Петр Иосифович Капица. В море погасли огни
страница №7
...рядное расстояние. Чтобынагнать их, мы шли полным ходом и трала, конечно, не поставили.
Нагнали не скоро, часа через полтора. Дальше двигались вместе три
тральщика в кильватер и охотники по бокам. Оказывается, и передние шли
без тралов, хотели до рассвета форсированным ходом пройти мимо опасных
берегов.
У ханковских минных полей нас встретил сторожевик "Лайна". Финны,
видно, не ждали, что кто-нибудь дерзнет пройти по минным полям в эти
места, и не погасили своих маяков. Поэтому мы благополучно прошли к
Ханко и укрылись за скалами.
Утром пристань стала людной. Ханковцы приходили убедиться:
действительно ли к ним пробились корабли из Ленинграда? Радовались
бурно: обнимали, качали нас, при этом выкрикивали:
- Теперь мы не одни. Балтийский флот с нами!
Сначала на тральщики хотели погрузить женщин, детей и раненых, но
пришел приказ взять на борт батальон хорошо вооруженных пехотинцев.
Мы приняли на борт двести пятьдесят бойцов со всем вооружением,
другие корабли примерно столько же. Как только стемнело, двинулись в
обратный путь. И опять проскочили опасное место полным ходом.
У Лавенсаари нам навстречу попались свои БТЩ. Увидев, что мы
возвращаемся с Ханко невредимыми, да еще с войсками, командиры
кораблей выстроили свои команды по бортам и встретили нас
приветственным "ура!".
Приятно, когда тебя так встречают.
Конец ночи мы простояли на якоре в Кронштадте. А на рассвете
высадили батальон ханковцев в Ораниенбауме. Прямо с кораблей они
двинулись в бой.
30 октября. После ужина я на катере отправился в Кронштадт, был в
Доме флота. Там видел Всеволода Вишневского и всю писательскую группу,
приписанную к политуправлению. Флотские литераторы собираются вместе
со штабом покинуть Кронштадт и поселиться в Ленинграде на Васильевском
острове.
По неосторожности я сказал, что не понимаю писателей-маринистов,
обитающих на суше и появляющихся на кораблях в роли пассажиров и
гостей. Надо иметь конкретное дело, быть участником, а не
наблюдателем.
Вишневский вспыхнул и спросил:
- Надеюсь, ко мне это не относится?
И, не дождавшись ответа, горячась, принялся рассказывать, где и
когда он плавал и на каких кораблях. Я не рад был, что затеял этот
разговор.
Все крупные корабли покидают Кронштадт. Они будут рассредоточены по
Неве и станут плавучими артиллерийскими батареями обороны города.
Переезд штаба и политуправления Балтийского флота в Ленинград
расстроил некоторых кронштадтцев и вызвал разговоры: "Не к добру
начальство удочки сматывает. Видно, зимой нам достанется. По льду к
Котлину легче пробраться".
1 ноября. Сегодня мягкий зимний день. Снег влажный, тает.
Все пристани и пирсы в Кронштадте заняты разгружающимися
транспортами, баржами, прибывшими с Бьеркского архипелага. По трапам
выводят на берег лошадей, выкатывают легкие пушки, повозки. Лебедки и
краны вытаскивают из трюмов ящики, бочки, мешки.
Многие из островитян в странной форме: шинели на них серые -
солдатские, а брюки и шапки черные - матросские. Лица бледные,
небритые - видно, во время перехода сильно качало, многих пошатывает,
как после болезни.
Встретил лейтенанта Панцирного. Он рассказал, как проходила
эвакуация:
- Прошлой ночью сильно штормило. Мой МО шел в охранении сетевого
заградителя "Азимута". К утру ветер стих. Мне приказали войти в бухту
Тиуриссари и связаться с начальством на берегу. Этой бухты я не знал,
поэтому сыграл аврал и вошел со всеми предосторожностями и
пришвартовался к пристани.
Сойдя на остров, - продолжал Панцирный, - я доложил начальству о
прибытии кораблей. Мне сказали, чтобы я на катер никого не брал, на
нем-де пойдет командный состав - штабные работники. Надо подготовить
каюты и восьмиместный кубрик.
- Есть, - сказал я. - Будет сделано.
Возвращаюсь в бухту, а там уже полно разных судов. К моему катеру
швартуются чумазые "ижорцы". Думаю: "зажмут, не выберешься". И пока
была узенькая лазейка, я по этой полоске свободной воды выскользнул из
тесного окружения и стал в сторонке, почти посреди бухты, на якорь.
Суда подходили к пристани, принимали людей, снаряжение и, не
мешкая, уходили из бухты.
Зная, что катеру придется торчать здесь до конца погрузки, я
разрешил команде пообедать, а свободным от вахты - отдохнуть.
У самого, после штормовой ночи, глаза тоже слипались. Оставив на
мостике помощника, я, не раздеваясь, завалился на койку и минут
семьдесят задавал храпака.
Когда меня разбудили, все транспорты, "ижорцы" и буксиры с баржами
уже ушли. Бухта опустела, кроме моего МО - ни одного корабля. А войска
подходят. Постепенно на берегу скопилось много пехотинцев.
Ночь холодная. Светит луна. Пехотинцы, постукивая сапогами,
толпятся на пристани и ждут. Наконец они теряют терпение и кричат:
- Эй, морячки! Чего вы там чикаетесь? Подходите, забирайте нас.
- Мы не вас ждем, - отвечает боцман.
- Как это не нас? А ну, подходи! - закричал кто-то приказным
начальническим голосом. - Нечего волыниться!
Тут мне пришлось встрять в разговор и объяснить, что мы в
распоряжении командования и самовольничать не можем.
- А мы вас из пулеметов пригласим, - пригрозил тот же решительный
голос. - Хотите продержать нас на острове, пока противник огня не
откроет?
- Один катер вас не устроит. Мы больше сотни человек не возьмем, -
принялся я объяснять пехотинцам. - Надо ждать крупных транспортов.
- Сколько же мы тут будем стоять?
- На берегу начальство, поговорите с ним.
Ведя дипломатические переговоры, я все время поглядывал на горизонт
в надежде увидеть корабли. Переговоры, конечно, велись на языке,
далеком от дипломатического. Пехотинцы меня крыли на чем свет стоит.
Наконец предъявили ультиматум:
- Эй ты, шапка с капустой! На размышления даем десять минут. А
потом пеняй на себя!
Для подкрепления угрозы сухопутчики выкатили на край пристани два
"Максима".
Что мне делать? Удрать - рискованно: из пулеметов верхнюю команду
побьют. А подойти к берегу еще опасней: хлынут толпой на катер - со
всеми потрохами на дно уйдем. Моментик, нужно сказать, не из веселых.
К счастью, сигнальщик приметил в темноте силуэты кораблей,
приближавшихся к бухте. Я, конечно, в мегафон оповещаю пехотинцев. Те
ликуют, шапки вверх подбрасывают. И никому из них и в голову не пришло
извиниться.
В бухту вошли крупные морские буксиры и катера "рыбинцы". Они
забрали всех пехотинцев и ушли. А мой катер остался посреди бухты. У
меня нет приказа уходить.
"Этак противника дождешься и в плен угодишь. Нет, ждать больше
нельзя, - решаю я, - довольно".
Направил катер к берегу, сошел на пристань и бегом к блиндажу
начальства. А там никого. Вокруг горы изуродованных повозок, машин. У
разбитой походной кухни понурая собака бродит. Позвал ее к себе, не
пошла, за своего не признала. Я сложил руки рупором и давай кричать:
- Кто здесь живой?.. Выходи!
Мне только эхо из лесу отозвалось да собака тявкнула.
Подошли помощник и механик катера. "Не надрывайся, - говорят. -
Надо караван догнать и узнать, как быть, иначе погибнем. А здесь
ходить нельзя, заминировано, наверное".
В это время в бухту заскочила "каэмка".
- Вы чего застряли? - спросил командир "каэмки".
- Начальство ждем.
- Все на штабном ушли. Меня послали подобрать, если кто случайно
застрял. Можете уходить.
Включив все три мотора, настигаю головной катер. На мостике рядом с
командиром стоит тот штабник, который велел мне ждать. Я к нему с
претензией:
- Почему бросили, не предупредили?
- Ах, черт, совсем из головы вылетело, - сознался он. И не
извинился.
2 ноября. Катерники, побывавшие на Ханко, тайком показали мне
выпущенную на полуострове озорную листовку, похожую на письмо
запорожцев турецкому султану. Она написана в ответ на призыв бывшего
царского конюшего барона Маннергейма сдаваться в плен. Сочинили ее
поэт Михаил Дудин, художник Пророков и сотрудники многотиражки.
В верхней части листовки изображен царь Николай Второй, а в нижней
- Гитлер. На обоих рисунках Маннергейм благоговейно лижет голые зады.
Листовка адресуется: "Его величеству прихвостню хвоста ее светлости
кобылы императора Николая, сиятельному палачу финского народа,
светлейшему обер-шлюхе берлинского двора, кавалеру бриллиантового,
железного и соснового креста - барону фон Маннергейму".
"Тебе шлем мы ответное слово, - писали ханковцы. - Намедни
соизволил ты удостоить нас великой чести, пригласив к себе в плен. В
своем обращении, вместо обычной брани, ты даже льстиво назвал нас
доблестными и героическими защитниками Ханко.
Хитро загнул, старче!.."
Дальше шли не очень цензурные выражения, а после них -
предупреждение:
"Сунешься с моря - ответим морем свинца!
Сунешься с земли - взлетишь на воздух!
Сунешься с воздуха - вгоним в землю!"
Подписана листовка 10 октября, то есть в день, когда ханковцы еще
не знали, сумеют ли наши корабли пробиться к ним.
Военком с Даго
3 ноября. Меня познакомили с прибывшим на тральщике военкомом
артиллеристов острова Даго Павлом Ивановичем Цыгановым. Он невысок,
плотен, почти толст. Говорит быстро, отрывисто, не считается с
правилами грамматики. Лицо скуластое, глаза черные, живые. Волосы
ежом.
Я попросил его рассказать о своей жизни и обо всем, что он пережил
на Даго.
- На военную службу я попал из батраков, был полуграмотным, -
признался Цыганов. - Специальность и образование на флоте получил. В
Кронштадте впервые обувь по ноге надел и крепкую красивую одежду.
Краснофлотская форма меня покорила. Я решил навсегда остаться моряком.
Пять лет плавал сигнальщиком на тральцах. Все старшинские звания
получил. Серьезным стал, женился. Послали меня на курсы
политработников. Когда их кончил, мне присвоили звание политрука и
отправили служить в Эстонию.
В Палдиски я поехал с женой и сыном Юркой, но жить с ними мне не
пришлось. Под новый, сороковой год всю нашу береговую батарею
переправили на остров Даго. Там на мысе мы должны были построить доты
и установить дальнобойные пушки.
Зима. Холод. Сильные ветры. Кругом снег, камни и сосны. Селений
поблизости нет, только хутора эстонские. Пришлось жить в палатках.
Проснешься, а на волосах иней.
Мерзлую землю долбить нечем - лом да лопата. Ни валенок, ни шуб.
Даже рукавиц брезентовых не хватило. А мороз сорок градусов. На тачках
колеса не вертятся.
Мы ни одного дня не пропустили, рыли траншеи, цементом заливали.
Отогревались у костров и печурок. Хотели свой мыс сделать
неприступным.
Когда снег сошел, мы благоустройством занялись. Красный уголок
построили, кинокартины крутили. К нам со всех хуторов эстонцы на
велосипедах съезжались. Фильмы мы им показывали, но к батарее близко
не подпускали.
Потом меня перевели на мыс Тахкун. Там стотридцатки устанавливали.
У меня зимний опыт был, да и командира батареи хорошего прислали -
старшего лейтенанта Галанина. Умный, спокойный. Знал, как строить, как
пушки ставить и как из них стрелять.
Здесь близко поселок был. Я вызвал жену с Юркой и поселил у
эстонки. Обедать и ужинать домой забегал.
Построили мы крепкие, непробойные доты. Но пушки еще на времянках
стояли, когда началась война.
Вечером я с самодеятельностью в городишко Керло отправился. Но
долго веселиться не пришлось: объявили тревогу. Мы все вернулись на
батарею и были в готовности номер два. Но если бы в эту ночь напала на
нас авиация, то одной бомбы хватило бы, чтобы вывести из строя
батарею. Доты стояли пустыми.
Утром нам боезапаса подбросили. Думаем: "К чему бы? Учения, видно,
будут".
В двенадцать дня забежал домой пообедать. Включил приемник, слышу:
Гитлер напал! Мне аж жарко стало. Взглянул на жену и говорю:
- Укладывай чемоданы, вам с Юркой уезжать надо.
- Никуда мы без тебя не поедем, - заупрямилась она. - Я войны не
боюсь.
А у самой губы трясутся. В глазах слезы.
- Будь умницей, - говорю. - Остров передовой линией морского фронта
станет. Снаряды здесь землю перепашут. Вас в доты не укроешь. Уезжай
на Волгу и живи там у наших.
Схватил фуражку и, не дослушав радио, бегом на батарею. Там митинг
собрал. Решили немедля приступить к работе и не прекращать, пока пушки
в дотах не укроем.
Семьдесят часов мы не спали, но пушки на железобетон поставили.
Палаточный лагерь снесли и глубокие землянки, блиндажи построили.
Склады тоже в землю укрыли. В общем, привели батарею в полную боевую
готовность.
Второго числа буксир достали, чтобы семьи на материк перебросить.
Жены плакали, некоторых не оторвать было от мужей. Но все уехали.
Сразу у нас на сердце отлегло: хоть их бомбить не будут.
Зажили мы холостяцкой боевой жизнью. В первые дни тревожила только
авиация. Но бомбы большого вреда не причиняли, лишь песок разбрасывали
да воронки оставляли. А война все разгоралась. Немцы Латвию заняли,
Таллинн окружили. Пробовали на нас с моря нападать, но обожглись:
пушки точно били, с двух-трех выстрелов корабль накрывали.
Очень мне нравился наш старший лейтенант. В бою спокоен, голоса не
меняет. Молодец! И командиров орудий хладнокровию научил. А для
артиллериста это наипервейшее дело. Не суетись - будешь стрелять без
промаха. И мне при таком командире легче моральный дух поддерживать.
Когда флот ушел из Таллинна, бойцы не унывали, хотя понимали, что
остались в глубоком тылу противника.
Островное командование, конечно, сделало ошибку, приказав войскам
Эзеля отходить и закрепляться на полуострове Сырве. Лучше было бы с
полным вооружением к нам переправиться, собрать на Даго крепкий кулак
и обороняться: не подпускать ни с материка, ни с моря. Нам бы ханковцы
и осмуссарцы помогли. Они же крепко держались, их никто не сумел
взять. А мы разрознили силы. Некоторые батареи на Эзеле в одиночку
дрались. К нам пробились несколько бойцов, рассказывали, как авиация
головы поднять не давала, на бреющем обстреливала и мелкие бомбы
сбрасывала.
Расправившись с эзельцами, гитлеровцы неделю готовились, а 12
октября с разных сторон ринулись на нас. Нашей батарее пришлось вести
огонь по москитной флотилии, которая с Вормсисаари и других островов к
Ристне устремилась. Мотоботы вразброд идут. Целая армада! Галанин
возьмет на прицел суденышко с десантниками и как бы про себя говорит:
"Пошлем штучку на примерку".
Удивительно, до чего точно бил. Видишь, всплеснуло около мотобота,
а вторым выстрелом - в щепки разнесло. Мы изрядно потрепали флотилию
десантников. Ни одному мотоботу не удалось пробиться к нам.
Но не всюду оборона на острове оказалась прочной. В восточной части
немцы нащупали слабое место. Ночью высадились на Даго.
О продвижении противника мы узнавали от бойцов, пробиравшихся к
нам. Сначала приплелись вконец измученные люди сорок второй батареи.
Они с боем прорвали кольцо окружения и, слыша, что мы еще сражаемся,
решили присоединиться к нам.
Бойцов привел старший лейтенант Китаев. Все они очень устали, были
голодны, прямо валились с ног. Мы их накормили обедом и устроили
отдыхать в укрытии.
Немцы все подбрасывали новые подкрепления. Восемнадцатого им
удалось прорвать линию обороны мыса Тахкун. Они начали заходить с
фланга, чтобы отрезать нас от пристани. Мы получаем приказ: "Снарядов
не жалеть. Стрелять до последнего".
Открываем ураганный огонь и всю ночь без отдыха бьем по
гитлеровцам.
От беспрестанного огня орудия раскалились. К стволам нельзя подойти
близко. В дотах жара, дышать нечем. А комендоры не жаловались.
Работали полуголыми. От копоти черными как черти стали и одним только
интересовались: "Куда стреляем? Корректируют ли наш огонь?"
Старший лейтенант Галанин не любил стрелять по площади. У него в
трех местах корректировщики сидели. И сам в перископ наблюдал. Он уже
двое суток не спал, на ногах стоять не мог: то почти на перископе
висит, то опустится на колени, спиной в стенку упрется и командует.
Все расчеты в уме делал. Телефонисты его с полуслова понимали.
Подающие механизмы нагрузки не выдержали: стали выходить из строя.
Артиллеристы перешли на ручную подачу. В расчете первой стотридцатки
Степанов устали не знал. Здоровенный парнюга! Тяжелые снаряды играючи
принимал и с ходу заталкивал. Я У него спрашиваю:
- Устал?
Он черный как негр, только зубами блеснул.
- Нет, - говорит. - Пусть фрицы и не надеются, сил у меня хватит.
А ребята из расчета смеются:
- Наш Степанов может так снаряд подать, что он без пороха из ствола
вылетит.
В общем, не унывали, никто сдаваться не думал.
Днем немцы принялись из минометов по нашей батарее бить. Воют мины
противно, разрываются, словно кашляют. Во все стороны осколки
разбрасывают. Но у нас все в укрытии. Никто не пострадал.
Потом авиацию напустили. Мы от нее из пулеметов отбивались. Раз
даже по "мессершмиттам", летевшим с моря, из пушек залп дали.
Больше с моря они уже не налетали, но бомбили нас долго, носа не
давали высунуть. А улетали - мы опять за свое: из всех пушек огонь
открывали. Выдержали и самую тяжелую бомбежку.
Девятнадцатого ночью у нас боезапас к концу подошел, только по
снаряду на пушку осталось.
Забили мы стволы прибрежным песком, протянули от спусковых
механизмов длинные тросы, вышли из дотов и в узкой траншее залегли.
Галанин скомандовать не может: слезы его душат. А ведь какой
крепкий человек был! Нервы не выдержали. Я вместо него скомандовал:
- Залп!
Дернули комендоры за тросы - и последний раз грохнули наши пушки,
озарив небо и лес оранжевым пламенем. Залп был раскатистым, потому что
разворотило все стволы. Пушки непригодными стали.
Начальство нам приказало отходить к маяку. Пообещало, что там будут
ждать мотоботы.
Мы собрались у КП. Подсчитали - все пятьдесят человек налицо.
Разобрали мы ручное оружие, сумки от противогазов патронами
заполнили, гранатами увешались и, выдвинув вперед разведку, пошли к
маяку.
Маяк не светился. Он был давно погашен. Но мы точно вышли к крайней
полоске полуострова. Смотрим - море пустынно, никаких посудин. Даже
лодок не видно.
Уже третий час ночи. Вокруг стрельба, ракеты взлетают. Какие-то
бойцы бегут. Видят, что мы в морской форме, спрашивают: "Где тут на
пароходы грузятся?" - "Не знаем, говорим, сами ищем".
Час ждем, два. Мотоботов нет. Скоро светать начнет. Летчики увидят
нас - истребят. Без зениток их не отгонишь.
Я предложил вернуться на свою батарею, залечь в траншеи и
отбиваться. Все-таки не зря погибнем. Но командир так устал, что
никуда идти не пожелал. Уселся под сосну, закрыл глаза и спит.
Оказывается, если человек сильно спать хочет, то на все ему
наплевать, даже плен и смерть не пугают. Я принялся тормошить
Галанина, а он уже ничего не чувствует, словно обмер или сознание
потерял: глаза крепко сомкнуты, побледнел, от толчков всхрапывает.
На востоке полоска высветилась. Ко мне младший сержант Концов
подходит.
- Товарищ военком, здесь дольше оставаться нельзя. Отпустите меня с
десятью бойцами - партизанить будем.
- А вы уверены в ребятах? Сумеют партизанскую жизнь выдержать?
- Уверен. Мы третий год вместе служим, как братья стали.
Ну что ж, думаю, пусть идут и воюют. Такие крепыши, если обозлишь,
многих фрицев истребят. Не скоро их поймаешь и обезвредишь.
- Идите, говорю, партизаньте. Но дисциплину и морское братство не
забывайте.
- Будьте спокойны, не подведем, - отвечает. - Все уже обговорено.
Поцеловал я младшего сержанта и говорю:
- Уходите потихоньку, чтобы другим души не бередить.
Осталось нас сорок человек. Светать начало. Вот-вот фрицы огонь по
отряду откроют, а нам отвечать нечем. Гранаты далеко не полетят.
Галанина не растормошить. Единолично принимаю решение вернуться на
батарею. Оставляю на берегу двух связных, приказываю уложить старшего
лейтенанта на плащ-палатку и по очереди нести.
Вернулись мы на батарею, круговую оборону заняли, два зенитных
пулемета в укрытии установили. Ждем налета авиации, а на душе
нехорошо: "Неужели нас бросили на острове и никакие корабли не
подойдут?" Тошно воевать с такой мыслью.
Вдруг связной прибегает. Голос радостный:
- Мотоботы в море показались... К маяку подходят.
Я давай Галанина будить. Думаю - поспал и хватит. А его так
разморило, что глаза открыть не может. Ни ноги, ни руки не
подчиняются.
- Уходите, - говорит, - я здесь останусь. Не возитесь со мной.
Но разве бросишь товарища. Мы его на руки подхватили - и бегом к
морю.
Подходим к маяку и видим: мотоботы вдали стоят, к берегу
приблизиться не могут. Обмелело вокруг, из воды камни торчат.
У нас два топора были и тесак. Мы давай в лесу сухостой валить и
плоты на берегу вязать.
Наша работа привлекла к себе внимание бойцов, отбившихся от своих
частей. Окружили, не дают плоты на воду спустить, отталкивают
краснофлотцев, торопятся вскочить первыми.
Пришлось вытащить пистолет и стеной выставить вооруженных
краснофлотцев. Только после этого удалось плоты на воду поставить.
Заняли мы четыре мотобота и двинулись в море. Прошли мили три,
видим, с норда два "лаптя" - финские гидросамолеты - летят. Притаились
мы, а они снизились - и давай из пулеметов поливать.
Пули зажигательные, деревянные мотоботы задымились. Раненые
кричат... Пламя показалось. А летчики совсем обнаглели. Один снизился
так, что на вираже чуть крылом мачту не зацепил. Мы стали из
пистолетов и винтовок отбиваться...
Когда улетели "лапти", моряки загасили пламя и принялись дыры
затыкать. На четырех мотоботах шесть убитых насчитали и восемнадцать
раненых.
- Через час новые прилетят и все расчехвостят, - сказал мичман,
командир мотоботчиков. - Глупо в светлое время без зениток в море
болтаться, верная смерть. К берегу лучше вернуться, пока моторы
работают. Темноты дождемся.
Я не стал возражать. Не гибнуть же так бесславно в море.
Вернулись мы уже не к маяку, а в небольшую, но глубокую бухту.
Мотоботы, ставшие за мыском, ветвями замаскировали.
Мой командир живым оказался. Он на мотоботе спал и во время налета
не проснулся. Зато отдохнул. Опять принялся командовать и о бойцах
заботиться, не только о своих, но и о приблудных. Откуда-то их больше
сотни набежало. Все на мотоботы просятся.
Выставив боевое охранение, мы перевязали раненых, похоронили
убитых. Когда начало темнеть, без суеты стали размещать бойцов. На
каждый мотобот устроили по семьдесят человек.
Мотоботы вышли в море перегруженными. Галанин был на переднем, а я
на замыкающем. У нас пулеметной пулей разбило компас, поэтому мы
старались не упускать из виду впереди идущих.
Огней не зажигали. В море становилось все темней и темней. Подул
ветер. Начало качать. Слышу - в трюме вода с плеском перекатывается.
Где-то течь. Спускаюсь вниз, пробую поднять бойцов, а многих из них
укачало. Им свет не мил, ничего слушать не хотят.
Внизу душно. Выбрался я наверх, вглядываюсь во тьму и среди волн
мотоботов не вижу.
- Куда они делись? - спрашиваю.
- Отстали мы от них, - ответил старшина, стоявший за штурвалом. - У
нас скорость снизилась...
- Час от часу не легче! Куда же мы теперь идем?
- Стараюсь по звездам старое направление держать, - отвечает
мотоботчик. - Да что-то мало их сегодня. Облака закрывают.
Остались мы в разбушевавшемся море одни. Куда идем - не знаем.
Вокруг пена, брызги, ветер свистит. Нигде проблеска не видно. Худо без
компаса ночью в море. А тут мне докладывают: помпа из строя выбыла.
Обозлился я. Аврал объявил. Всех, кто мог двигаться, заставил с
ведрами в трюм спуститься и цепочку образовать.
Принялись бойцы воду вычерпывать, по цепочке передавать и за борт
выплескивать. А вода не убывает. Уже в моторном отделении из-под
настила выступила, к мотору подбирается.
Спустился я к механику. У него перегретый мотор то и дело глохнет.
Вода с борта на борт перекатывается. Шипит от прикосновения к горячему
металлу, паром все обволакивает. "Не взорваться бы нам", - подумал я и
велел мотор заглушить. Пусть остынет.
Стало тихо внизу. Только слышно, как воду черпают да за борт
выплескивают.
Пришел я на мостик и стал рядом со старшиной.
Нас по воле ветра гнало. В глазах пена да черные провалы, лицо
брызгами обдавало...
Вдруг примечаю впереди странный бурун. Словно прибойная полоса
белеет. Течение какое-то появилось. Подхватило наше суденышко и
потянуло прямо на бурун.
- Все наверх! - кричу. - Держаться крепче!
Мотобот на мель вынесло. Днище за грунт цепляется. Суденышко
трясется, словно телега на булыжной мостовой.
Люди снизу на верхнюю палубу повыскакивали.
Вдруг стоп: мотобот между двух больших камней застрял. От толчка я
упал. И другие на ногах не удержались. Палуба накренилась, и через нее
пошли волны перекатываться, людей смывать...
Меня к накрененному борту поволокло. Я за крышку люка уцепился, но
чувствую - не удержусь: пальцы опухли, плохо сгибаются. Рядом, гляжу,
краснофлотец Титов в кнехт уперся. Я попросил:
- Держи за ворот!
Он парень ловкий: вцепился в мой воротник и продержал до тех пор,
пока я для ног опору нашел.
Суденышко от напора воды стонет, трещит... Вот-вот развалится.
Думаю: "Людей надо спасать, на камни высаживать". Я приказал Титову
взять конец троса и тянуть его к большой плоской скале, торчавшей
справа.
Краснофлотец не струсил: обвязался тросом и прыгнул в бушующий
перекат. Он выполнил приказание: добрался до скалы, вскарабкался на
нее и закрепил трос.
По этому тросу стал я переправлять людей с борта на скалу. Нашлись
самоотверженные смельчаки, которые, держась за трос, на крякушках
переносили раненых.
Скала оказалась большой - прямо каменный островок с замшелыми
расселинами. Подсчитал я всех собравшихся, - пятерых не хватает. Их,
видно, в первый момент в море унесло.
На островке укрыться некуда: ветер продувает со всех сторон. А у
нас половина мокрых и полуголых. Их лихорадит, зубы от озноба стучат.
Мотобот уже трещал вовсю. Я попросил раздетых краснофлотцев еще раз
пробраться к нему и раздобыть матрацы, одеяла и все, что осталось из
одежды. Ребята, правда, матюгнулись, но выполнили мою просьбу:
побывали на мотоботе и, держась за трос, переправили одеяла, матрацы,
старые ватники и белье. Заодно захватили оставшиеся патроны и
винтовки.
Раненых мы уложили на матрацы и укрыли одеялами. Потом вытащили из
воды какую-то корягу, собрали щепок, посыпали их порохом, добытым из
патронов, и развели костер. В первую очередь дали обогреться тем, кто
долго в воде был.
Неожиданно раздался тягучий треск. Наш мотобот течением и волнами
на части разодрало. Морякам удалось забагрить лишь обломок привального
бруса да несколько досок. Порубив их на дрова, бойцы поддерживали
костер и обогревались как могли. Я стою один на краю скалы и думаю:
"Куда нас принесло? Не Финляндия ли это? Что дальше делать? На чем
выберемся из шхер?"
- Катер в море! - вдруг закричал кто-то из бойцов. А я вижу - катер
не наш.
- Разобрать оружие! - приказываю. - Будем отбиваться.
На счастье, финны не заметили нас. Вскоре катер исчез с горизонта.
В полдень наблюдатели заметили проходивший вдали МО. Я приказал
дать залп из винтовок. Катерники услышали стрельбу. Стали
приближаться, нацелив на нас пушку и пулеметы.
Я велел сигнальщику просемафорить: "Мы с Даго. Есть раненые. Просим
помощи".
На МО поняли нас и запросили: "Какие глубины? Можем ли подойти?"
Я, конечно, ответил, что кругом отмель, подойти навряд ли удастся.
Командир МО прислал шлюпку с двумя старшинами. Те отыскали удобный
проход к камням, торчавшим из воды на краю отмели. От нас к камням
можно было добраться только через перекат. Шлюпку здесь бы опрокинуло.
Пришлось вновь натягивать трос и канат, который доставили катерники, и
раненых переносить на крякушках.
Второе переселение прошло живей. Холодная вода уже не страшила.
- Теперь-то мы спасены, - радовались бойцы. - Согреемся.
МО оказался сторожевиком ханковцев. Если бы мы не дали залпа,
наблюдатель не приметил бы нас за буруном.
Катерники накормили нас и всех мокрых пустили сушиться в моторные
отсеки. Остальных разместили в кубриках и кают-компании. В общем,
поступили по-братски.
А вот что сталось с мотоботом, на котором был Галанин, - узнать не
удалось. Видно, погиб.
4 ноября. Кроншлот имеет два маяка. Один темно-красный, обшитый
железом, стоит у затона на узкой полоске земли. Другой - белый,
высится на отмели за главным зданием. Несмотря на то что в море давно
погашены навигационные огни, эти маяки время от времени по ночам
посылают лучи света в темное море.
Так было и сегодня. Один из маяков засветился, дав возможность
определиться кораблям, возвращавшимся с Ханко.
С далекого полуострова пришли два миноносца, минный заградитель,
пять быстроходных тральщиков и пять охотников. Они доставили более
четырех тысяч ханковцев и два дивизиона полевой артиллерии с
боезапасом.
Финны в этот раз приметили, что на Ханко пробились русские корабли.
Они обстреляли их с берега и погасили маяки.
На обратном пути в параванах и тралах кораблей взорвалось
шестнадцать мин. Командира дивизиона тральщиков Лихолетова, который
был на носу "Гака", так ударило снизу в пятки, что он не может ходить.
Ночь на 7 ноября. Наступает двадцать четвертая годовщина
Октябрьской революции. Какой это прежде был торжественный праздник в
нашем городе! Огнями сиял Невский. На Неве стояли корабли, обвешанные
гирляндами электрических лампочек. Набережные становились шумными и
многолюдными. Сейчас город утопает во мгле и никто не ликует в нем.
Говорят, что вчера гитлеровцы сбросили на Ленинград листовки:
"Ленинградские бабешки, ждите большой бомбежки". И они напали на
разные районы города. Из Кроншлота мы видели, как вспыхивали и гасли в
синем небе зенитные разрывы.
Кронштадт приготовил гостинец гитлеровцам. Ровно в полночь корабли,
стоявшие на рейде, и форты открыли ураганный огонь по берегу, занятому
оккупантами. Стреляли все пушки. Ожил даже подбитый "Марат", сидящий
на грунте невдалеке от Петровского парка. Его дальнобойные пушки так
грохнули, что в моей комнате со звоном вылетело из окна стекло.
Тяжелые снаряды, словно вагонетки со взрывчаткой, с визгом и воем
проносились над нашими головами и разрывались где-то далеко за
Петергофом. Огонь корректировался нашими разведчиками, так что
посыльные Балтийского флота находили гитлеровцев и выковыривали их на
поверхность из самых глубоких нор.
У нас на Кроншлоте вывешены разноцветные праздничные флаги и на
обед выдан портвейн - по четверти стакана на брата.
Бухту затянуло льдом. На улице пурга, ветер. Из Ханко только что
прошли на Ленинград миноносец "Суровый" и четыре тральщика. На Неве
они высадят еще тысячу двести ханковцев. Вернулись не все корабли,
ходившие на далекий полуостров. Миноносец "Сметливый" подорвался на
мине.
Тральщик "Гафель" и охотники подобрали из воды более четырехсот
бойцов и вернулись на Ханко.
Кому тепло и веселье на праздник, а кому ледяное купанье и ожидание
нового перехода по минным полям.
7 ноября. Сегодня на Красной площади в Москве состоялся
традиционный парад войск. Это здорово! Гитлеровцы раструбили на весь
мир, что они уже входят в Москву, а Москва не желает нарушать традиций
и устраивает парады.
По радио передали речь Сталина. Всего, что он говорил, мы не
расслышали, слишком много помех в эфире, но смысл речи уловили:
фашисты грозятся истребить непокорных советских людей, мы вызов
принимаем. Пощады не будет, станем уничтожать оккупантов где только
возможно.
В этой войне решит все не только техника, но и нервы.
Сегодня вернулся из госпиталя печатник Архипов, Рука у него уже
действует.
В штормовом море
9 ноября. Пришла зима. Метет поземка. По заливу плывут льдины. Вода
темно-серебристого цвета. Небо серое, мутное.
В окно мне видны ворота кроншлотского затона, вышка наблюдательного
поста, сигнальщик в белом полушубке. За вышкой - край замерзающего
залива, корабли у стенки, здание штаба у Итальянского пруда. Правее -
Петровский парк. На грунте сидит покалеченный "Марат", вернее две
трети его, носовой части нет. Вспыхивают яркие огни автогена. После
праздничной стрельбы на линкоре разошлись швы. Автогенщики их
сваривают.
На берегу груда рваного, покореженного железа и стали - это останки
носовой части корабля, вытащенные из воды.
Кронштадт опоясывается траншеями береговой обороны. Вокруг всего
острова строятся доты, дзоты, устанавливаются пушки. Я вижу, как в
Петровском парке бойцы в зимних ушанках и серых ватниках долбят
мерзлую землю, таскают бревна, цемент, двутавровое железо, листы
броняжки.
Когда корабли уйдут зимовать в Ленинград и залив замерзнет,
гитлеровцы, конечно, попытаются захватить Котлин по льду. Кроншлот
будет препятствием на их пути. Ему может здорово достаться. Мне
приказано сворачивать типографию и готовиться к переезду в Кронштадт,
на старое место. Мое "войско" недовольно. Здесь, в глубине каземата,
они обжились и привыкли к жизни без бомбежек. Но делать нечего, надо
разбирать "американку".
10 ноября. Почти все наши сторожевики, спасательные суда и
тральщики в море. Некому раздавать отпечатанную газету.
Сегодня уходит на Ханко новый отряд. У меня возникла мысль: не
попытаться ли с пачками свежей газеты сходить на Гогланд?
Я пошел к начальнику политотдела и доложил:
- Отпечатанный тираж некуда девать, все корабли в море.
- А вы переправьте с кем-нибудь газету на Гогланд, - посоветовал
Ильин.
- Кто же там ее распределит? Разрешите мне самому пойти, - попросил
я. - Пока типографию не перебросят в Кронштадт, мне тут абсолютно
нечего делать.
Начпо кряхтел и покашливал, он не решался без комиссара отпустить
редактора. А Радун был на Гогланде. Я пустил в ход хитрость:
- Там я наберу свежего материала и согласую с комиссаром, как его
подать в газете.
Этот довод Ильину показался более веским. Ему нравилось, когда я
согласовывал материал с комиссаром.
- Ладно, отправляйтесь, - сказал он. - Только не более трех суток.
Пятнадцатого должна выйти газета.
11 ноября. Я устроился на МО-409. Командиром на этом катере
лейтенант Федоров. Он мне разрешил занять его тесную каютку. Во время
похода он всю ночь будет стоять на мостике.
В два часа ночи тральщики вывели нас за кромку льда.
В нашем отряде четыре тральщика, эсминец "Стойкий", минный
заградитель "Урал", госпитальный транспорт "Жданов", лидер "Ленинград"
и пять катеров МО.
Крупные корабли двинулись в путь строем кильватер, а наши катера
шли по бокам.
Ночь выдалась тихой, морозной. Светила луна. Море едва колыхалось.
Я часа два стоял на мостике, потом отправился спать.
Корабли шли всю ночь и утром очутились около Гогланда. Это довольно
солидный, поросший лесом остров.
Эскадра стала на якорь, а катера МО несут охрану.
Я высадился на берег. Радун, увидев меня, похвалил:
- Молодец редактор! Хорошо, что сам газету привез. Политработникам
нужно оморячиваться. Хочешь на Ханко сходить?
- Я с этой целью и прибыл сюда.
- Тогда отправляйся с этим же конвоем. Вернешься с первой оказией.
Раздав газеты комиссарам отрядов и дивизионов, я вернулся на
МО-409.
12 ноября. Синоптики предупреждали о перемене погоды, но командир
отряда, который находится на эсминце "Стойкий", недоверчиво отнесся к
сообщению. В восемнадцать часов он поднял сигнал "сниматься с якоря".
Корабли, построившись в походный ордер, легли курсом на Ханко.
Погода начала портиться катастрофически: через час на море уже
бушевал шторм в семь баллов, а через два - видимость ухудшилась до
такой степени, что даже с близкого расстояния трудно было различить
впереди идущие корабли.
Флагман зажег кильватерные огни, но и это не помогло, вскоре отряд
вынужден был застопорить ход, так как пропали во мгле тральщики.
Двигаться дальше без тралов командир отряда не осмелился.
Катер наш так мотало, что командир эсминца сжалился и приказал
стать к нему на бакштов. Лейтенант Федоров, конечно, обрадовался, но и
на бакштове стоять было трудно - дергало зверски и заливало.
Ветер усилился. В полночь получили приказание командира звена,
находившегося на борту МО-402, взять и его на бакштов. От тяжести двух
катеров канат оборвался. Пришлось уступить место МО-402, так как у
него в запасе был стальной трос. Но и стальной трос не выдержал
двойной нагрузки: лопнул как нитка. Мы чуть не столкнулись, едва
разошлись. Пришлось коротать ночь в подвижном дозоре.
Не знаю, как я выжил в эту ночь. Все кругом грохотало, стонало,
завывало. Вода летела снизу и сверху, застывала на одежде ледяной
коркой. Отдыхать никто, конечно, не мог. На койке можно было
удержаться только привязанным. Душу и кишки выворачивало.
Лишь в седьмом часу утра мы получили приказание флагмана: передать
БТЩ-211, чтобы он вышел в голову отряда и лег курсом на Гогланд.
Предельно измотанными мы возвратились назад. Штаб совершил явную
ошибку, выпустив корабли в неблагоприятную погоду в открытое море.
Больше всех досталось, конечно, катерникам.
Трюмы нашего МО полны воды. Форпик затопило, катер миль десять
клевал носом. Хорошо, что в тесной бухте Гогланда рядом оказалось
спасательное судно. Его мощные насосы быстро откачали воду.
Чуть живым и насквозь промокшим я сошел на берег и с трудом
добрался до землянки комендантской команды. Здесь переоделся в сухое и
повалился спать.
Во сне мерещилось, что и нары подо мной кренятся, как палуба в
бурю.
13 ноября. В полдень ветер изменил направление и начал утихать. Но
синоптики хорошей погоды не обещали. Радун, узнав, в каком виде я
вернулся, запретил идти в новый поход.
- Не хочу терять редактора, - сказал он. - На Ханко пойдешь в
следующий раз.
Так что мне не пришлось быть свидетелем событий этой трагической
ночи. Все, что происходило в море, я узнал от командиров МО, которые
ничего от меня не утаили.
В сумерки корабли снялись с якорей и вновь двинулись в путь в
прежнем порядке. Большой участок залива прошли спокойно. Взрывы
раздались, только когда начали форсировать обширное минное поле
"Юминда", перегородившее залив.
Первая мина взорвалась в трале БТЩ, никому не причинив вреда.
Второй взрыв произошел через полтора часа в параване лидера
"Ленинград". Вмятина в левом борту и сотрясение заставили корабль
снизить ход. Передние корабли - три тральщика, миноносец "Стойкий" и
минзаг "Урал" - продолжали идти прежней скоростью. Через некоторое
время они скрылись в темноте. С поврежденным лидером остался транспорт
"Жданов" и три катера МО.
Лейтенант Федоров в вахтенном журнале записал:
"Ленинград" и "Жданов" застопорили машины. Лидер парит. Он получил
повреждение от мины, взорвавшейся в параване. Мы охраняем
остановившиеся корабли. Видимость хорошая.
03.00. Меня и командира МО-306 старшего лейтенанта Карповича
пригласили на борт лидера. Мы поднялись по штормтрапу. Капитан
третьего ранга сказал, что дальше лидер двигаться не может, в левом
машинном отделении пробоина и вышли из строя гирокомпас и лаг,
вынужден вернуться на Гогланд. Так как нет тральщиков, впереди пойдет
транспорт "Жданов". Мне и Карповичу приказано идти в охранении.
04.00. Развернулись. "Жданов" и "Ленинград" легли курсом на
Гогланд.
04.50. Сигнальщик доложил: "Справа по борту вижу плавающую мину". Я
успел отвернуть и разойтись с ней.
05.00. Идем по минному полю. Глухой взрыв у транспорта "Жданов".
Корабль кренится на левый борт. Взрывом у него разворотило бак. Я
пошел на сближение. До транспорта осталось около ста метров, когда
впередсмотрящий доложил: "По носу мина".
- Я дал полный назад, - отложив вахтенный журнал, стал рассказывать
Федоров, - и тут услышал предупреждение смотрящего на корме: "В
пятнадцати метрах мина". Пришлось отработать вперед и застопорить
моторы, потому что слева плавала еще одна мина. К этой мине
приближался МО-402. Громким голосом я предупредил старшего лейтенанта
Власова, тот успел остановить катер в каких-нибудь трех метрах от
мины.
Что было потом, я узнал от старшего лейтенанта Власова:
- Выбравшись из опасного места, мы по носу обошли тонущий транспорт
и принялись спасать людей. Всего подобрали четырнадцать человек.
Пассажиров на "Жданове" не было. Он шел пустым. Вскоре транспорт стал
резко крениться на правый борт, с грохотом опрокинулся и, показав
киль, ушел под воду. Командир "Ленинграда" приказал мне догнать
ушедшие корабли и передать, что лидер находится в бедственном
положении: без тральщиков не сможет уйти с минного поля. К этому
времени поднялся ветер. Чтобы догнать отряд, я дал максимальный ход...
Зря старший лейтенант спешил, рискуя подорваться на всплывших
минах. Командир "Ленинграда", не осмотревшись как следует, начал бить
тревогу, хотя положение корабля не было столь бедственным, как ему
казалось. По радио он сообщил флагману: "Самостоятельно идти не могу.
Нуждаюсь в помощи". И командир отряда, боясь потерять лидера, принял
решение всем идти на помощь "Ленинграду". Достаточно же было послать
пару тральщиков, а остальным двигаться дальше.
В этом походе участвовал БТЩ-118. На Гогланде я встретил военкома
Клычкова. Старший политрук со злостью сказал:
- Прошли мы самые опасные минные поля, добрались почти до Наргена,
осталась меньшая часть пути... И вдруг на - поворачивай назад. Что за
чертовщина? Какой умник распорядился? Но приказ есть приказ. Пришлось
вытащить трал, развернуться и чапать обратно. Операция сорвана. Теперь
жди хорошей погоды. Опять штормить начало.
Холод сегодня такой, что брызги застывают на лету.
14 ноября. Отрядом уже командует новый человек - капитан второго
ранга Нарыков. Вчера он собрал командиров кораблей - участников
похода. Узнав, каково состояние механизмов, он предупредил:
- В третьей попытке нельзя повторять ошибок двух предыдущих. Только
вперед! Ни в коем случае не возвращаться.
Он не предполагал, что этот переход будет самым тяжелым. Вот что
записал лейтенант Федоров:
"18.30. Отряд лег курсом на вест. Впереди четыре БТЩ, два
миноносца, "Суровый" и "Гордый", две подлодки - Л-2 и "малютка",
минный заградитель "Урал" и шесть МО. Мое место у левого борта
миноносца "Гордый". Сильный ветер и волнение. Видимость плохая.
14 ноября. 00.30. Начали форсировать минное поле.
00.35. Первый взрыв. Столб огня и воды. В отряде повреждений нет,
идем той же скоростью.
00.37. Второй взрыв в параване.
00.41. Третий взрыв у БТЩ по корме.
00.50. Подорвался МО. Вверх взлетает его боезапас. Столб цветных
огней держится минуты три. Почти одновременно взорвалась мина у
тральщика "Верп", за ней другая. Спасение людей берет на себя МО-402.
Мы идем дальше.
01.01. Взрыв мины у миноносца "Суровый". Корабль запарил и
остановился. Я продолжал движение в охранении "Гордого".
01.30. Получил приказание с "Сурового" подойти к его правому борту.
Отряд продолжает движение.
01.35. Ко мне на борт с миноносца "Суровый" пересел командир отряда
капитан второго ранга Нарыков. От него получил приказ догнать ушедшие
корабли.
01.39. Лег на курс 288, по которому ушел отряд.
01.57. Отряда не обнаружил. Получил приказание повернуть обратно и
найти "Сурового".
О дальнейшем рассказал старший лейтенант Власов, пришедший вместе с
Федоровым:
- На минном поле остались только мы, миноносец "Суровый" и
подводная лодка Л-2. Начал подбирать людей с "Верпа". Они плавали в
дымящейся воде. Вытаскивать было трудно: все окоченели, сами
ухватиться за спасательный круг не могли. "Суровый" приказал мне
подойти к его левому борту. Даю ход. Впередсмотрящий докладывает: "По
носу мины". Делаю разворот вправо. Опять впереди мина и какой-то буек.
Невероятное скопление всплывших мин. Обхожу "Сурового" с кормы. Вдруг
раздались два взрыва около Л-2. На катер полетели осколки. С миноносца
передали приказание: подойти к Л-2 и снять раненых. Из воды виднелась
только рубка подводной лодки. Люди толпились на мостике. Мой
сигнальщик заметил всплывшие мины. С подводной лодки тоже
предупредили: "Не подходите! С левого борта мины!" Я спрашиваю у
подводников: "Есть ли у вас ход?" - "Есть", - отвечают. "Подходите к
"Суровому", - посоветовал я и сам отправился к миноносцу. В темноте не
заметил, как краснофлотцы с палубы "Сурового" футштоками отталкивали
от борта мину, проводя ее за корму. Застопорить хода не смог, по
инерции понесло бы прямо на футштоки. Выход единственный: полный
вперед, право на борт. Так и делаю. При повороте стукаюсь кормой о
шлюпку, спущенную с миноносца, и разбиваю ее в щепы. Но все облегченно
вздыхают - мина обойдена...
Лейтенант Федоров только в третьем часу разыскал оставленные на
минном поле миноносец и подводную лодку. Вот что он запомнил:
- Подошли к "Суровому". Командир миноносца в рупор доложил
командиру отряда Нарыкову о серьезных повреждениях в корпусе и пожаре
в кочегарке. Ликвидировать пожар можно только затоплением кочегарки.
Своим ходом миноносец идти не может, а на буксире вести некому.
Нарыков приказал подготовить миноносец к затоплению, а мне велел
очистить корму от глубинных бомб и боезапаса, чтобы облегчить катер. Я
должен был взять людей с миноносца. Но сколько мы их возьмем вдвоем с
Власовым? Куда денутся остальные? Я приказал боцману Огурцову сколоть
лед с палубы. Нарост был толстым - пять-шесть сантиметров. Первым
пошел снимать людей с миноносца МО-402. По пути он захватил четырех
человек с Л-2. На катер Власова село человек семьдесят. В это время
сигнальщик доложил, что с правого борта показались два неизвестных
корабля. На миноносце сразу же сыграли боевую тревогу. Но это были
наши БТЩ. Нарыков приказал передать светофором на тральщики, чтобы они
немедленно подошли и сняли с миноносца людей.
- Один из тральщиков подошел к миноносцу и начал принимать людей. У
меня на катере собралось больше ста человек, - вновь вступил в
разговор Власов. - Катер так сел, что привальный брус оказался под
водой. Боясь перевернуться, подошел ко второму тральщику и попросил
принять от меня хотя бы часть людей. Командир БТЩ не возражал. Но не
успел я пересадить и сорока человек, как раздалась команда, чтобы все
отошли от миноносца. Тральщик дал ход, я тоже не стал задерживаться.
- Издали мы смотрели на красавца Балтики, и сердце болело, -
признался Федоров. - "Суровый" словно лебедь покачивается на черных
волнах. Этот корабль мог бы еще воевать, а пришлось его губить.
Невольно хотелось крикнуть: "Не взрывайте, пусть в бою погибнет!" Но
мы молчали... От первого взрыва "Суровый" лишь вздрогнул и слегка
накренился. Не желал тонуть. Через две минуты второй взрыв. "Суровый",
словно живое существо, вздохнул последний раз и начал погружаться.
Вскоре воды Балтики сомкнулись над ним...
Корабли, спасавшие людей, опять вынуждены были повернуть к
Гогланду. На траверз Таллинна удалось выйти только эсминцу "Гордый",
минному заградителю "Урал", двум МО и тральщику.
Об их судьбе я узнал от Радуна. Его потрясла гибель военкома
"Гордого" батальонного комиссара Сахно и командира - капитана третьего
ранга Ефета.
В четвертом часу ночи "Гордый" по какой-то причине сошел с
протраленной полосы, уклонился влево и вскоре наткнулся на мину. Она
сработала у него в параване. Была сыграна аварийная тревога.
Повреждение оказалось небольшим, его можно было устранить на ходу. Но
эсминцу не повезло - через несколько минут у того же левого борта
раздался второй, более мощный взрыв.
Корабль подбросило, он зарылся носом в волны и остановился. Машины
не действовали.
На мостик прибежал механик и доложил командиру, что в районе
четвертого орудия огромная пробоина. Заделать ее невозможно. А с кормы
и носа докладывали о всплывших минах, которые ветром несло на корабль.
Капитан третьего ранга Ефет приказал выставить по борту матросов с
шестами и отводить мины за корму. Затем, взяв мегафон, крикнул
командиру приближающегося минзага:
- На "Урале"! Проходите стороной. Не приближайтесь, здесь мины.
Пришлите катера МО. Пусть заберут людей!
Своим офицерам Ефет скомандовал:
- Спустить шлюпки. Произвести посадку людей. Мы с комиссаром уходим
последними.
Один из МО, подойдя к борту "Гордого", снял семьдесят два человека.
Шлюпки тоже были заполнены людьми. К эсминцу подошел второй МО. Едва
на катер успели перебраться несколько матросов, как раздался новый
взрыв...
Последняя мина нанесла смертельную рану. Миноносец вздыбился и стал
медленно погружаться в воду.
Катерники слышали, как военком Сахно запел "Интернационал". Офицеры
и матросы, оставшиеся на эсминце, подхватили гимн. Их голоса были
громкими.
Катерники сняли шапки. Кто-то с высоко задранного носа "Гордого"
надрывным голосом крикнул:
- Прощайте, товарищи!
И эсминец скрылся под волнами в семи милях севернее острова
Найсаар.
Подобрав плававших людей, катера помчались догонять ушедшие вперед
корабли.
К Ханко пришли лишь БТЩ-215, "Урал" и два МО.
16 ноября. Я вернулся в Кроншлот на посыльном катере. Шторм не
унимается, залив весь в барашках.
Первым делом я, конечно, набросился на центральные газеты, которых
накопилась целая пачка.
Одна весть очень неприятная: гитлеровцы захватили Тихвин.
Перерезана железная дорога, по которой перевозились грузы к Ладожскому
озеру. Скоро нечем будет кормить население. Сокращен и наш паек.
Англичане и американцы обещают нам открыть второй фронт. Сталин
назвал Черчилля "старым боевым конем", тот тоже не пожалел
комплиментов. Рузвельт желает личных контактов. Похоже, что у нас
налаживаются взаимоотношения с союзниками.
Гитлер в эти дни выступал по радио, уверил, что он не хотел войны,
вступил в нее, опасаясь нападения, и жаловался на осеннее бездорожье,
мешающее наступать.
После отбоя тревоги я поспешил на свежий воздух.
Над отм...
