Петр Иосифович Капица. В море погасли огни
страница №3
...пасающие своих детей, свирепы. Они никого не пощадят.Мы уехали на корабль, только когда убедились, что эшелон
действительно отправился на Мгу. Успеет ли он проскочить опасную зону?
Вечер сегодня необыкновенно темный, над Васильевским островом
нависли облака. Самолеты не летают, поэтому лучи прожекторов не
бороздят небо. Кажется, что, утопая во тьме, Ленинград затих,
вслушиваясь, откуда приближается враг.
Корабли идут по минным полям
25 августа. Несколько недель балтийцы сковывали под Таллинном
крупные соединения гитлеровцев, не давая им захватить Эстонию, но сил
не хватило. Дни Таллинна сочтены. Гитлеровцы прорвались к пригородам.
Не сегодня-завтра будет приказ об эвакуации базы Балтийского флота. А
там в бухтах и на рейдах скопилось более двухсот различных кораблей.
На них нужно перебросить моряков и пехотинцев, оборонявших столицу
Эстонии.
Не устроят ли гитлеровцы второй Дюнкерк? Ведь в узостях Финского
залива они смогут по всему пути обстреливать корабли из пушек. В
Дюнкерке англичанам помогала авиация, а наши истребители не долетят до
Таллинна, а если и долетят, то воевать не смогут, у них не хватит
горючего. Значит, "юнкерсы" будут пикировать почти безнаказанно.
Мощный зенитный огонь только на кораблях эскадры.
28 августа. Да, случилось то, чего мы опасались. Корабли
Балтийского флота, загруженные войсками сухопутной армии, покинули
Таллинн и по минным полям прорываются к Кронштадту. Какие там потери -
неизвестно.
На помощь отступающим из Ленинграда идут все имеющиеся в наличии
спасательные суда. Мне удалось устроиться на портовый морской буксир.
Мы идем встречать наши подводные лодки.
День пасмурный, но среди рваных облаков виднеются синие просветы.
Порой выглядывает солнце, которое не согревает на ветру. Наш буксир
мощный. Его машины развили такую скорость, что мы обогнали все
тихоходные суда и вырвались вперед.
Кронштадтский рейд выглядит пустынным, только кое-где виднеются
баржи с аэростатами да в стороне от фарватера высится брандвахта. В
ней, говорят, хранятся мины.
За островом Лавенсаари нас обогнала эскадрилья истребителей.
- И-15... "Чайки", - определил пожилой боцман буксира, служивший
прежде на эскадре.
Вскоре мы увидели на горизонте много дымов, затем показались
силуэты кораблей. Их было много. Боцман смотрел в бинокль и вслух
называл имена:
- Крейсер "Киров"... Лидер "Ленинград"... Миноносец "Суровый"...
Меня всегда поражало умение старых моряков узнавать корабли по
силуэтам издали. Я и в этот раз позавидовал боцману.
Все, кто был на буксире, выстроились по борту, приветствуя
израненные в боях корабли.
На "Кирове" развевался флаг комфлота. Разбрасывая форштевнем воду,
крейсер шел полным ходом.
Заметно было, что некоторым кораблям досталось в пути: одни
неестественно зарывались носом в волны, другие шли кренясь, третьи
утеряли ход, их тащили на буксирах. Среди кораблей эскадры были и наши
"эски" и "щуки".
Мы хотели повернуть, чтобы присоединиться к ним, но получили
строгий приказ: "Немедленно следовать на Гогланд, в распоряжение
спасательного отряда".
Эту запись я делаю на высокой бухте манильского троса. Видимо, мне
повезло, нашему брату все нужно видеть собственными глазами.
1 сентября. Три дня я не мог взяться за перо. Не до этого было, да
и руки дрожали. В ушах все еще звучат стоны и крики о помощи, рев
выходящих из пикирования "юнкерсов", взрывы бомб, хлопанье зениток и
вой сирен. За два дня я такого насмотрелся, что и представить себе не
мог.
Сегодня я немного поспал и могу отнестись ко всему спокойней. Но с
чего начать? Мне, наверное, еще долго будут мерещиться барахтающиеся в
море люди.
Редактор газеты "Красный Балтийский флот" полковой комиссар
Бороздкин рассказал, что 27 августа Таллинн уже горел. Стало пасмурно.
Невольно охватывало тоскливое чувство, и было такое состояние, какое
ощущаешь лишь во время солнечного затмения.
По улицам уже трудно было пробиваться. Все они оказались забитыми
отступающими войсками. Беспрерывными потоками к гаваням двигались
батальоны потемневших от пыли и копоти пехотинцев, санитарные машины,
фургоны, повозки, походные кухни, пушки, двуколки...
Журналисты и писатели устремились в Минную гавань, где стояла
"Вирония". Это судно, имевшее почти лебединую осанку, еще недавно
плавало с туристами по линии Рига - Стокгольм - Хельсинки. В дни войны
его просторные каюты заняли оперативные отделы штаба флота. Писатели
не раз бывали на "Виронии". Узнав, что штабисты ее покинули, пишущая
братия поспешила занять освободившиеся каюты. Приятней эвакуироваться
в комфортабельных условиях! Никому и в голову не пришло, что штабной
корабль в первую очередь привлечет внимание противника.
Ночь провели почти по-туристски. Утром литераторы собрались в
кают-компании позавтракать. Здесь Бороздкин встретил редактора
ленинградского журнала "Литературный современник" Филиппа Князева и
литературоведа профессора Ореста Цехновицера. Они оба были возбуждены,
так как побывали на самом краю обороны. Цехновицеру, прибывшему в
батальон морской пехоты для "устной пропаганды", пришлось заменить
убитого комиссара. Взяв в руки гранату, с которой не умел обращаться,
он повел моряков в атаку и захватил оставленные окопы.
Среди литераторов Бороздкин увидел почти всех своих штатных
сотрудников.
- Вы что - с ума посходили! - закричал он на них. - А если
"Виронию" подобьют, кто газету выпускать будет? Немедля
рассредоточиться по другим кораблям.
Прозаику Евгению Соболевскому и поэтам Юрию Инге и Николаю Брауну
он приказал отправиться в Купеческую гавань на ледокол "Вольдемарес".
Остальных же распределил по другим кораблям. Его сотрудники неохотно
покидали "Виронию", а теперь радуются, что не остались на ней, так как
первым кораблем, утопленным авиацией противника, оказалась "Вирония".
Правда, и "Вольдемарес" не дошел до Кронштадта, но он пострадал позже.
Еще в Таллинне, при посадке на корабли, многие пехотинцы на всякий
случай разулись и сидели на палубе босыми. Увидев в небе самолеты, они
свешивали ноги за борт. Стоило "юнкерсам" пойти в пике, как некоторые
из бойцов "солдатиком" летели в воду...
Бомбы в корабли не попадали, и они продолжали двигаться заданным
курсом. А те из пассажиров, кто поспешил прыгнуть за борт, оставались
в воде и кляли все на свете.
Вначале плававших подбирали катера, но вскоре их палубы оказались
переполненными. Спасенных прямо на ходу пересаживали на транспорты.
Вновь попав на судно, поплававшие пехотинцы уже держались на нем до
последней минуты. Быстро они постигли психологию моряков, на практике
убедились, что палуба всегда надежней моря.
За двухсуточный переход многие хлебнули соленой воды - и не всем
удалось спастись. Только среди сотрудников флотской газеты погибло
более двадцати человек. Из писателей в Ленинград не вернулись Евгений
Соболевский, Юрий Инге, Марк Гейзель, Орест Цехновицер, Филипп Князев,
Андрей Селифонов и молодой поэт Василий Скрылев.
Я заглянул в воспоминания начальника штаба Краснознаменного
Балтийского флота адмирала Пантелеева, выпущенные военным
издательством в 1965 году. Вот что Юрий Александрович написал о
таллиннском переходе:
"Рано утром 26 августа получаем приказ Ставки: эвакуировать Главную
базу флота, войска доставить в Ленинград для усиления его обороны.
Все, что нельзя вывезти, уничтожить...
Задача ясна, но в нашем распоряжении так мало времени. За одни
сутки надо подготовить к переходу весь флот. А это более ста вымпелов!
За это время войска должны отойти с фронта, - значит, потребуется
какое-то прикрытие. Надо погрузить на корабли десятки тысяч людей и
наиболее ценное имущество, разработать маршрут и план перехода.
Нам придется идти узким заливом, южный и северный берега которого
уже в руках противника, расположившего на них свои аэродромы и
батареи...
Серьезной опасностью на переходе в Кронштадт мы считаем мины
заграждения и авиационные бомбы. Днем можно маневрировать, уклоняясь
от бомб самолетов и обходя плавающие мины. А как быть ночью, когда
мины не разглядеть? Мнение единодушное: основное минное поле
противника на меридиане мыса Юминда форсировать в светлое время суток.
Комфлот с этим предложением согласился, утвердив наши расчеты...
...В те дни комфлот авиацией не распоряжался. Более того, даже
главком Северо-западного направления не смог выделить десяток
истребителей, чтобы прикрыть флот на переходе в светлое время суток.
Ведь решалась судьба Ленинграда, и мы спешили к нему на помощь. Флоту
оставалось, опираясь на свои силы, быстрее прорываться на восток...
...Все транспортные и вспомогательные суда мы распределили на
четыре конвоя. Каждый конвой имел свое непосредственное охранение и
должен был идти строго за выделенными ему тральщиками. Боевые корабли
находились в отряде главных сил, в отряде прикрытия и в арьергарде.
Эти три отряда боевых кораблей тоже нуждались в тральщиках. Сколько же
тральщиков требовалось для обеспечения перехода ста девяноста
различных кораблей, в том числе семидесяти крупных транспортов (больше
шести тысяч тонн водоизмещением), по фарватеру в три кабельтовых?
Все наши флотские наставления и несложные расчеты очень быстро
ответили на этот вопрос: нужно не менее ста тральщиков! Мы же имели
всего десять базовых и семнадцать тихоходных, немореходных тральщиков,
то есть фактически одну четверть потребности. Количество же мин,
поставленных фашистами, нам никто не мог сообщить, но по нашим
расчетам оно достигало четырех тысяч. (К сожалению, наши расчеты в
дальнейшем полностью подтвердились.)"
Как проходили последние дни обороны Таллинна и переход кораблей, я
пытался узнать у многих людей. Но удалось записать лишь несколько
воспоминаний.
Рассказ морского пехотинца
Совершенно неожиданно на буксире появился старший краснофлотец
Холоденко, плававший рулевым на торпедированной М-94. Он был в
выгоревшей и сильно потрепанной форме морского пехотинца: в защитных
брюках и гимнастерке, воротничок которой был распахнут, чтобы видны
были синие полоски тельняшки, в серых от пыли обмотках и грубых
ботинках. На плече у него висел немецкий автомат, а на флотском ремне
- фляга, финский нож и две гранаты.
- Разыскивал своих и вдруг вижу буксир подплавский, - сказал он. -
Я, конечно, прямо с пирса - скок на корму. Приятно у своих очутиться!
Его обступили матросы буксира, угостили флотским табаком и
принялись расспрашивать, кого Холоденко видел на сухопутном фронте. Но
тот ничего не успел им рассказать, так как раздался сигнал тревоги и
матросы буксира разбежались по местам. На корме остались лишь мы
вдвоем.
- Как же ты в морскую пехоту попал? - спросил я у Холоденко.
- Очень просто, - ответил он. - Еще в Лужской губе наши ребята
сговорились проситься на сухопутный фронт. Нанервничались мы на
затонувшей М-94. Казалось, что в любом месте на суше безопасней.
Особенно старшина трюмных старался. Ну тот, что не умел плавать,
Линьков его фамилия. "На берегу, - говорит, - если ранят, то в кусты
можно спрятаться. Тебя подберут и в госпиталь доставят. А у нас, у
подводников, - без царапины каюк. Один ошибся - все погибай".
Но нас не требовалось уговаривать. Сами примерно так же думали.
Каждый рапорт написал: "Прошу-де откомандировать на сухопутный фронт,
позор в такое время в резерве отсиживаться. Заверяю командование, что
не опозорю звание моряка-подводника, покажу, как за честь родины
дерутся балтийцы".
Наши рапорты сперва и читать не стали, а потом вдруг, как припекло,
нас за два часа переодели, выдали винтовки, гранаты, каски и на
грузовиках отвезли к только что нарытым окопам последнего заслона.
Ребята с М-94 решили не разлучаться, крайний блиндаж заняли. Он
соединялся с общим окопом узким проходом. Не успели мы расположиться,
как фрицы принялись передний край обрабатывать - закидали нас
снарядами и минами разных калибров. Ох и противно же визжат стальные
поросята! И рвутся так, что душа в пятки уходит и в ушах звенит.
Втиснули мы голову в плечи, пробуем так сжаться, чтоб всем телом под
каской укрыться, ждем прямого попадания и думаем: "А на подводной
лодке все же спокойней было".
На нас камни, комки земли сыплются, а мы не шелохнемся. Фрицы,
видно, решили, что прихлопнули всех. Прекратили из пушек и минометов
палить, пошли в атаку. На животах автоматы держат, шагают и поливают
во все стороны. Я тут и крикнул:
- Братва, не торопись. Вспомни фильм "Мы из "Кронштадта".
Подготовься к встрече!
Вставили наши ребята в гранаты запалы, патроны перед собой
разложили, финские ножи в песок повтыкали и ждут.
Мы со старшиной Митрофановым за пулемет легли. Ленту вставили и
ждем, чтобы фрицы поближе подошли. Смотрим, где они гуще идут. Совсем
забыли, что во время опасности наш Линьков дуреет. Он вдруг поднялся
во весь рост, заорал, как психопат, и гранату кинул. Она, конечно, не
долетела до атакующих, разорвалась тут же за бруствером. Но фрицы нас
приметили и стали обходить, брать в клещи. Пришлось отбиваться не в
лоб, а с перебежками.
Кое-как атаку отбили. Автоматчики откатились и, видно, опять
попросили свою артиллерию по нашим окопам шандарахнуть.
Вторым или третьим снарядом наш пулемет накрыло. Меня землей
засыпало. Очухался я, выплюнул изо рта песок, глаза протер и
спрашиваю:
- А где же мой напарник старшина Митрофанов?
Линьков, казалось, спокойно поднял лежавшую рядом со мной еще живую
оторванную руку старшины... Да, да, живую! У нее шевелились пальцы и,
видно, каждая жилка тряслась. И крови было немного.
- Вот что от Митрофанова осталось, - сказал старшина трюмных. Сам
вдруг затрясся, в голос заплакал и принялся каяться: - Простите меня,
ребята, что я вас на сухопутный сманил. В лодке не разорвало бы.
Мы его, конечно, успокаивать не стали, не до переживаний было.
- Надо, ребята, уходить, - сказал Малышенко. - Без пулемета нам
несдобровать - живыми в плен попадем.
Отошли мы в общий окоп, а там пусто - не предупредив нас, пехотинцы
отошли. Артиллерийская пальба прекратилась, видим, автоматчики с тыла
обходят.
- А ну, ребята, ползком к лесу! - скомандовал Малышенко.
Поползли мы по скошенному полю. Об острую стерню руки искровенили,
одежду порвали, но все же ушли от автоматчиков. Собрались на опушке
леса и не знаем, что делать. Отрезанными оказались. К нам еще какие-то
пехотинцы присоединились. Сандружинница с ними.
- Давайте руки перевяжу, - говорит.
- Плюнь, сестренка, не до царапин сейчас. Надо к своим пробиваться.
Кто у вас из командиров остался? Пусть выводит.
- Никого здесь нет. Командуйте, моряки, - просит она. - Вы народ
отчаянный, с вами пробьемся.
Пришлось мне командование на себя взять. Поснимали мы с убитых
гранаты, оружие, патроны собрали. На всех винтовок не хватило. Решили
вперед пустить ребят с гранатами и штыками, а позади тех, кто имел
карабины и пистолеты. Направление взяли по ручному компасу, который
был у акустика Малышенко, и, как только стемнело, двинулись по краю
опушки.
Вскоре лесок кончился. Впереди - ровное поле. Надо бы ползти по
нему, а мы шагали слегка лишь пригибаясь. Гитлеровцы ракетами нас
осветили.
- Ложись! - кричу. - Вправо отползай!
А у Линькова нервы опять подвели: он вскочил и... бегом назад.
Бежит, а его прожекторный луч преследует. Недолго парень метался -
светящиеся пули прошили.
- Видите, что с трусами бывает, - заметил я. - Слушать только
команду!
Мы выждали некоторое время и, как фрицы угомонились, поползли по
своему направлению. Малышенко мне свой компас отдал.
Подобрались мы к траншее. Видим силуэты трех фрицев у пулемета. Я
тронул Малышенко за плечо и шепчу: "Давай вместе гранаты кинем!" Надо
бы на коленку лишь подняться, а он во весь рост встал... И фриц по
нему очередь дал. Но моя граната свое дело сделала: пулеметчиков
раскидало. Тут вскочили остальные и кинулись в траншею...
Рукопашный бой был недолгим. Гитлеровцев в траншее оказалось
немного. Мы их штыками и ножами истребили, но и сами многих потеряли.
В общем к условленной березовой рощице прорвалось лишь одиннадцать
парней и девушка-медичка, которая за мной увязалась.
У нас так во рту пересохло, что мы тут же напились из придорожной
лужи и, не мешкая, пошли дальше. Гитлеровцы больше нам не попадались.
К рассвету мы вышли к дачному поселку, где по асфальтированной
дороге среди повозок двигались в сторону моря артиллеристы и
пехотинцы. Паники не было. Просто, оставив заслоны, отступали очень
усталые люди.
Мы пошли за пехотинцами, шагавшими без строя. Гитлеровские снаряды
пролетали над нашими головами и рвались где-то на рейде.
В потоке отступающих добрались до Минной гавани. Там уже шла
посадка на транспорты. Народу уйма. Все норовят попасть первыми.
Боцманы в свои дудки свистят, порядок наводят. С рейда миноносцы по
берегу палят. Самолеты кружат. Не поймешь: какие из них свои, какие
чужие?
Как-то так получилось, что в сутолоке я потерял медичку и ребят, с
которыми пробился из окружения.
Поискал я их, поискал и устроился на сетьевике. Доплелся до
краснофлотского кубрика и там свалился на рундук. Ух, как я утомился
за двое суток! Спал вмертвую, ни пальбы, ни взрывов не слышал, так что
о переходе ничего путного не могу рассказать. Меня разбудили у самого
Гогланда и высадили с пассажирами на пирс. Сетьевик ушел спасать
тонущих.
Рассказ катерников
Катера МО - малые охотники, предназначенные для охоты за подводными
лодками, сопровождали и охраняли почти все крупные корабли. Их
командиры со своих мостиков видели многие трагедии перехода. Вот что
мне рассказал командир МО-407 старший лейтенант Воробьев:
"Наш брат катерники - народ замотанный. Ни днем ни ночью покоя не
имеем. Гоняет всякий, кому вздумается.
26 августа я стоял около штабного корабля "Пикер". Поздно вечером
мне приказали идти к острову Найсаар, разыскать стоявший там транспорт
и отправить его в бухту Копли.
Ночь темная, штормовая. Катер бьет волной, заливает. Я все же
добрался до острова, нашел транспорт и передал капитану приказание. А
тот слушать не хочет. Без буксира, говорит, не пойду.
Ну что мне делать? Вернулся назад. А у пирса - пусто, ни кораблей,
ни катеров. Куда они делись? С трудом нахожу дежурного, он по секрету
сообщил: ушли укрываться от шторма к острову Аэгна.
- Иди к лидеру "Минск", - посоветовал он. - Начальник штаба флота
на нем.
Опять ухожу в темень. Меня в лоб бьет волной и поливает с головы до
ног. Я веду катер на поиск и кляну все на свете.
Часа через полтора нахожу наконец "Минск". Он на якоре. Думал,
дадут отдышаться и соснуть часок. Не тут-то было! Новое задание: иди
на запад к передовым траншеям, разузнай обстановку и захвати раненых.
- А где эта передовая? - спрашиваю. - Я ведь не воевал на суше.
Мне назвали полуостров. В сердцах я так рванул с места, что чуть не
таранил рейдовый катер, укрывавшийся за кормой лидера.
Ну, думаю, больше на глаза начальству не попадусь. Приткнусь
где-нибудь и дам команде отдохнуть.
Подхожу к полуострову. Там эстонская шхуна на мели застряла. Не то
сама выскочила, не то штормом выкинуло. На шхуне полно раненых -
матросы и солдаты. Легкораненые вплавь добрались до берега, бродят по
пляжу в белых повязках. Костер развести опасаются, - противник близко.
Подойти к борту шхуны не могу: слишком мелко, боюсь винты поломать.
Приказал на шлюпках раненых переправлять. А чтобы времени понапрасну
не терять - послал своего помощника и сигнальщика на разведку.
Работали три шлюпки. Раненых разместили в кубриках и каютах. И всю
верхнюю палубу заняли. Остальных девать некуда. Но не бросишь же своих
на расправу фашистам! Не знаю, что делать с ними. Но тут мои
разведчики на водолазном боте возвращаются. Нашли его в бухточке и
всех с пляжа подобрали.
К утру ветер несколько стих. Море стало успокаиваться. Я взял бот и
шлюпки на буксир, потащил к "Минску".
Подхожу к лидеру, докладываю обстановку и спрашиваю: куда деть
раненых?
Мне приказывают высадить их на тральщик и миноносец "Скорый". А
тут, как назло, обстрел. Один из тральщиков ход дал, отказался
принимать раненых. Другой взял только со шлюпок и с бота.
Миноносец "Скорый" тоже снялся с якоря, но для нас застопорил ход.
Командир кричит в мегафон:
- Подходи к борту, быстрей перебрасывай.
Я мигом к нему. Зацепился и давай раненых передавать. Тут вдруг
один снаряд метрах в сорока плюхается... вверх столб воды поднимает.
Второй...
Командир миноносца кричит: "В вилку берут... отваливай!" И ход
дает. Старшины мои чего-то замешкались, швартовы порвало, катер не так
развернулся... В суете миноносец зацепил нас носом, проломил
восьмиместный кубрик и потянул за собой... Чуть катер не опрокинул.
Хорошо, что МО деревянный, плавает, как пробка. Удержались.
Пришлось отойти подальше от маневрирующих кораблей и падавших
снарядов, чтобы завести на пробоину пластырь.
На пластырь пошли два одеяла, вся фанера и лист железа. Механик,
повиснув над бортом, помогал боцману и старшинам.
С заплатой на боку катер имел весьма неказистый вид. Меня
запросили:
- Сумеете ли идти своим ходом?
- Сумею, - ответил я. - Дойду.
- Тогда заправляйтесь горючим, пойдете в охранение "малютки".
И мне назначили место в походном ордере.
Отходившие с фронта войска с ходу грузились на транспорты.
В непрерывном грохоте артиллерии трудно было расслышать
человеческие голоса. Но паники и суматохи не наблюдалось. Боцманы
жестами руководили посадкой, а уставшие пехотинцы безропотно им
подчинялись. Поднявшись по трапам и заняв отведенные места, они
мгновенно засыпали. Никакая сила уже не могла разбудить вышедших из
многодневных боев солдат.
Загруженные транспорты отваливали от пирсов и уходили в море. Бой
не прекращался. Крейсер и миноносец, курсируя по заливу, били из пушек
по противнику, не позволяя ему ворваться в город, подойти к пристаням.
В двенадцатом часу по условленному сигналу стали сниматься с якорей
многопалубные океанские транспорты и выстраиваться в кильватер за
тихоходными тральщиками "ижорцами" и "рыбинцами". Издали казалось, что
за крошечными птенцами выводком плывут дородные гусыни.
Охранять перегруженные суда отправились пять катеров МО и миноносец
"Свирепый".
В два часа в путь отправился второй караван. В это время в небе
показались немецкие самолеты-разведчики.
Минеры заканчивали свою работу: вверх взлетали склады и причалы в
портах. Минные заградители сбрасывали свой груз, чтобы противник не
сразу мог войти в бухты.
Таллинн горел. Густой и черный дым так застилал солнце, что едва
приметны были его контуры. Днем стало пасмурно, словно наступила ночь.
В четыре часа двинулись в путь главные силы Балтийского флота:
крейсер "Киров", лидер "Ленинград", эскадренные миноносцы и подводные
лодки.
Я нашел подводную лодку "малютку" и занял свое место левее ее.
Последними покидали Таллиннский рейд корабли прикрытия - лидер
"Минск", быстроходные эсминцы, тральщики, сторожевики, минзаги и
катера. Дав последний залп по противнику, отряд развил хорошую
скорость и стал догонять нас.
Вскоре авиация принялась бомбить тихоходы, а с наступлением сумерек
фрицы начали обстреливать из береговых батарей.
"Киров" и миноносцы открыли по правому берегу ответный огонь. А
нам, катерникам, приказали поставить дымовую завесу.
Грохоту было много. Потом стемнело, надобность в дымзавесах отпала.
Я вернулся к "малютке".
Вскоре корабли застопорили ход, в воду полетели якоря. Многие
останавливались прямо на минных полях. Подводная лодка пошла дальше.
То впереди, то позади раздавались взрывы. Но что в темноте
происходило - трудно было понять. Горизонт то и дело озарялся
вспышками..."
Подробней рассказал об этой ночи и следующем дне командир катера
МО-210 лейтенант Валентин Панцирный.
"Мы покинули Таллиннский рейд с кораблями последнего каравана.
Катера нашего дивизиона шли в охранении старых миноносцев типа
"Новик". Я был в распоряжении командира миноносца "Артем".
Мы шли концевыми. Крупные транспорты двигались за тральщиками
впереди. Темнота надвигалась быстро. В сумерках мы видели перед собой
силуэты впереди идущих кораблей и пенистый кильватерный след.
Вскоре горизонт озарился огромной вспышкой и до нас докатился
протяжный гул, похожий на раскаты грома. Мы в это время уже находились
за маяком Кэри. Корабли почему-то начали замедлять ход и через
каких-нибудь полчаса совсем остановились. Это было опасно.
Я недоумевал: "Кто это так распорядился? Ведь в училище нам
вдалбливали, что ни в коем случае нельзя останавливаться на минном
поле. Надо быстрей идти вперед, только вперед. Иначе мы становимся
неподвижными мишенями".
Корабли все же продолжали стоять. До нас доносились какие-то
неясные человеческие голоса: не то крики о помощи, не то команды.
Командир миноносца "Калинин" в мегафон приказал катеру МО-211 пойти
вперед и выяснить, что там случилось.
Катер ушел и довольно быстро вернулся. Командир МО-211 подошел
почти вплотную к "Калинину" и стал докладывать. О чем он говорил, я не
разобрал, потому что в этот момент вспышка выхватила из тьмы и катер,
и миноносец. Она была такой резкой, что я на время ослеп. Грохот
ударил в уши, и горячая воздушная волна чуть не сбросила меня с
мостика...
Когда я вновь обрел зрение, то был потрясен: на том месте, где еще
недавно виднелись миноносец и катер, было пусто, только что-то хлюпало
и клокотало в волнах. Не доверяя своему зрению, я дал ход катеру и
пошел вперед, чтобы убедиться: не мерещится ли мне?
Зрение мое восстановилось, я хорошо видел, как в пузырящейся воде
крутились обломки, тряпки и барахтались люди. Мои матросы начали
подбирать тонущих. И в это время море вновь озарилось яркой
вспышкой... Один за другим прогрохотали два мощных взрыва.
Почти одновременно подорвались мой "Артем" и "Володарский". Мне
показалось, что их торпедировали. Велев приготовить глубинные бомбы, я
ринулся в ту часть моря, где, по моим расчетам, могла находиться
немецкая субмарина. Но разве во тьме разглядишь перископ или след от
него?
Чтобы пугнуть гитлеровских подводников, я сбросил несколько
глубинных бомб и вернулся к месту катастрофы. Из пучины, проглотившей
корабли, бурно всплывал мазут и пузырился среди барахтавшихся в воде
людей...
- Разъедает глаза... скорей вытаскивайте! - кричали плававшие.
Мои краснофлотцы, привязав к бросательным концам пробковые круги,
стали выуживать тех, кто имел силы уцепиться. Одним из первых они
вытащили старшину радистов Сорокина. Он плавал на МО-211.
- Где ваш катер? - спросил я у него.
- Не знаю, меня снесло с палубы, - ответил Сорокин. - Я поплыл к
"Артему" и опять попал в беду.
Спасенные просили пить. Их тошнило. Мазут разъедал глаза. И нечем
было промывать. У нас кончилась пресная вода.
Подобрав из воды человек пятьдесят, я решил самостоятельно догнать
корабли, ушедшие дальше, так как охранять мне уже было некого.
Несмотря на мглу, лишь изредка озаряемую вспышками взрывов, я шел
полным ходом мимо застывших на минном поле транспортов. Чтобы не
налететь в темноте на всплывшую мину, я выставил на носу двух
впередсмотрящих, самых зорких старшин.
Часа через два мы увидели на горизонте силуэты крупных кораблей.
"Эскадра", - догадался я, и дальше идти не решился. Малым кораблям в
ночное время без вызова запрещено подходить к миноносцам и крейсерам.
Они могут принять тебя за противника и расстрелять без предупреждения.
Выключив моторы, я стал ждать рассвета. Вскоре нас придрейфовало к
МО-142. Он, оказывается, шел в конвое эскадры, но из-за течи и
повреждения мотора отстал, а теперь, так же как я, боялся приблизиться
к своему конвою.
- Кто там впереди? - спросил я у командира катера.
- "Киров", "Ленинград" и новые миноносцы. Стариков почти не
осталось. Собственными глазами видел, как погиб "Яков Свердлов".
МО-142, оказывается, находился в каких-то двух кабельтовых от
"Якова Свердлова". В девятом часу наблюдатели заметили в море
всплывшие мины и как бы след перископа подводной лодки. Командир
МО-142 на всякий случай поднял сигнал: "Вижу подводную лодку
противника", прибавил ход и кинулся в погоню, сбрасывая на ходу
глубинные бомбы.
"Яков Свердлов" тоже поднял сигнал "Э", дал несколько гудков и
вышел на бомбометание; он, видимо, сбросил только одну малую бомбу,
потому что вспучилась вода и послышался глухой звук, а затем вдруг
взвился у правого борта "Якова Свердлова" столб пламени и мощный взрыв
почти переломил корабль. Нос и корма миноносца были задраны, а на
середине уже перекатывались волны.
Корма миноносца все больше задиралась вверх, стали оголяться
винты... с палубы посыпались в воду люди, а вместе с ними и...
глубинные бомбы, приготовленные к сбрасыванию. Одна из этих бомб
взорвалась почти у борта МО-142. Его так тряхнуло, что заглох левый
мотор и появилась течь.
Катерникам одновременно пришлось исправлять свои повреждения и
подбирать утопающих. Так они отстали от своего конвоя и вынуждены были
лечь в дрейф.
- Какие-нибудь корабли ушли дальше? - поинтересовался я.
- Навряд ли, - ответил командир МО-142. - Мы обогнали все караваны.
- Почему эскадра остановилась?
- Говорят, что где-то показались торпедные катера. На крейсере,
видно, ждут рассвета.
- Очень остроумно! Ведь любому курсанту известно, что самое лучшее
время для такого перехода - темная ночь. В темноте, какой бы ни был
путь, отделаемся меньшими потерями.
- Командующий на крейсере, иди посоветуй, как ему действовать, - не
без издевки предложил мне командир МО-142.
До рассвета было часа четыре. Я разрешил большей части команды
отдыхать, а сам оставался на мостике. Под утро услышал за кормой
далекие неясные крики с моря.
"Тонут. И спасать, видно, некому", - подумал я и объявил тревогу.
Катер направил в сторону криков.
По пути попадались плывущие в воде бескозырки, шляпки, чемоданы,
обломки дерева. Наконец увидели людей, повисших на перевернутых
шлюпках, плотах, бревнах и... всплывших минах. Некоторые раненые были
в гипсовых повязках.
- Спасите!.. Нет сил... скорей! - кричали они.
Все они были с затонувшего ночью транспорта. От холода и усталости
мужчины и женщины с трудом говорили.
Вода в этом участке моря была такой прозрачной, что я с мостика
разглядел темневшие на глубине рогатые шары.
Избегая опасных мест, мы стали выуживать обессиленных пловцов. Трем
мужчинам, висевшим на минах, боцман крикнул:
- Эй, на минах! Довольно обниматься, бросайте своих красавиц,
добирайтесь вплавь. Мы к вам подходить не будем.
Двое бросили мины. По - собачьи молотя по воде руками и ногами, они
добрались до перевернутой шлюпки, а затем - до брошенных им пробковых
кругов. Но солдат, у которого на спине торчал вещевой мешок, никак не
мог расстаться со своей спасительницей. Он тонким голосом запричитал:
- Ой, милые! Ой, родные!.. Ой, не умею плавать!
Боцман толкнул к нему длинную доску. Но она, видно, показалась
солдату ненадежной. Он продолжал висеть на мине и выкрикивать:
- Ой, не сдюжит ваша доска... посылайте лодку!
А я в это время заметил движение кораблей эскадры: они снимались с
якорей и выстраивались за медленно двигавшимися тральщиками.
- Пошли, больше возиться некогда, - громко сказал я. - Не хочет
плыть, пусть остается на мине.
А наш сигнальщик в шутку выкрикнул:
- Эй, пехота, смотри, мина задымилась... Сейчас взорвется!
Это подействовало. Солдат бросил мину и, держась за доску, поплыл к
пробковому кругу. Когда его подняли на палубу, раздался смех.
Пехотинец оказался бережливым: кроме вещевого мешка он сохранил еще и
кирзовые сапоги. Они у него за ушки были привязаны к поясному ремню.
Бедолага заранее разулся.
- Утром у меня тоже катер был нагружен до отказа, - вставил старший
лейтенант Воробьев. - Я подошел к транспорту, чтобы передать
спасенных, но у него борт высокий, на ходу не высадишь. Вижу, за
транспортом буксир чапает. На нем легковая машина, шкафы какие-то,
комод. Требую остановиться. А усач с мостика басит:
- Не могу, на борту имущество! Отвечай потом!
Я обозлился:
- Ах ты сволочь! - кричу. - Ему, видишь, вещи дороже людей! Сейчас
же застопори ход, а то из пулемета чесану!
Усач видит, что я не шучу: комендор наводит пулемет. Чертыхаясь и
тряся усами, он, как бешеный, сбросил с кормы шкафы и принял от меня
добрую половину спасенных.
- Молодец! - похвалил я его и, увидев свою "малютку", помчался к
ней.
Утро выдалось малооблачным. Нас принялась бомбить авиация.
Зенитчики едва успевали отбиваться. Краска на раскаленных пушках
горела.
Я подобрал еще несколько человек из воды. С плававшей деревянной
крестовины двух женщин снял. Одна была беременной, тошнить ее начало.
Думал, роды начнутся, но ничего, обошлось".
Рассказ пассажира
На острове Гогланд оказалось много полуголых мужчин и женщин. Их
высаживали на сушу катера, сновавшие между островом и тонущими
транспортами.
Я подошел к бледнолицему мужчине лет сорока. Стоя в трусиках, - он
сушил на ветках сосенки только что выжатую серую фуфайку.
Представившись ему, я попросил:
- Расскажите, пожалуйста, на каком корабле вы плыли и как попали на
остров? Но прежде всего... позвольте узнать ваше имя.
- К чему вам мое имя? Я героических поступков не совершил, был
обычным пассажиром на ледоколе "Вольдемарес", - ответил мужчина. -
Ставьте, как в таких случаях принято, - "пассажир Н". Это совпадает с
моим именем. Я на короткое время прибыл в Таллинн, и сразу же пришлось
эвакуироваться. На ледоколе пассажиров собралось много. Все в каютах
не разместились. Я остался на палубе.
Первое время мы плыли за вереницей больших судов спокойно.
Артиллерийский обстрел начался часов в шесть. Почти одновременно
появились и самолеты.
За нами вслед шло госпитальное судно. Стоило ему отклониться в
сторону, как раздался взрыв и судно, накренясь, стало тонуть.
- Надо спасать их! - закричал я. - Спустите шлюпки!
Капитан ледокола, услышав наши голоса, в рупор прокричал:
- Очистить палубу... всем пассажирам вниз!
Я послушно начал спускаться вниз по трапу. Вдруг почувствовал
сильный толчок... наш ледокол словно подпрыгнул и затрясся в грохоте.
Взрывной волной, поднявшей угольную пыль, меня вновь выкинуло на
верхнюю палубу.
Вскочив на ноги, я стал осматриваться. Ледокол сильно накренился.
Мина, видно, взорвалась под угольной ямой, потому что оседала черная
пыль, трещавшая на зубах.
Одни люди возились со шлюпками, другие, надев спасательные пояса,
прыгали в воду, третьи суетились, не зная, что предпринять.
Я решил снять с себя лишнюю одежду. Остался в трусах и... фуфайке,
полагая, что в ней будет теплей в воде.
На палубе грудой лежали деревянные плотики, заготовленные командой
на всякий случай. Я вытащил один из них и подошел к борту. Мутная и
вспененная вода была близко: до нее осталось не более метра. Я
столкнул плотик и прыгнул сам.
Плотик на воде не хотел подчиниться мне: то он вставал на дыбы, то
увертывался из-под рук и переворачивался. Это продолжалось до тех пор,
пока я не догадался лечь на него животом и грудью. У меня появилась
надежная опора и свободными оставались руки и ноги.
На сильно накренившейся палубе ледокола появились две женщины. Они
не решались прыгать. Я им посоветовал скорей сбросить плотики и
отплыть в сторону. Я где-то читал, что тонущие корабли увлекают за
собой в воронку все, что находится рядом.
Женщины не прыгнули, а как-то сползли в воду и, молотя ногами,
поплыли в сторону от тонущего судна.
Я не видел, как ледокол ушел под воду, слышал лишь за спиной его
предсмертное сопение и страшный гул вытесняемого из трюмов воздуха.
Когда я оглянулся, то на месте ледокола крутилась огромная
засасывающая воронка. Булькая и чмокая, она заглатывала все, что
попадало в жерло... Выплывали из пучины только деревянные обломки.
Мы плавали, держась за доски и плотики, часа полтора. Потом нас
подобрали шлюпки с номерного транспорта. У меня еще сохранились силы:
сам вскарабкался по штормтрапу на высокий борт.
На транспорте нам выдали сухую одежду. Мне досталась рубашка из
"беу" и хлопчатобумажные штаны.
Вместе с другими спасенными я устроился на решетке машинного
отделения. Отогревшись, начал дремать, так как уже надвинулась ночь.
Но какой сон, когда то и дело вздрагиваешь от толчков и недалеких
взрывов!
Утром опять начались налеты авиации. Капитан нашего транспорта
оказался опытным моряком: маневрируя, он уклонялся от падавших бомб и
вел судно вперед. Думалось, что с ним мы благополучно дойдем до
Ленинграда. Но не тут-то было! К концу дня прямо у борта упала бомба.
В трюмы хлынула вода.
Капитана сбросило с мостика взрывной волной. Началась неразбериха.
Пробоину никто не заделывал. Какие-то моряки бросились на талях
спускать шлюпки, переполненные людьми. Делали это столь неумело, что,
коснувшись воды, шлюпки переворачивались. Тонущие хватались друг за
друга, захлебывались, кричали...
В воду полетели спасательные круги, пояса... Бросали их кому
вздумается и так бестолково, что на транспорте почти не осталось
спасательных средств.
Начали сталкивать в воду большие плоты. Не рассчитывая попасть на
них, я спустился в трюм и раздобыл длинную доску. Стоило вынести ее
наверх, как в доску вцепились какие-то пехотинцы и стали вырывать ее у
меня. Возмутясь, я зычно заорал на них:
- Прекратить панику... Отпустить доску!
Приказной тон подействовал магически. Военные, видно, жаждали
услышать команду, потому что сразу вытянули руки по швам.
Почувствовав, что они ждут моих распоряжений, я строго сказал:
- Доску сбрасываю я. Вы прыгайте рядом. Как только ухватимся -
полным ходом плывем в сторону. Кто держится левой - гребет правой
рукой. И наоборот. Ясно?
- Ясно, - хором ответили пехотинцы.
Нос нашего транспорта все больше и больше погружался. Крен
становился опасным. Я бросил доску и вместе с пехотинцами прыгнул за
борт... Вцепясь в доску, мы полным ходом поплыли в сторону от тонущего
судна. Моя команда работала усердно: гребли не только руками, но и
ногами молотили, что было силы.
Отплыв на изрядное расстояние, мы остановились отдохнуть. И в это
время увидели, как вздыбилась корма транспорта. Судно почти встало на
попа и... с грохотом, звоном упало плашмя.
Поднялась гора вспененной воды и брызг. Когда она опала, то на
поверхности крутились только обломки. Транспорт наш ушел на дно.
По недавнему опыту я знал, что одиночек спасают в последнюю
очередь, поэтому предложил своим парням плыть к плоту, на котором
виднелись люди.
Плыли мы не спеша, чтобы не расходовать попусту силы.
На плоту ничком лежали несколько раненых в мокрых кровоточащих
повязках и женщины, не умеющие плавать. Вокруг из воды торчали головы
и голые плечи десятка мужчин, державшихся за края плота.
Все вползти на плот не могли, под нашей тяжестью он ушел бы под
воду. Видно, от нервного напряжения я стал необыкновенно болтлив:
подбадривал не умевших плавать, поучал, как действовать державшимся за
плот, словно был специалистом по кораблекрушениям. И меня люди
слушались. Что им оставалось делать?
Дрейфуя, мы подбирали спасательные круги, обломки бревен.
Приспосабливали их так, чтобы удобней было держаться на воде.
Плавали мы долго, а помощь не приходила. В стороне виднелись
черными точками одиночки, имевшие спасательные пояса. Они не
стремились сблизиться с нами, боясь, что кто-нибудь повиснет на них.
Пролетавший самолет сделал один заход, из пулеметов обстрелял
плававших и улетел дальше.
Вода в море была холодной. Пальцы, державшиеся за бревна и доски,
уже с трудом разгибались. Ноги становились деревянными.
Я видел, как некоторые товарищи по несчастью начинают дремать на
зыбкой волне.
- Товарищи, не засыпать! - призвал я. - Шевелите пальцами и бейте
ногами по воде. Хоть немножко согревайтесь.
Но не все вняли совету. Равнодушие уже охватило слабых. Им не
хотелось нарушать блаженного забытья. Засыпая, люди расслабляли руки,
опуская их, и незаметно погружались в воду. Глянешь, а на том месте,
где виднелась сникшая голова, уже нет никого. Пустота.
Часа через два мы услышали стук моторов и увидели вдали мачты двух
шхун.
- К нам идут... к нам! - сипло выкрикнул я. И вот тут что-то со
мной произошло. Видимо, я потерял сознание.
Очнувшись, я увидел борт шхуны и толстый канат перед глазами. Я
ухватился за него. Но пальцы не сгибались. Когда канат потянули, он
выскользнул из моих рук.
Со шхуны мне крикнули:
- Обвяжи канат вокруг пояса!
Я обмотал себя канатом и кое-как закрепил конец над плечом.
Меня вытянули из воды и оставили отлеживаться на палубе, так как
вся команда была занята спасением других.
Отдышавшись, я принялся стягивать с себя прилипшие холодным
пластырем штаны и фуфайку. С трудом освободившись от них, ползком
добрался до моторного отделения, откуда веяло машинным теплом. Здесь
мне налили полкружки водки. Я выпил ее залпом и лег. Но ничто не могло
согреть меня, - зубы стучали и озноб сотрясал все внутри.
Когда я несколько успокоился, то почувствовал тупую боль в боку,
ломоту и саднящий зуд в ногах. Я, видимо, поранился, плавая в
обломках.
Все дальнейшее происходило как в бреду. Ночью комиссар судна
втолкнул вниз рыжего эстонца - шкипера шхуны - и сказал:
- Стерегите этого подлеца. Он нарочно ходил вокруг Гогланда,
надумал удрать в Таллинн. Видите, у него там семья! А у нас будто нет
ни детей, ни жен. Кто тут знает штурманское дело?
Среди спасенных был второй штурман с транспорта. Его увели наверх.
Вскоре наша шхуна вошла в бухту Гогланда. Здесь арестованный шкипер
заплакал. Он понял, что теперь не скоро попадет домой. А мы
обрадовались суше. И поспешили на остров. Теперь обсушусь и отправлюсь
дальше. Я коренной ленинградец.
Моряки покидают корабли
3 сентября. Корабли эскадры уже несколько дней находятся в
Кронштадте, а с запада то и дело показываются отставшие транспорты,
обгорелые, с продырявленными и посеченными осколками бортами и
трубами. Одни из них "чапают" своим ходом, другие - с помощью
буксиров.
Жители Кронштадта целые дни толпятся около Усть-Рогатки, в
Петровском парке, на Ленинградской пристани, чтобы хоть что-нибудь
разузнать о своих родных не вернувшихся с моря.
Пассажиров высаживают на берег и группами а тридцать - сорок
человек отправляют во флотский экипаж на санобработку.
У прибывших женщин ничего из одежды не осталось, они почти голые,
их можно везти только в закрытых машинах. Мужчины двигаются пешком.
Они обросли бородами, бредут осунувшиеся, усталые мимо толпящихся
кронштадтцев и словно не слышат их причитаний:
- Миленькие, кто видел Сидельникова?.. Валентина Сидельникова!
- Нет ли сослуживцев мичмана Гришакова? Его ждут дети.
- Кто плавал с Кузьмой Никоновым? Он был механиком на "Кооперации".
- Где Лившиц? Хоть что-нибудь о Боре Лившице!
- Паша... Паша Голиков! Где мой Виталька? Ты что - меня, Дусю, не
узнаешь? Он же с тобой плавал!
- Да не кричи, узнаю, - доносится хриплый и усталый голос. -
Чурахин видел, как его подбирали. На острове, наверное. Не
сегодня-завтра снимут.
А стоит кому из бредущих уверенно ответить: "Видел, разговаривал...
завтра дома будет", как кронштадтцы толпой набрасываются на моряка,
надеясь, что и их он обрадует доброй вестью. Но добрых вестей мало. И
люди стоят в ожидании. Даже ночью они не расходятся.
Прибывших из Таллинна в экипаже опрашивают, заносят в списки и
отправляют в баню. После санобработки морякам выдают полагающееся по
званию обмундирование. Многие из них остались без кораблей. Их нужно
как можно скорей пристроить к делу. Идет формирование бригад морской
пехоты, и это облегчает задачу.
Хуже с гражданским населением Прибалтики. Куда денешь сотни женщин,
детей, стариков? Многие из них получили ранения. У прибалтов не
осталось ни крова, ни денег, ни одежды, ни пищи. Их даже в Ленинград в
таком виде не отправишь.
Кронштадтцы собирают одежду, белье, постели, устраивают в школах,
клубах, учреждениях госпитали, общежития, швейные мастерские. Мужчины
чинят койки, сколачивают топчаны, женщины шьют белье, подгоняют по
росту добытую одежду.
Свободные моряки и старшеклассники на старых катерах и баржах
уходят на южный берег залива и снимают урожай с покинутых огородов.
Они привозят зеленую, не завязавшуюся в кочаны капусту, мелкий
картофель, брюкву и все сдают в общий котел.
Такое бывает только во время народных бедствий.
5 сентября. Вот опять я на "Полярной звезде" в своей неуютной
каюте.
Большая половина уцелевших кораблей Балтийского флота
рассредоточена по Неве. Морские зенитчики ведут огонь по самолетам,
пикирующим на мосты.
Нам уже известно, что подводников объединяют в одну бригаду. К чему
лишние штабы, политотделы, многотиражные газеты? Наш комиссар Бобков
получил новое назначение. Значит, скоро и я покину "Полярную звезду".
Куда же пошлют? Наверное, в морскую пехоту. Сегодня мы уже отправляли
па фронт первый отряд.
Над Невой моросил теплый грибной дождь, когда репродукторы передали
команду:
- Всем, кто уходит на сухопутный фронт, выйти с вещами на
построение!
На фронт уходят те, без кого можно обойтись на "матке" подводных
лодок. Набралась целая рота.
Засвистели боцманские дудки, на верхней палубе старшины и
краснофлотцы прощаются с командирами.
- Прощай, батя! - кричат они Климову на мостик.
Капитан-лейтенант, тряся бородой, отвечает:
- Бейте гадов, чтоб ни Невы, ни Берлина не увидели!
Ко мне подходит печатник Цыганок. Глаза, его неестественно блестят,
попахивает спиртным.
- Никак выпил? - удивляюсь я, зная его тихий нрав и трезвость.
- На промывку шрифта спирт выписывали, - сознался он. - Не
оставлять же на "Полярке".
Он обнял меня и прослезился.
- Ну желаю тебе удачи, - сказал я на прощанье. - Скоро и нас спишут
на сушу.
На панелях толпятся любопытные ленинградцы. Краснофлотцы и старшины
в черных бушлатах и бескозырках выстроились на набережной лицом к
кораблю.
Произносятся последние речи, но что говорят выступающие, я не
слышу. Потом строй рассыпается, с корабля сбегают остающиеся... И
опять крепкие объятия. Может, навсегда расстаются "годки", вместе
плававшие и отбивавшиеся от врагов на море. Трудно разобрать - от
дождя ли, от слез ли лица у балтийцев мокрые.
Но довольно прощаний! Немцы близко: уже подходят к пригородам
Ленинграда. Раздается команда:
- Становись!
Моряки выстраиваются на мостовой в четыре шеренги. У каждого за
плечами винтовка.
- Нале-во! Шагом... арш!
Грянул оркестр. Качнулись штыки. И моряки, гулко печатая шаг,
двинулись в путь. В последний раз матросы взглянули на родной корабль,
на его флаг и, словно сговорившись, сорвали с голов бескозырки и
замахали на прощание так, что ленточки защелкали как бичи.
Говорят, что они сегодня же вступят в бой.
7 сентября. Корабль заметно опустел. В вышине над городом
барражируют "миги". Их моторы ревут громче, чем на других
истребителях.
С севера, востока и юга доносится артиллерийская канонада.
Гитлеровцы приблизились к городу с трех сторон. Их снаряды уже рвутся
у пятой ГЭС, у завода "Большевик", на товарной станции
Витебская-сортировочная.
Ко мне в каюту пришел попрощаться комиссар Бобков. Он уходит в
разведотдел и берет с собой одного из наших политработников.
- Может, и мне место найдется? - спрашиваю я.
- С удовольствием взял бы, - отвечает он, - но тебя отзывает
Пубалт. Сдавай редакционное имущество и собирайся в Кронштадт.
- Что мне там уготовано?
- Не знаю. Явишься к полковому комиссару Добролюбову. Должен тебя
предупредить: в Кронштадт, возможно, придется путешествовать под
обстрелом.
Оказывается, моторизованные гитлеровские дивизии уже прорвались к
Тосно, Пушкину, Урицку, показались у Нового Петергофа.
Попрощавшись с комиссаром, я до вечера сдавал редакционное
имущество и запасы бумаги.
9 сентября. За двое суток не удалось поспать и двух часов.
Беспрерывные воздушные тревоги. С постели поднимают звонки громкого
боя. Вскакиваешь и бежишь на свое место по расписанию. А там стоишь у
кормового пулемета и смотришь, как щупальца прожекторов ловят
мелькающие, похожие на моль самолеты. Вокруг грохот зенитных пушек.
Гитлеровская авиация второй день бомбит город. Вчера во многих
районах бушевали пожары. Особенно сильно горели Бадаевские склады. С
мостика "Полярной звезды" можно было разглядеть пламя и поднимающиеся
вверх клубы черного жирного дыма. Пожар не унимался всю ночь.
Толстенный, черный столб дыма поднялся до облаков, окрашенных в
багровый цвет.
Утром я решил съездить к пожарищу, которое, говорят, бушует почти
на трех квадратных километрах.
В царские времена Бадаевские склады прославились тем, что в них
расплодились десятки тысяч крыс, с которыми купцы не могли справиться.
Когда длиннохвостые твари рано утром лавиной шли к Неве на водопой, на
их пути все замирало: останавливались трамваи, застывали в
неподвижности извозчики, прятались пешеходы. Обитательниц складов
опасно было обозлить, они бы, разорвав человека и коня на клочки, не
оставили бы и следа.
После революции в годы гражданской войны склады опустели и крысы
пропали. Теперь в этих каменных строениях, с черными толевыми крышами,
хранились солидные запасы муки и сахара.
Море огня я увидел издали. Трамваи дальше не шли. Район был оцеплен
пожарными и войсками. Я с трудом пробился к добровольцам,
вытаскивавшим всю ночь мешки из крайних полуразрушенных с...
