозмутимое выражение лица; после нескольких неловких
попыток завести безразличный разговор он прямо приступил к делу и, стараясь
говорить как можно непринужденнее, сказал лорду Каслвуду, что надеется,
желает даже, видеть нынче за ужином его мать и сестру. А так как по
известным причинам он не может отлучаться из дому, то, чтобы скоротать
время, не угодно ли будет мисс Беатрисе поиграть с ним в карты.
Взглянув на Эсмонда, который в ответ сделал ему утвердительный знак,
лорд Каслвуд сообщил его королевскому высочеству {В Лондоне мы всегда,
обращаясь к принцу, титуловали его высочеством, хотя дамы наши упорно
называли его королем.}, что Беатрисы, его сестры, нет в Кенсингтоне и что
родные почли за благо отправить ее на время в деревню.
- В деревню! - воскликнул принц. - Разве она занемогла? Вчера еще она
была в добром здоровье, зачем же ей понадобилось уезжать из Кенсингтона? Чья
была воля на это - ваша, милорд, или же полковника Эсмонда, который ведет
себя так, как будто он хозяин этого дома?
- Не этого, сэр, - с достоинством отвечал ему Фрэнк. - Ему принадлежит
лишь родовое поместье, которое он великодушно предоставил нам. Это дом моей
матери, а Уолкот принадлежал моему отцу, но маркиз Эсмонд знает, что по
первому его слову Каслвуд будет возвращен законному владельцу.
- Маркиз Эсмонд! Маркиз Эсмонд, - сказал принц, одним духом осушив свой
бокал, - оказал мне большую услугу, но это еще не дает ему права на каждом
шагу вмешиваться в мои дела. Напрасно вы думаете, милорд, что для ваших
видов на Беатрису полезно будет, если вы ее посадите под замок; такими
способами не завоюешь женское сердце.
- Не помню, чтобы я имел честь докладывать вашему высочеству о своих
видах на, госпожу Беатрису.
- Bah, bah, monsieur, не нужно быть колдуном, чтобы о них догадаться.
Это сразу бросается в глаза. Вы ревнивы, милорд, и стоит только прелестной
фрейлине взглянуть на чье-либо лицо, как ваше тотчас перекашивается от
злости. То, что вы сделали, monsieur, попросту недостойно; это
негостеприимно, это... это подло! Oui, c'est lache! {Да, это подло!
(франц.).} (Он говорил по-французски торопясь и с каждой фразой все более
раздражаясь.) - Я приезжаю к вам в дом, полагаясь на вашу верность, рискую
своей жизнью, пропадаю от скуки; мое единственное развлечение, если не
считать проповедей вашей милости, общество этой очаровательной молодой леди,
и вот вы меня лишаете этого общества, а сами остаетесь здесь! Merci,
monsieur! Я отблагодарю вас за все, когда буду в силах сделать это; я найду,
чем вознаградить подобную преданность, хотя и несколько назойливую, - именно
назойливую, милорд. Позвольте вам сказать, что ваш тон опекуна безмерно
надоел мне за этот месяц. Вы соизволили предложить мне, корону, но хотите,
чтобы я принял ее от вас на коленях, подобно королю Иоанну; как видите, я
знаю историю своей страны, monsieur, и не боюсь недовольных баронов. Мне
понравилась ваша возлюбленная, а вы ссылаете ее в какую-то деревенскую
Бастилию; я живу в вашем доме, а вы оказываете мне недоверие. В таком случае
мне остается только покинуть этот дом, monsieur, что я и сделаю сегодня же.
У меня найдутся еще друзья, которые не считают, что их верность долгу дает
им право подвергать сомнению мою. Если когда-либо мне суждено раздавать
ордена, я постараюсь почтить этим отличием джентльменов, не столь склонных
всюду искать дурное. Велите подать мне карету; либо прекрасная Беатриса
вернется домой, либо я отсюда уезжаю. Я не хочу, чтобы ваше гостеприимство
досталось мне ценой свободы этого прекрасного создания.
Вся эта тирада была произнесена по-французски и сопровождалась
оживленной жестикуляцией, тоже по французской привычке. Принц шагал из угла
в угол; лицо его пылало, руки тряслись от гнева. Он был хил и тщедушен -
частые нездоровья и злоупотребления радостями жизни сделали его таким. Любой
из нас обоих мог шутя вышибить из него дух, затратив на это не более
полуминуты, и тем не менее мы стояли и слушали оскорбительные речи, в пылу
которых он даже не считал нужным скрывать свою страсть к Беатрисе перед.
теми, для кого это было делом семейной чести. Милорд Каслвуд отвечал ему
просто и с большим достоинством.
- Сэр, - сказал он, - вашему королевскому высочеству угодно забывать о
том, что и другие также рискуют жизнью и делают это ради вас. Немного
найдется англичан, которые дерзнули бы поднять руку на священную особу
принца, но с нами никто церемониться не станет. К услугам вашего
королевского высочества жизнь любого из нас и все наше, достояние - за
исключением чести.
- Чести, сэр! Никто и не думал посягать на вашу честь! - сердито
вскричал принц.
- Мы всепокорнейше просим ваше королевское высочество и впредь никогда
об этом не думать, - сказал лорд Каслвуд, низко кланяясь принцу. Вечер был
теплый, и все окна были раскрыты настежь как со стороны площади, так и со
стороны садов. С площади доносился голос ночного сторожа, выкликающий время.
Полковник Эсмонд распахнул дверь, ведущую в опочивальню принца; оттуда в это
самое время выходил Мартин, слуга, сопровождавший Беатрису до Хаунслоу.
Эсмонд выждал несколько минут и, как только ночной страж вновь затянул свое:
"Десять часов, ночь звездная, и все спокойно", - он повернулся к принцу и
сказал вполголоса:
- Ваше королевское высочество слышит этого человека?
- Apres, monsieur? {Что дальше, сударь? (франц.).} - сказал принц.
- Мне стоит только позвать его из окна, и он приведет сюда взвод
солдат, чтобы я мог передать им человека, именующего себя Иаковом Третьим,
за поимку которого парламент назначил награду в пятьсот фунтов, - ваше
королевское высочество сами читали об этом, когда мы ехали из Рочестера. Мне
для этого достаточно сказать слово, и, клянусь создателем, я сказал бы его,
если б не был уверен, что принц во имя собственной чести воздержится от
оскорбления нашей. Но первый джентльмен Англии слишком хорошо знает свой
долг, для того чтобы забываться перед скромнейшими из своих подданных или
рисковать короной ради деяния, которое не принесло бы ничего, кроме позора.
- Не желает ли ваша милость что-нибудь прибавить к этому? - спросил
принц, бледный от гнева, поворотясь к Фрэнку Каслвуду. - Еще угрозу или
оскорбление, чтобы достойным образом закончить этот приятный вечер?
- Я во всем согласен с главою нашего рода, - сказал Каслвуд, церемонно
кланяясь принцу. - В котором часу нам надлежит явиться завтра к вашему
высочеству?
- Вам надлежит с самого утра явиться к епископу Рочестерскому и сказать
ему, чтоб он прислал за мною карету и приготовил мне помещение у себя в доме
или в ином надежном месте. Будьте покойны, король не забудет наградить вас
за все, что вы для него сделали. А сейчас я пожелаю вам спокойной ночи и
лягу в постель, если только маркиз Эсмонд не пожелает кликнуть своего друга,
ночного стража, и отправить меня на ночлег в кенсингтонскую караульню.
Прощайте и не сомневайтесь в моем расположении. Милорд Каслвуд, я нынче
обойдусь без услуг лакея. И, отпустив нас довольно мрачным поклоном, принц
собственноручно запер дверь, ведущую из опочивальни в гостиную; а затем и
вторую, через которую мы вошли. Эта дверь вела в небольшую комнатку, где
помещался Фрэнк Каслвуд, или мсье Батист, и отсюда именно вошел в
опочивальню лакей Мартин, которого там застал Эсмонд.
Рано утром приехал епископ, и принц, запершись с ним в своих
апартаментах, Иолил своему советнику все обиды, которые ему пришлось
претерпеть от джентльменов из семейства Эсмонд. Достойный прелат, выйдя
после этой беседы, сиял от удовольствия; он был человек всесторонне
одаренный, верный, преданный, находчивый и исполненный многих иных качеств,
но при всем том хитрый и крайне завистливого нрава; а таким людям всегда
приятно, если другого фаворита постигает опала, и потому весть о падении
министерства Эсмонда не могла не порадовать его милость.
- Мне удалось смягчить гнев вашего гостя, - сказал он обоим
джентльменам и вдове, которой уже было кое-что известно о вчерашнем
столкновении. (Мы представили ей дело так, будто принц лишь рассердился за
то, что мы подвергли сомнению его намерения относительно Беатрисы, и решил
покинуть наш дом в ответ на выраженное ему недоверие.) - Но по совокупности
обстоятельств ему и в самом деле лучше будет переехать; тогда и прелестная
Беатриса может спокойно вернуться домой, - закончил епископ.
- В Каслвуде она точно так же дома, - сказала госпожа Эсмонда, - и
останется там, покуда все не будет кончено.
- Вам, Эсмонд, будет возвращен ваш титул, это я вам обещаю, - сказал
добрый епископ, заранее входя в роль первого министра. - Принц с истинным
благородством отнесся к маленькому недоразумению, имевшему место вчера
вечером, и я могу поручиться, что мои наставления не пропали для него даром,
как и наставления некоторых других проповедников, - лукаво прищурился
епископ. - У его высочества много высоких и прекрасных качеств, что же до
некоторой слабости к женскому полу, то это у него фамильная черта, присущая,
впрочем, многим великим государям, начиная от царя Давида и до наших времен.
- Милорд, милорд! - воскликнула леди Каслвуд. - Меня крайне удивляет
ваша снисходительность в оценке подобного поведения. То, что вы называете
слабостью, для меня тяжкий грех.
- Ну, разумеется, грех, дорогая моя, - сказал епископ, пожимая плечами
и закладывая в нос понюшку табаку, - но каким же грешником был, например,
царь Соломон, да еще при тысяче законных жен!
- Довольно об этом, милорд, - вся зардевшись, сказала леди Каслвуд и с
величественным видом покинула комнату.
Вслед за тем к нам вышел принц; он мило улыбался, и от вчерашней обиды
как будто не осталось и следа. С отменной любезностью он каждому из
джентльменов пожал руку и сказал:
- Если все ваши епископы проповедуют с таким жаром, как доктор
Эттербери, я просто не знаю, что со мною будет. Вчера вечером я несколько
погорячился, милорды, и прошу у вас обоих прощения. Но все же мне не следует
более оставаться здесь, - продолжал он, - дабы не вселять недоверие в добрых
друзей и не выселять из дому хорошеньких девушек. Милорд епископ нашел для
меня надежное пристанище здесь, неподалеку, в доме одного священника,
который хорошо известен милорду и у которого такая безобразная жена, что
можно не опасаться за его честь; туда я и перееду, предварительно
поблагодарив вас за все ваши заботы и попечения. Пригласите сюда хозяйку
дома, чтобы я мог проститься с нею; надеюсь, что вскоре я буду иметь
счастливую возможность принимать ее у себя в доме, где у моих друзей не
будет повода со мною ссориться.
Леди Каслвуд не замедлила явиться, и в ответ на ласковое приветствие
принца прелестный румянец залил ее щеки и глаза заблестели слезами. Она была
так хороша и такой юной казалась в эту минуту, что епископ не утерпел и
лукаво обратил внимание принца на ее красоту, чем заставил его высочество
тотчас же отпустить ей любезный комплимент, от которого она покраснела и
стала еще лучше.
Глава XII
Смелый замысел, и по чьей вине он потерпел крушение
Как письмена, начертанные с помощью симпатических чернил, лишь под
воздействием тепла проступают на бумаге и по мере охлаждения бледнеют и
вновь исчезают бесследно, так сотни прославленных имен, занесенных в наши
тайные списки сторонников принца, стали бы отчетливо видимы всем, если б эти
списки были вынесены на свет божий. А какие толпы народу теснились бы
отовсюду, спеша вписать свое имя и прокричать о своих верноподданнических
чувствах, лишь только миновала бы опасность! Сколько вигов, ныне занимающих
высокие должности в качестве ставленников всесильного министра, в ту пору
гнушались именем мистера Уолпола! Если искать примера победы, одержанной
благодаря отваге и решительности нескольких настоящих людей в критическую
минуту, или примера поражения, виной которого явились измена и глупость тех,
у кого были все козыри в руках и кому лишь стоило пойти с них, то лучше не
сыщешь, чем та грандиозная партия, которая разыгралась в последующие три дня
и где ставкой явилась благороднейшая в мире корона.
Из всего поведения милорда Болинброка явствовало для лиц,
заинтересованных в успехе нашего замысла, что положиться на него нельзя.
Если бы преимущества оказались на стороне принца, милорд, без сомнения,
высказался бы за него; если бы ганноверской партии удалось посадить на трон
своего претендента, его милость первым поспешил бы упасть на колени и
возгласить: "Да здравствует король Георг!" В конце концов он изменил и тому
и другому, но сделал это оба раза в неподходящий момент; когда надо было
грудью отстаивать короля Иакова, он поколебался и стал заигрывать с вигами;
скомпрометировав же себя чудовищно преувеличенными заверениями в
преданности, которыми курфюрст справедливо пренебрег, сам доказал
основательность подобного недоверия, переметнувшись в лагерь Стюартов, как
раз когда следовало бы держаться от него подальше; и сен-жерменский двор
встретил его таким же презрением, как и мужественные, решительные люди,
сумевшие сделать курфюрста английским королем. Он сам заготовил все
обвинительные акты, которые предъявляли ему впоследствии его враги, и как у
короля, так и у претендента имелось достаточно доказательств вероломства
Сент-Джона, скрепленных собственной подписью и печатью.
Наши друзья имели самое пристальное наблюдение за каждым шагом лорда
Болинброка, равно как и славной и мужественной партии вигов, которая,
впрочем, действовала вполне в открытую. Она желала возвести на престол
курфюрста и всеми доступными средствами стремилась к достижению своей цели.
Милорд Мальборо был теперь тоже в их рядах. После того как тори отстранили
его от власти, этот великий полководец сразу же перешел к вигам. До нас
дошли слухи о предстоящем его приезде из Антверпена; и точно, он высадился в
Англии в самый день кончины королевы. Большинство армии по-прежнему
сохранило верность своему славному командиру; даже офицеры, принадлежавшие к
торийской партии, были возмущены жестокостью преследований, которым
подвергались их собратья виги. Вожди последних находились в Лондоне; во
главе их стоял один из самых неустрашимых людей на свете - шотландский
герцог Аргайль, и это он своим вмешательством в события, развернувшиеся
назавтра после дня, о котором сейчас пойдет речь, достиг того, что честность
и мужество увенчались заслуженным успехом и на троне Англии утвердилась ныне
царствующая династия.
Меж тем среди ближайших советников принца шли споры о том, какой план
действий должен быть избран его высочеством. Наша поверенная при дворе
утверждала, что в здоровье королевы наблюдается некоторое улучшение, а
потому разумно выждать еще несколько дней или, может быть, только часов, а
затем провести принца в королевскую опочивальню и добиться от ее величества
признания его наследником престола. Мистер Эсмонд, напротив того, полагал,
что принц должен проследовать во дворец под эскортом внушительного отряда
конной гвардии и открыто явиться перед лордами Совета. Всю ночь с 29 на 30
июля полковник провел в переговорах с джентльменами из военного сословия,
чьи имена нет надобности называть здесь, достаточно упомянуть, что среди них
были Лица, занимавшие весьма высокие посты в армии, в том числе один
генерал, который, услыхав о том, что в рядах противной стороны находится
герцог Мальборо, радостно потряс в воздухе своим костылем и прокричал "ура"
- настолько воодушевила его перспектива выступить против герцога и нанести
ему поражение. Из трех государственных секретарей один, во всяком случае,
был предан нашему делу. Комендант Тауэра был наш; караул в Кенсингтонском
дворце несли в тот день две роты, на которые вполне можно было положиться; а
обо всем, что происходило в дворцовых стенах, мы исправно получали точные и
своевременные сведения.
В полдень 30 июля ближайшие друзья принца были извещены о том, что в
зале Кенсингтонского дворца собрался на заседание комитет Совета и что там
присутствуют их светлости Ормонд и Шрусбери, архиепископ Кентерберийский и
все три государственных секретаря. Час спустя пришла новая тревожная весть:
два влиятельнейших вига, герцог Аргайль и Сомерсет, без приглашения проникли
в залу заседаний и заняли свои места за столом. После длительных дебатов все
члены Совета проследовали в покои королевы, которая была хотя еще очень
слаба, но при полном сознании; и когда лорды изложили ей свое мнение,
заключавшееся в том, что лицом, наиболее достойным занять свободное место
лорда-казначея, является герцог Шрусбери, она тут же, как известно, вручила
его светлости казначейский жезл. "Не медлите, - писала моя придворная
осведомительница. - _Теперь или никогда_".
И точно, медлить нельзя было. Несмотря на вторжение герцогов-вигов,
наша партия еще сохраняла в Совете большинство, и как только Эсмонд прочитал
полученное послание (при дворе еще не было известно, что принц покинул дом
на Кенсингтон-сквер), оба, полковник и его доблестный адъютант Фрэнк
Каслвуд, облекшись в мундир и опоясав себя шпагой, торопливо простились с
доброю леди Каслвуд, которая поцеловала и благословила обоих, а затем
удалилась к себе, чтобы помолиться за благополучный исход надвигавшихся
великих событий.
Каслвуд отправился в казарму предупредить начальника дворцового
караула, а затем поспешил в таверну под вывеской "Герб Короля", где уже
собрались наши друзья, счетом до пятидесяти трех; они прибывали по двое или
по трое, верхами и в каретах, и проходили в помещение верхнего этажа; слуги
же их, которым также было наказано явиться вооруженными, оставались в садике
или таверне, куда им подавали угощение. В садовой ограде была калитка,
выходившая на дворцовую дорогу, и через эту калитку должны были, по уговору,
двинуться в путь господа и слуги, как только дан будет сигнал и появится
главное действующее лицо, которое все ожидали. С нами был знаменитый
полководец, следующий по чину после генералиссимуса войск ее величества,
герцога Ормонда, находившегося в это время на заседании Совета. Кроме него,
присутствовали еще два генерал-лейтенанта, девять генерал-майоров и
бригадиров, семь полковников, одиннадцать пэров и двадцать один член палаты
общин. Дворцовая охрана, внутренняя и внешняя, была с нами; с нами была сама
королева; с нами был Совет (кроме двух герцогов-вигов, которые ничем не
могли помешать); все сулило нам победу, и Эсмонд с бьющимся сердцем поспешил
в Кенсингтонскую аллею, где накануне он расстался с принцем. Три ночи кряду
полковник не ложился. Последняя ночь ушла на то, чтобы созвать сторонников
принца, из которых большинство не подозревало о готовившихся событиях и
только сейчас узнало, что принц находится в Англии и пришло время сделать
решительный ход. Предыдущую ночь, после столкновения с принцем, почтенный
джентльмен просидел, если уж говорить всю правду, в таверне под вывеской
"Борзая", что насупротив дома леди Эсмонд на Кенсингтон-сквер, не слишком
доверяя его королевскому высочеству и опасаясь, как бы тот не вздумал
сбежать от нас и пуститься в погоню за своей исчезнувшей красавицей. А
накануне он, как известно, провел ночь частью в седле, а частью в гостинице
в Хаунслоу, где бодрствовал до самого утра, чтобы на рассвете мельком из
окна увидеть Беатрису. Но судьбе угодно было, чтобы и четвертая ночь прошла
для него в дороге, и так ему ни разу и не пришлось сомкнуть глаз до того,
как наступил исход дела, которым он был занят.
Он постучался в дом священника на Кенсингтонской аллее и спросил
мистера Бэйтса (под таким именем был известен там принц). Жена священника
сказала ему, что мистер Бэйтс ранним утром вышел из дому в сапогах для
верховой езды и сказал, что едет в Челси, к епископу Рочестерскому. Но часа
два назад сам епископ приезжал в своей карете в Кенсингтон, чтобы повидать
мистера Бэйтса, и, узнав, что названный джентльмен отправился к нему, тут же
повернул обратно.
Все это было весьма некстати, так как час промедления мог стоить принцу
короны. Эсмонду ничего не оставалось делать, как только поспешить в "Герб
Короля" и сообщить ожидавшим джентльменам, что он не застал дома мистера
Джорджа, - как мы называли принца, - но знает, где он, и тотчас же
отправится за ним. По счастью, у ворот стояла карета одного из генералов;
Эсмонд тотчас же вскочил в нее и помчался в Челси, где жил епископ.
Привратник сказал ему, что милорд у себя, и в гостях у него двое
джентльменов, и Эсмонд, минуя сего верного стража, взбежал по лестнице и
настойчиво застучал в запертую дверь кабинета его милости, которую не
замедлили открыть на его стук. Из двух гостей епископа один был неизвестный
Эсмонду прелат, другой - аббат Т.
- Где мистер Джордж? - спросил полковник Эсмонд. - Время не терпит. -
На лице епископа отразился испуг.
- Я заезжал к нему, - сказал он, - и мне сказали, будто он отправился
ко мне. Я поспешил домой, не щадя лошадей, но он здесь и не показывался.
Полковник разразился проклятием - это было все, что он мог ответить их
преподобиям; потом сбежал вниз, сел в карету и, приказав кучеру, старому
знакомцу и боевому соратнику, гнать так, как он гнал французов под
Винендалем, через полчаса был снова в Кенсингтоне.
Прежде всего он опять наведался к священнику. Мистер Бэйтс не
появлялся. Пришлось полковнику вернуться ни с чем в "Герб Короля" к
ожидавшим его джентльменам, которые меж тем уже начали испытывать
нетерпение.
Из окон таверны, приходящихся над садовой оградой, видна была лужайка
перед Кенсингтонским дворцом, главные ворота (у которых вытянулись вереницей
министерские кареты) и казарма дворцового караула. Во время нашего
разговора, принявшего довольно мрачный характер, раздался вдруг звук трубы,
и, бросившись к окну, выходившему на главную улицу Кенсингтона, мы увидели
приближающийся кавалерийский полк.
- Это гвардейцы Ормонда, - сказал кто-то.
- Да нет же, черт возьми, это полк Аргайля! - вскричал мой генерал,
стукнув об пол костылем.
И точно, то был полк герцога Аргайля., приведенный из Вестминстера на
смену преданному нам Кенсингтонскому полку.
- О Гарри! - сказал один из присутствовавших генералов. - Вы родились
под несчастливою звездой; я, кажется, перестаю верить не только в мистера
Джорджа, но и в мистера дракона, с которым сей новоявленный святой Георгий
должен сразиться. Мне не жаль рушившейся надежды стать пэром; я ношу столь
славное и древнее имя, что зваться лордом Лидиардом для меня невелика
прибыль; но жаль, что упущен обещанный вами случай сразиться с Мальборо.
В эту самую минуту в комнату вошел Фрэнк Каслвуд, явно чем-то
озабоченный.
- Какие новости, Фрэнк? - спросил полковник. - Нашелся наконец мистер
Джордж?
- Будь он трижды проклят! Вот взгляни, - сказал Каслвуд, протягивая ему
письмо. - Я нашел это в книжке - как бишь она называется? "Эйкум Базиликум";
негодяй Мартин положил письмо туда - так просила молодая госпожа, по его
словам. На конверте значится мое имя, но я сразу понял, кому это, распечатал
и прочел.
Лица собравшихся поплыли перед глазами Эсмонда, когда он прочитал
письмо; в нем стояло только: "Беатриса Эсмонд отправлена в заточение в
Каслвуд, где будет молиться о наступлении лучших дней".
- Понимаешь, где он? - спросил Каслвуд.
- Да, - отвечал полковник. Он знал теперь все, и Фрэнк тоже знал все;
чутье подсказало нам, куда бежал предатель.
У полковника хватило мужества повернуться к собравшимся и сказать:
- Джентльмены, боюсь, что нам сегодня не дождаться мистера Джорджа,
что-то произошло, и, боюсь, что-то очень серьезное, так что он и вовсе не
сможет явиться сюда. Ну что ж, мы выпили и закусили; остается уплатить по
счету и разойтись по домам; игра не может состояться, раз некому играть.
Никто не сказал ни слова; одни джентльмены тотчас же удалились, другие
направились во дворец, засвидетельствовать свое почтение королеве и
справиться о ее здоровье. Маленькая наша армия вновь растворилась во мраке,
из которого возникла; не осталось ни документов, ни писем, которые могли
кого-нибудь изобличить. Просто несколько офицеров и членов парламента
сговорились позавтракать вместе в Кенсингтоне, в таверне под вывескою "Герб
Короля"; позавтракали, расплатились и разъехались по домам.
Глава XIII
1 августа 1714 года
- Госпоже моей известно об этом? - спросил дорогой Эсмонд у Фрэнка.
- Матушка сама нашла письмо в книге, на туалетном столе. Беатриса
написала его еще здесь, - сказал Фрэнк. - Матушка, спускаясь с лестницы,
увидела ее у двери принца, которую она пыталась отворить, и с той минуты
более не оставляла ее одну до самого отъезда. Ему не пришло в голову искать
письмо в книге, а у Мартина не было случая сказать ему. Я чуть не убил
Mapтина, хотя, в сущности, бедняга ни в чем не виноват: ведь он думал, что
привез письмо от Беатрисы к брату.
Ни единым словом Фрэнк не попрекнул меня, хоть это я был виною, что
злодей очутился у нас в доме. Когда мы стучались в ворота, я спросил: "Скоро
ли будут готовы лошади?" - Фрэнк молча указал тростью за угол, откуда в эту
минуту выводили уже оседланных лошадей.
Мы поднялись наверх, чтобы проститься с миледи; она вся дрожала от
волнения, и даже бывший с нею епископ, общество которого она всегда находила
столь приятным, не мог ее успокоить.
- Вы говорили ему о том, что Беатриса в Каслвуде, милорд? - спросил
Эсмонд. Епископ покраснел и замялся.
- Я... - начал он, - я...
- Вы по заслугам наградили злодея, - прервал его Эсмонд. - Ваше
признание стоило ему короны. Госпожа моя побледнела.
- Генри, Генри, - сказала она, - не убивайте его.
- Может быть, еще не поздно, - сказал Эсмонд, - может быть, он не в
Каслвуд поехал. Дай бог, чтобы еще было не поздно. - Епископ начал было
говорить избитые слова о верноподданническом долге и священной особе
государя, но Эсмонд сурово оборвал его, посоветовал сжечь все бумаги и
позаботиться о леди Каслвуд и пять минут спустя вместе с Фрэнком и верным
Джоном Локвудом уже скакал по дороге в Каслвуд.
Мы только что въехали в Олтон, когда навстречу нам попался не кто иной,
как старый Локвуд, отец Джона, каслвудский привратник, шагавший за
хекстонским дилижансом, который в Олтоне останавливался на ночь. Старик
рассказал нам, что его молодая госпожа прибыла в Каслвуд в среду вечером,
нынче же утром, то есть в пятницу, послала его в Кенсингтон с письмом для
миледи, причем сказала, что письмо очень важное.
Мы взяли на себя смелость распечатать его и прочесть, покуда Локвуд,
ахая и охая, таращил глаза на молодого лорда, которого не видал целых семь
лет.
Никаких важных известий в письме Беатрисы не содержалось. Оно было
написано в шутливом тоне; Беатриса как бы не склонна была всерьез принимать
свое заточение. Она спрашивала, дозволено ли ей навещать миссис Тэшер, да и
вообще выходить за ограду дома, сообщала о здоровье своих павлинов и ручной
лани, просила матушку прислать ей со стариком Локвудом кое-какие платья.
Далее она просила кланяться от нее известной особе, если другие особы не
усмотрят в том ничего непозволительного, и выражала надежду, что так как в
карты теперь играть не с кем, то означенная особа займется чтением
душеспасительных книг, как, например, проповедей доктора Эттербери или
"Eikon Basilike"; сама она также намерена обратиться к душеспасительному
чтению; милой маменьке, верно, приятно будет узнать, что она вовсе не думает
выплакать тут глаза.
- Кто теперь живет в замке, кроме вас, Локвуд? - спросил полковник.
- Прачка да стряпуха, сэр; а сейчас вот еще горничная госпожи Беатрисы
и лакей из Лондона, а больше никого. Лакея я поместил в своей сторожке,
подальше от девушек, - сказал старый Локвуд.
Эсмонд карандашом приписал несколько слов к письму Беатрисы, после чего
отдал письмо старику и велел ему продолжать свой путь. Мы уже знали, чем
объяснить внезапное благонравие Беатрисы и для чего она упомянула в своем
послании про "Eikon Basilike". Письмо для того только было написано, чтобы
навести принца на след первой записки, а заодно и услать из замка старого
привратника.
- Ночь лунная, ехать будет легко, - сказал Эсмонд, - ободрись, Фрэнк,
быть может, мы еще вовремя поспеем в Каслвуд. - И всю дорогу они на каждом
почтовом дворе расспрашивали, не проезжал ли нынче высокий молодой
джентльмен, одетый в серое и в таком же, как у милорда, светло-каштановом
парике; а если проезжал, то когда именно. Из Лондона он выехал в шесть утра,
а мы в три пополудни. Он ехал почти с такой же скоростью, как и мы, и к
концу пути все еще оставался на семь часов в выигрыше против нас.
Заря еще не занялась, когда мы выехали на каслвудскую равнину. Путь наш
лежал мимо того самого места, где четырнадцать лет назад опрокинулась карета
и лорд Мохэн упал на землю без признаков жизни. Деревня еще не просыпалась;
в кузнице не горел огонь, пуста была улица, по которой мы ехали - мимо
старого вяза, где в ветвях дремали еще грачи, мимо церкви и через мост. За
мостом мы спешились и, привязав лошадей, подошли к воротам замка.
- Если с нею ничего не случилось, - дрожа всем телом, сказал Фрэнк, и
на глазах у него выступили слезы, - я поставлю серебряную статую богоматери!
- Он протянул руку и хотел уже стукнуть в дубовые ворота тяжелым железным
молотком, но Эсмонд остановил его. У него были свои тревоги, свои надежды,
своя мука и отчаяние, но об этом он ни словом не обмолвился своему спутнику
и ничем не выдал владевших им чувств.
Он подошел к сторожке привратника и негромко, но настойчиво стал
стучать в решетчатое оконце, покуда в нем не показался какой-то человек.
- Кто здесь? - окликнул он нас, выглянув наружу; то был лакей,
приехавший из Кенсингтона.
- Лорд Каслвуд и полковник Эсмонд, - отозвались мы снизу. - Открой нам
ворота и впусти нас, только не поднимай шуму.
- Лорд Каслвуд? - переспросил тот. - Милорд давно здесь и спит в своей
постели.
- Отворяй сейчас же, черт тебя возьми! - закричал Каслвуд, разражаясь
проклятиями.
- Никому я отворять не буду, - сказал тот и захлопнул окно. Фрэнк
выхватил пистолет; он выстрелил бы в привратника, если б Эсмонд не удержал
вновь его руку.
- В такой большой замок, - сказал он, - всегда можно проникнуть
несколькими путями. - Фрэнк проворчал, что до западных ворот в обход не
менее полумили. - Я знаю другой вход, не дальше ста ярдов отсюда, - возразил
мистер Эсмонд; и, ведя молодого виконта за руку, он стал пробираться вдоль
самой стены, сквозь гущу кустарника, буйно разросшегося по краю
полузасыпанного рва, некогда окружавшего замок, пока наконец дошел до
маленького окошка в стене за контрфорсом, служившего патеру Холту потайным
ходом. Эсмонд проворно вскарабкался на выступ стены, выбил стекло, которое
уже успели вставить за это время, и нажал известную ему пружину; рама
опустилась, оба джентльмена влезли в окно и, стараясь ступать как можно
бесшумнее, прошли на двор, над которым уже алела заря и в тишине журчали
струи фонтана.
Первым делом они поспешили к сторожке привратника, дверь которого нашли
незапертой; с пистолетами в руках они предстали перед насмерть перепуганным
лакеем и приказали ему молчать. Затем они спросили его, когда лорд Каслвуд
прибыл в замок. (У Эсмонда кружилась голова и ноги отнимались, когда он
задавал этот вопрос.) "Вчера вечером, часов около восьми", - был ответ. "И
что же он стал делать?" - "Его милость отужинали вместе с сестрицею". - "Кто
прислуживал за столом? Ты?" - Да, он и горничная миледи, они вдвоем подавали
ужин, тогда как прочие слуги хлопотали на кухне; в замке не нашлось вина, и
его милости пришлось запивать еду молоком, чем он весьма был недоволен; и...
и госпожа Беатриса ни на шаг не отпускала от себя мисс Люси. Постель милорду
ведено было приготовить в комнатке капеллана, что по ту сторону двора.
Госпожа Беатриса спустилась вниз и шутила и смеялась со служанками, а потом
заперлась у себя; а милорд еще долго стоял и переговаривался с нею через
дверь, и она все смеялась над ним. Потом он вышел во двор и стал ходить взад
и вперед, а она выглянула из верхнего окна; и милорд стал умолять ее, чтобы
она сошла вниз и посидела бы с ним немного; но она не захотела и только все
смеялась над ним, а потом захлопнула окно; тогда милорд что-то проговорил на
чужом языке, что звучало похоже на брань, и ушел в отведенную ему комнату
спать.
- И это все?
- Все, - отвечал лакей, призывая честь свою в свидетели; не видать ему
райского блаженства, коли он лжет.
- Нет, было вот еще что. По приезде, а потом еще раз или два за ужином
милорд, как водится, поцеловал свою сестрицу, и она его тоже.
Услышав это, Эсмонд заскрежетал зубами от ярости и, верно, задушил бы
растерявшегося беднягу лакея, если бы Каслвуд, покатываясь со смеху, не
схватил его за руку.
- Если тебе весело оттого, что твоя сестра целуется с посторонними
мужчинами, - сказал Эсмонд по-французски, - боюсь, Беатриса не раз еще
доставит тебе случай позабавиться. - С горечью подумал Эсмонд о Гамильтоне,
Эшбернхэме, обо всех, кто прежде срывал те розы, аромат которых вдыхал
теперь молодой принц! Сердце сжалось в нем при этой мысли. Уста Беатрисы
показались ему оскверненными, ее красота потускнела, стыд и гордость встали
стеною между ним и ею. Любовь умерла в его сердце; если бы теперь Беатриса
предложила ему свою любовь и корону в придачу, он с содроганием отверг бы и
то и другое.
Но презрение к Беатрисе не умерило гнева полковника против человека,
послужившего поводом, если не причиною зла. Фрэнк задремал, прикорнув на
каменной скамье у стены. Эсмонд же расхаживал по двору взад и вперед, думая
о том, как быть дальше. Не все ли равно, что произошло или чего не произошло
между принцем и этим жалким вероломным созданием. Быть может, мы поспели
вовремя, чтобы спасти от позора тело ее, но не душу; не она ли сама
надоумила принца приехать сюда, лаской и хитростью постаралась избавиться от
прислуги, которая могла помешать им. Сердцем она уже пала, если даже телом
еще оставалась чиста; а ведь он целую жизнь посвятил тому, чтобы борьбой и
преданностью расположить к себе это сердце, которое она готова была продать
за герб с короною или мановение августейшего ока.
Передумав все свои горькие думы, он растолкал бедного Фрэнка, который
поднялся, зевая во весь рот, и объявил, что видел во сне Клотильду.
- Ты должен поддержать меня в том, что я намерен предпринять, - сказал
ему Эсмонд. - Мне пришло на ум, что, быть может, этот негодяй лишь повторял
затверженный урок, и все, что он нам наговорил, - ложь; но если так, то мы
узнаем истину от джентльмена, который почивает в комнате капеллана. Только
сперва попробуем дверь, ведущую в покои миледи (так называли у нас комнаты,
расположенные в северо-западном крыле), точно ли она заперта изнутри, как он
говорил. - Мы дернули дверь, но она не поддалась; лакей был прав.
- Можно было отворить ее и потом запереть снова, - сказал несчастный
Эсмонд. - Сколько раз основательница нашего рода впускала нашего предка
таким путем!
- Что ты думаешь делать, Гарри, если... если мы узнаем, что лакей
обманул нас? - Молодой человек с тревогой и страхом заглянул в глаза своему
родственнику; должно быть, выражение этих глаз не предвещало ничего
хорошего.
- Прежде всего послушаем, что нам скажут здесь, и совпадает ли это с
рассказом лакея, - сказал Эсмонд и, войдя в пристройку, отворил дверь в
комнату, о которой вот уже двадцать пять лет привык думать, как о своей. На
столе горела свеча, принц лежал на постели одетый и спал, но Эсмонд не
слишком заботился о том, чтобы не нарушить его покой. Принц проснулся и,
увидя перед собой две мужские фигуры, поспешно выхватил из-под подушки
пистолет.
- Qui est la? {Кто там? (франц.).} - окликнул он.
- Маркиз Эсмонд, ваше величество, - отвечал ему полковник. - Маркиз
Эсмонд, который прибыл, чтобы приветствовать ваше величество в своем
Каслвудском замке и доложить о событиях, происшедших в Лондоне. Следуя
королевскому приказу, я всю последнюю ночь, после того как мы расстались с
вашим величеством, провел в переговорах с друзьями короля. Весьма досадно,
что желание вашего величества совершить загородную прогулку и посетить наш
скромный дом побудило короля без предупреждения покинуть вчера Лондон, так
как именно вчера представился случай, который едва ли повторится, и если бы
королю не заблагорассудилось проехаться в Каслвуд, быть может, принц
Уэльский почивал бы сейчас в Сент-Джеймском дворце.
- Проклятие! Джентльмены, - вскричал принц, вскакивая с постели, на
которой лежал одетым, - доктор заезжал ко мне вчера утром после того, как
целую ночь провел у постели моей сестры, и сказал, что в этот день для меня
нет никакой надежды увидеться с королевой.
- Но обстоятельства сложились иначе, - сказал Эсмонд, снова низко
кланяясь принцу, - ибо в настоящее время королева, несмотря на все старания
доктора, вероятно, уже скончалась. Состоялось заседание Совета, назначен
новый лорд-казначей; войска были подготовлены к тому, чтобы встать на защиту
прав вашего величества, и пятьдесят преданных джентльменов, принадлежащих к
цвету британского дворянства, собрались, чтобы сопровождать во дворец принца
Уэльского, который в настоящее время был бы уже признанным наследником
престола, а может быть, и королем... если б вашему величеству не пришла
охота подышать деревенским воздухом. Мы были готовы, лишь одной особы не
оказалось на месте - всемилостивейшей особы вашего величества, которая...
- Morbleu, monsieur {Черт возьми, сударь (франц.).}, вы слишком часто
употребляете этот титул! - вскричал принц; он стоял у постели и явно ждал,
чтобы кто-нибудь подал ему кафтан. Но ни один из нас не тронулся с места.
- Постараемся в будущем пореже досаждать вам этим, - ответил Эсмонд.
- Что означают ваши слова, милорд? - спросил принц и что-то пробормотал
сквозь зубы; Эсмонд уловил выражение guet-apens {Ловушка (франц.).}.
- Если кто-нибудь и ставил вам ловушку, сэр, - сказал он, - то не мы.
Не по нашему приглашению вы находитесь здесь. Мы же явились для того, чтобы
отомстить за бесчестие нашего рода, а не довершить его.
- Бесчестье! Morbleu, никакого бесчестья не было, - сказал принц, густо
покраснев, - все это лишь невинная забава.
- Которую предполагалось закончить всерьез.
- Клянусь честью дворянина, милорды, - порывисто вскричал принц, -
что...
- Что мы поспели вовремя. Непоправимое еще не совершилось, Фрэнк, -
сказал полковник Эсмонд, повернувшись к молодому Каслвуду, который в
продолжение этого разговора оставался у дверей. - Взгляни на этот листок
бумаги: его величество соизволил сочинять стихи в честь - или на бесчестие -
Беатрисы. Узнаю почерк и орфографию его величества: "Madame" и "Flamme",
"Cruelle" и "Rebelle", "Amour" и "Jour". Если бы искания августейшего
поклонника увенчались победой, он не стал бы тратить время на рифмы и
вздохи. - И точно, во время разговора Эсмонд нечаянно взглянул на стол и
заметил листок, на котором рукою молодого принца нацарапано было начало
мадригала, предназначенного довершить наутро покорение его красавицы.
- Сэр, - сказал принц, пылая от гнева (он уже натянул на себя без
помощи свой королевский кафтан), - я здесь не для того, чтобы выслушивать
оскорбления.
- А для того, чтобы наносить их, ваше величество, - сказал полковник,
отвешивая глубокий поклон, - и мы явились поблагодарить за честь, оказанную
нашему семейству.
- Malediction! {Проклятье! (франц.).} - воскликнул молодой человек, и
слезы обиды и бессильного гнева выступили у него на глазах. - Чего же вы от
меня хотите, джентльмены?
- Может быть, вашему величеству угодно будет проследовать в соседнее
помещение, - сказал Эсмонд, не оставляя своего торжественного тона, - там
хранятся некоторые бумаги, которые я был бы счастлив представить вам для
обозрения; позвольте, я покажу вам дорогу. - И, взяв со стола свечу, мистер
Эсмонд, пятясь перед принцем в полном согласии с этикетом, перешел в комнату
капеллана, через которую мы недавно проникли в замок. - Фрэнк, кресло его
величеству, - сказал Эсмонд своему спутнику, который был удивлен и озадачен
всей этой сценой, пожалуй, не меньше, чем главное действующее лицо.
Полковник между тем подошел к стенному тайнику над камином, открыл его и
вынул бумаги, столько лет пролежавшие там.
- Не угодно ли вашему величеству взглянуть, - сказал он, - вот патент
на титул маркиза, присланный вашим августейшим отцом из Сен-Жермена виконту
Каслвуду, моему отцу; вот брачное свидетельство моей матери, а также
свидетельство о моем рождении и крещении; я был крещен по обряду той
религии, превосходство которой ваш святой родитель так блистательно доказал
примером всей своей жизни. Вот доказательства моих прав, дорогой Фрэнк, и
вот что я делаю с ними: в огонь брачное свидетельство, в огонь рождение и
крещение, в огонь титул маркиза и собственноручный королевский рескрипт,
которым ваш предшественник соизволил почтить нашу фамилию! - И с этими
словами Эсмонд одну за другой бросил бумаги в камин. - А теперь, сэр,
позвольте напомнить вам, - продолжал он, - что наш род пришел в упадок из-за
своей преданности вашему; что дед мой разорился, проливая свою кровь, и не
пощадил жизни родного сына ради дела Стюартов; что за это же дело погиб дед
нынешнего лорда Каслвуда (теперь уж ты законный и настоящий лорд, милый
Фрэнк); что бедная моя тетка, вторая жена моего отца, сперва пожертвовав
своей честью вашему распутному и вероломному семейству, отдала потом все
состояние королю, в обмен же получила высокий титул, от которого осталась
теперь кучка пепла и вот этот ярд бесценной голубой ленты. Вот она, я бросаю
ее на землю и топчу ногами; вот моя шпага, я ломаю ее и отрекаюсь от вас, а
если бы вам удалось свершить то злое дело, которое вы замышляли, клянусь
небом, я пронзил бы ею ваше сердце, я не простил бы вас, как отец ваш не
простил Монмаута. Фрэнк последует моему примеру, не правда ли, Фрэнк?
Фрэнк все это время растерянно созерцал бумаги, пылавшие в камине;
услышав последние слова Эсмонда, он обнажил шпагу и переломил ее, не
поднимая головы.
- Куда мой кузен, туда и я, - сказал он, пожав руку Эсмонду. - Маркиз
он или нет, я от него никогда не отступлюсь, черт меня побери! (Прошу
прощения вашего величества!) И значит... значит, я теперь стою за курфюрста
Ганноверского. Вы сами во всем виноваты, ваше величество. Королева, должно
быть, уже умерла. И не увяжись вы за Трикс сюда, в Каслвуд, вы сегодня уже
были бы королем.
- Итак, я лишился короны, - заговорил молодой принц по-французски,
порывисто и торопливо, как всегда, - потерял прелестнейшую женщину в мире,
утратил верность двух таких преданных сердец - скажите, милорды, можно ли
пасть ниже? Маркиз, если я встану на колени перед вами, простите ли вы меня?
Нет, этого я не могу сделать, но я могу предложить вам иное удовлетворение,
какое подобает джентльменам. Надеюсь, вы не откажетесь скрестить со мною
шпагу: ваша сломана, правда, но вон там есть две другие. - И принц с
мальчишеской стремительностью бросился к тайнику в стене, достал обе шпаги и
протянул их Эсмонду: - А! так вы согласны! Merci, monsieur, merci!
Тронутый до чрезвычайности подобным знаком великодушия и раскаяния в
причиненном зле, полковник Эсмонд поклонился так низко, что едва не коснулся
августейшей руки, оказавшей ему такую честь, и затем молча встал в позицию.
Клинки скрестились, но тотчас же Каслвуд обломком своей шпаги оттолкнул
шпагу Эсмонда в сторону; и полковник, отступя на шаг, опустил оружие острием
вниз и, снова отвесив глубокий поклон, объявил, что признает себя вполне
удовлетворенным.
- Eh bien, vicomte! - сказал молодой принц, который во многом еще был
мальчиком, и притом мальчиком-французом. - Il ne nous reste qu'une chose a
faire! {Нам осталось сделать только одно! (франц.).} - Он положил свою шпагу
на стол и прижал обе руки к груди. - Нам осталось сделать только одно, -
повторил он, - вы не догадываетесь, что именно? Embrassons nous! {Обнимемся!
(франц.).} - И он широко раскрыл объятия.
Беседа их только что пришла к концу, как дверь отворилась и на пороге
показалась Беатриса. Что привело ее сюда? Она вздрогнула и сильно
побледнела, увидя брата и кузена, обнаженные шпаги, сломанные клинки и
обрывки бумаг, еще тлевшие в камине.
- Прелестнейшая Беатриса, - сказал принц, покраснев, что ему было очень
к лицу, - эти джентльмены пожаловали сюда из Лондона с известием о том, что
моя сестра при смерти и что ее преемнику крайне необходимо быть на месте.
Простите мне мою вчерашнюю эскападу. Я так долго сидел взаперти, что
ухватился за случай прокатиться верхом, и не удивительно, если моя лошадь
примчала меня к вам. Вы приняли меня со всем величием королевы, окруженной
своим маленьким двором. Прошу вас засвидетельствовать мое почтение вашим
фрейлинам. Я долго вздыхал под окном комнаты, где вы мирно почивали, но в
конце концов и сам отправился на покой и лишь под утро был разбужен вашими
родственниками. Но это было приятное пробуждение, джентльмены, ибо каждый
принц должен считать счастливым тот день в своей жизни, когда он узнал, хотя
бы ценою собственного посрамления, столь благородное сердце, как сердце
маркиза Эсмонда. Mademoiselle, не разрешите ли вы нам воспользоваться вашей
каретой? Бедному маркизу, должно быть, смертельно хочется спать.
- Может быть, король позавтракает перед отъездом? - было все, что
нашлась сказать Беатриса. Розы на щеках ее увяли; глаза горели, она как
будто сраз...
