Петр Иосифович Капица. В море погасли огни
страница №6
...игналил. Акатера ходили далеко. До каменных ряжей мы добирались три часа. Бойцы
дальше идти не могли. Я повытаскивал их из воды и уложил на камни. А
сам, велев им ждать, ушел за помощью. По воде я добрался до передового
окопа Ораниенбаумского "пятачка". Там наши моряки оказали мне помощь и
на катере отправили в Кронштадт".
- Что сталось с вашими товарищами?
"За ними ушли бойцы береговой обороны. Нашли их или нет, я не знаю,
так как отбыл в госпиталь".
Работник штаба велел Воронину расписаться на каждой страничке и
спрятал мой блокнот в свою сумку.
Ночью, кроме кроншлотских разведчиков, еще высаживалось несколько
групп из Кронштадта и Ленинграда. И всех их постигла неудача.
Противник, боясь нападения, чуть ли не через каждые пятьдесят метров
выставил в секретах пулеметчиков и ракетчиков с автоматами. Гитлеровцы
были бдительны, не смыкали глаз всю ночь.
Надо было придумать что-то необычное, чего противник не мог
предвидеть. Поступило несколько предложений, но лишь одно попытались
осуществить. Позже, призвав на помощь воображение, я написал об этой
операции рассказ.
Морж уплывает в разведку
В строевой и хозяйственной команде островка политруком был старый
ленинградец Николай Бочкарев. Работал он с рассвета дотемна, а когда в
бухточке скапливалось много катеров, то и ночью поднимал людей на
аврал и сам становился в баталерке к весам.
Спал политрук меньше других, но всегда имел бодрый и даже какой-то
лучезарный вид. Этому, конечно, немало способствовали утренние
купания. В любую погоду Бочкарев в одних трусах, накинув на плечи
только полотенце и шинель, спускался по каменистому откосу к морю,
оставляя одежду на валуне, и не спеша входил в воду, окунался и плыл.
Ни ветер, ни град, ни стужа не могли остановить его. Поплавав в
ледяной воде, он на берегу спокойно растирал полотенцем тело до
красноты, на несколько минут забегал в свою каюту в домике у поста
наблюдения и выходил завтракать в хорошо отутюженных брюках, опрятном
кителе и ботинках, надраенных до зеркального блеска.
Его купания не нравились строевику Грушкову. Однажды в
кают-компании он при всех сказал политруку:
- Баловством занимаетесь во время войны. А вдруг простудитесь или
ревматизм, что тогда? Подумают - нарочно плавал. За это и в трибунал
угодить можно. Так что советую прекратить плаванье и не соблазнять
других.
- Вы что - всерьез? - спросил удивленный Бочкарев. - Плаванье на
флоте не запрещено.
И политрук продолжал купаться по утрам.
Когда понадобились разведчики, Грушков вспомнил о нем и как бы
невзначай спросил у начальника штаба:
- А почему бы вам не послать в Петергоф Бочкарева? Довольно ему
холодной водой баловаться, пусть на деле покажет свою закалку.
- Верно, - обрадовался начштаба. - Вплавь можно незаметно
проникнуть. Спасибо, что подсказали. Пришлите мне Бочкарева.
Политрука разыскали в кубрике. Он проводил беседу. Пришлось
прервать занятие и пойти к начальству. В штабе Бочкареву объяснили,
какие трудности надо преодолеть, и предложили до наступления темноты
продумать план ночной разведки.
Вернувшись в свою тесную комнату, политрук расстегнул воротник
кителя и, потирая ладонью лысину, принялся вслух рассуждать:
- Что я им придумаю? Ишь хитрецы: "Надеемся на смышленость
питерца". А вы знаете, что питерец никогда подобными делами не
занимался? Слесарил себе в механосборочном, заседал в партийном бюро
да баловался зимним купанием в клубной секции "моржей".
Бочкарева не пугал риск предстоящей разведки. Но хотелось задание
не провалить и оставить хоть какой-нибудь шанс на спасение.
За его окном топтался рыжеватый пушистый голубь, круглый, как шар,
с розовым клювом и розовыми ножками. Он склонил голову набок. Глаз его
был в золотистых кружочках. Рыжий в полдень прилетал сюда поживиться
крошками. Он и сегодня ждал гостинца.
- Эх, брат, позабыл я про тебя, ничего не захватил, - сожалея,
сказал политрук. - Что, голодновато становится? Нечего клевать? Боюсь,
что скоро тебя с Сизухой ощиплют и в общий котел отправят.
Бочкарез порылся в тумбочке и, найдя обломок печенья, высунул руку
за форточку и стал крошить его на подоконник.
Видя, как голубь жадно хватает крошки, он подумал: "А ведь ты,
Рыжик, можешь мне пригодиться! Рацию с радистом не надо брать, и связь
будет надежней. Ты верен своей Сизухе, обязательно в гнездо вернешься.
Выходит, я зря ругал старшину Кургапкина".
Голуби на островке никому не мешали. Они жили на чердаке главного
здания и кормились у камбуза. Правда, их недолюбливал санинструктор и
называл "грязной птицей". Но и он только грозился перестрелять
голубей, а сам ждал решительных действий от других.
Голуби были довольно неопрятными и шумными птицами. Они не вили
гнезда, а лепили его из своего помета. Пачкали подоконники и часто
дрались. За малейшую провинность Рыжик устраивал выволочку своей
Сизухе: свирепо клевал подругу и так трепал за хохол, что она от
изнеможения валилась с ног. Но Рыжик долго сердиться не мог, он был
отходчив: тут же начинал, надув шею и развернув хвост, вертеться
мелким бесом, ворковать, раскланиваться...
Голуби развлекали моряков на этом клочке земли, окруженном водой.
Больше всех голубями занимался старшина Кургапкин.
"А ведь Кургапкин на гражданке где-то под Петергофом жил, -
вспомнил политрук. - Пляжи и парк ему знакомы. Может, мы вдвоем
управимся?"
Мысль, возникшая неожиданно, толкнула Бочкарева на решительные
действия. Он разыскал старшину Кургапкина, исполнявшего обязанности
киномеханика.
- Вы, как мне помнится, просились на сухопутный фронт?
- Так точно.
- Командование удовлетворяет вашу просьбу: сегодня ночью пойдете со
мной на разведку.
Часа через два Бочкарев доложил командованию, как он намерен
действовать в разведке. Начштаба одобрил использование легких
водолазных костюмов с кислородными масками и голубей, но тут же
поинтересовался:
- А они дадутся кому-нибудь помимо Кургапкина?
- Кок Савушкин их подкармливает. Голуби из рук у него клюют.
- Добро, - удовлетворенно сказал начштаба, видя, что у политрука
все продумано до мелочей. - Только есть ли смысл всю операцию без
единого звука проводить? Усложните поиск. Лучше, после того как вы
укроетесь в кустах, шумнуть, - устроить демонстрацию неудачной
высадки. Авось наши покажутся у залива или дадут знать о себе
каким-нибудь другим образом,
Условясь о световых сигналах, начштаба приказал разведчикам
готовиться к выходу в залив.
Сборы были недолгими. Старшина Кургапкин посадил Рыжика в небольшую
круглую корзину с крышкой, которая до половины входила в спасательный
крут и могла держаться на воде.
Надев теплое егерское белье, свитера, разведчики натянули на себя
непромокаемые противоипритные костюмы, добытые у начхима, спрятали в
резиновые кисеты электрические фонарики, стекла которых были оклеены
черной бумагой, пропускающей лишь тоненький лучик света, и выкурили по
последней папиросе.
На траверз Старого Петергофа их доставила "каэмка" с заглушенными
моторами.
В заливе было темно. В небе, затянутом облаками, не просматривалась
ни одна звездочка. С северо-запада дул холодный ветер, вздымавший
небольшую волну. Южный берег по всей длине то и дело освещался блеклым
светом ракет: стоило ракете погаснуть в одном месте, как в другом
взлетала новая.
Катерники спустили на воду надувную десантную шлюпку, усадили в нее
разведчиков, подали им голубя и пожелали счастливого плаванья.
Кургапкин оттолкнулся от "каэмки", а Бочкарев начал грести
широколопастными короткими веслами. Ветер, дувший разведчикам в спину,
помогал двигаться с хорошей скоростью.
- Минут через пятнадцать будем у Рыбачьей пристаньки, - определил
старшина. - Там камыш, он нас прикроет. А в Ленинграде сейчас
воздушный налет, - вдруг добавил он.
С залива хорошо был виден затемненный город и розовое пятно зарева
над ним. Где-то на Васильевском острове горели дома и отблески пламени
отражались на облаках. А над Выборгской стороной в темном небе
вспыхивали яркие звезды и гасли.
"Зенитчики отбиваются", - подумал политрук.
Неожиданно по заливу скользнул прожекторный луч. Разведчики
прижались к холодному днищу лодки. Они не поднимали голов до тех пор,
пока не погас свет. В заливе стало темней.
- Не снесло ли нас ветром? - спросил политрук.
- Есть малость, - ответил старшина. - Надо чуть левей. Дайте я
погребу.
Вскоре они остановились. Дальше двигаться в лодке было рискованно.
Бочкарев поставил корзинку с голубем в спасательный круг и шепнул:
- Приготовиться. Будем стравлять воздух.
Натянув на себя маски, они включили кислородные приборы. Аппараты
действовали хорошо: дышалось легко. Затем разведчики открыли клапаны
резиновой лодки. Воздух, испуская слабое шипение, начал выходить, а
лодка, теряя плавучесть, постепенно опускалась на дно.
Минуты через три разведчики ощутили ногами твердый грунт. Вода
скрыла их из виду. Осторожно передвигаясь вперед, они потащили за
собой почти затонувшую лодку и спасательный круг с голубем.
На отмели, где вода была по грудь, они остановились, сняли маски и
стали прислушиваться. Кругом было тихо.
Бочкарев вытащил из резинового кисета электрический фонарик и,
держа его так, чтобы свет был виден только с моря, несколько раз
щелкнул выключателем. Это означало: "Дошли благополучно".
Из парка вырвался яркий луч света. Пронизав тьму, он принялся
шарить по заливу и сразу же наткнулся на буруны морских охотников,
мчавшихся к петергофской пристани и к Монплезиру.
Из парка ударила пушка, затарахтели пулеметы. Замелькали огни.
Разведчики, оставив в воде под камнем резиновую лодку, выползли к
прибрежным валунам, спрятали в камышах корзину с голубем и стали
наблюдать за суетой на берегу. Они видели, как пулеметы роями
выпускали в море светящихся жуков, как из дотов цепочкой вылетали
снаряды и вычерчивали огненные пунктиры. Но на опушках парка и на
пляжах, освещаемых ракетами, никто не показывался.
Бочкарев вглядывался в каждый куст и валун. Одно место ему
показалось подозрительным. Он дождался взлета новой ракеты и в ее
мертвящем, словно лунном свете рассмотрел окопчик с навесом из камыша
и бледное лицо человека в каске, лежащего за пулеметом.
Политрук толкнул старшину и показал рукой, куда надо глядеть.
Когда очередная ракета осветила берег, они оба убедились, что в
окопчике сидят два гитлеровца.
- Давайте их снимем, пока идет стрельба, - приникнув к уху
политрука, шепнул старшина.
- Заходи слева, я справа. Нападем одновременно.
Взяв в зубы ножи, прижимаясь к земле, они поползли меж валунов.
Перестрелка с катерами продолжалась.
"Молодец начштаба, - подумал политрук. - Вовремя катера стали
изображать высадку десанта".
Всякий раз, как взлетали ракеты, разведчики прижимались к камням и
лежали неподвижно. Желтоватые противоипритные костюмы были хорошей
маскировкой на песке.
Приблизясь с разных сторон к окопчику, разведчики одновременно
поднялись и, как только взлетела очередная ракета, навалились на
гитлеровцев. Нападение было столь неожиданным, что один пулеметчик
даже не шелохнулся, а другой, повернувшись на спину, хотел было
позвать на помощь, но старшина, схватив горсть сырого песку, забил им
раскрытый рот фашиста.
Покончив с гитлеровцами, разведчики набросили на себя их
маскировочные плащ-палатки и смело прошли в кустарник. От холода или
волнения старшину трясло.
В первые минуты среди деревьев трудно было что-либо разглядеть. От
света ракет и взрывов тени меняли места, переплетались, делались то
длинными, то короткими. Вдруг справа послышался всплеск. Какой-то
человек упал с косогора в канаву, поднялся и опять свалился в воду. Он
никак не мог подняться.
Свет ракеты осветил его. "В бушлате... свой", - обрадовался
Бочкарев.
Они ползком подобрались к человеку, помогли ему выбраться из канавы
и осветили тоненьким лучиком электрического фонарика. Это был
худощавый краснофлотец, совсем еще мальчик. Лицо его горело от жара.
"Ранен, бредовое состояние", - понял политрук. Он взвалил
краснофлотца на спину и отнес в окопчик.
С помощью старшины Бочкарев разжал краснофлотцу зубы и дал ему
глотнуть шнапсу из фляги, найденной у убитого гитлеровца.
Краснофлотец вскоре пришел в себя и что-то пробормотал. Политрук
наклонился к нему и спросил:
- Откуда ты? Где ваш батальон?
Краснофлотец отвечал невнятно. Бочкарев с трудом разобрал, что
командир убит еще при высадке, что всюду танки... Нужны гранаты и
пушки.
- Наши залегли, - едва шевеля запекшимися губами, бормотал раненый.
- Радиста убили, я дополз один... Дайте красную ракету...
- Что же нам теперь делать? - шепотом спросил старшина у политрука.
- Его надо в госпиталь. Иди накачивай лодку.
Старшина, решив, что на этом их разведка и кончится, поспешил
выполнять приказание. Когда он вернулся из камышей к окопчику, то
увидел, как политрук заканчивает перевязывать краснофлотца.
Они вдвоем перенесли раненого в лодку и укрыли немецкой шинелью.
Усадив старшину за весла, Бочкарев сказал:
- Как отойдешь подальше, просигналь фонариком, подберут.
- А вы как же? - недоумевая, спросил Кургапкин.
- Вплавь доберусь, не беспокойся. Я еще поищу наших.
Сказав это, Бочкарев протащил лодку к чистой воде, а там шепнул:
- Если осветят - не шевелитесь.
Убедившись, что лодка благополучно удаляется, политрук подобрал
корзину с голубем и поспешил скрыться в кустарнике.
Дозорные катера, всю ночь дрейфовавшие на траверзе Старого
Петергофа, подобрали резиновую лодку со старшиной и раненым матросом,
впавшим в беспамятство.
Утром прилетел Рыжик и принес коротенькое донесение: "От десанта
осталась небольшая группа. Нет патронов и еды".
"Все же молодец наш морж! - с гордостью думали мы. - Сумел одолеть
все преграды и прислать донесение". Никто, конечно, не надеялся, что
политрук вернется из разведки.
И вдруг глубокой ночью разбудили звонки громкого боя. Тревогу
поднял часовой, стоявший на каменистом берегу у зенитного пулемета.
Боец увидел, как у самого маяка из воды поднялся человек и,
спотыкаясь, чуть ли не на четвереньках стал приближаться. Дав сигнал
тревоги, часовой заорал:
- Стой!.. Стой, стрелять буду!
- Сколько можно в одного человека стрелять!
По голосу часовой узнал Бочкарева.
- Прошу прощения, - смущенно пробормотал он и тут же радостно
прокричал: - Отбой тревоги! Полный порядок... Товарищ политрук с
разведки вернулся!
Матроса не удивило, что политрук Бочкарев в такую стужу стоит в
одних трусах.
Узнав о появлении Бочкарева, я кинулся в санчасть. Там наш врач и
фельдшер в четыре руки растирали покрасневшее тело политрука какой-то
мазью, пахнувшей скипидаром. Бочкарев громко стонал и охал, словно
парился на верхнем полке в бане, трудно было понять: больно ему или
приятно?
Когда Бочкарев несколько согрелся, я спросил:
- Что-нибудь узнали? Как там наши?
- Плохо им, - ответил он, - но дрались. Никто не вышел с поднятыми
руками, не сдался. Два дня не подпускали к себе фрицев. И танки не
могли взять. А ведь у ребят не хватало ни гранат, ни патронов.
Приходилось в бою добывать.
- Почему же они не выходили на берег?
- По многим причинам. Командиру полковнику Ворожилову пуля в сердце
угодила в самом начале высадки. Командование на себя взял комиссар
Петрухин. Десантники, кроме пристани, с ходу захватили Монплезир,
Эрмитаж и Марли. Если бы они остались во дворцах, то получили бы
подкрепление и боезапасы. Но им было предписано выйти к аэродрому. Они
и пошли пробиваться. Захватили Шахматную гору, с боем приблизились к
Большому дворцу, в Верхний сад и... попали в танковую засаду. Танки -
полукольцом, простреливают каждый метр. С голыми руками на них не
пойдешь. И назад дорогу отрезали: автоматчики с тыла по Нижнему парку
обошли...
Я наткнулся на ребят, окопавшихся в развалинах Воронихинской
колоннады. К концу ночи прямо на них выполз. Они меня за немца
приняли: "Хенде хох!" - требуют, а я по-русски: "Не стреляйте, свой...
политрук с Кроншлота". У мичмана, который был у них за старшего, еще
юмора хватило спросить: "А кто там у вас начальником канители?" -
"Грищенко", - отвечаю. "Верно, - соглашается он. - Подползай, только
не вздумай стрелять, гранату брошу!"
Подползаю. А у них в живых четыре человека. И у всех ранения.
Ребята голодные, измученные. А у меня, кроме шнапса, ничего с собой.
Выпили они по глотку и говорят: "Пока совсем не рассвело, собери с
мертвых оружие. Мы уже ползать не в силах".
Пополз я, два автомата подобрал, сумку патронами набил. А с едой
плохо, только в мешке убитого краснофлотца банку консервов и два
сухаря нашел.
Возвращаюсь, а ребята, видимо, понадеялись на меня, спят.
Бодрствовать больше не смогли. Кто где лежал, так и ткнулся носом.
Стал я их охранять. Как покажутся фрицы - даю короткую очередь и
отползаю за другой камень.
Утром радио загорланило на русском языке: "Рус, если хочешь жить,
сдавайся. Подними руки на голову и выходи. В плену накормят". Но никто
конечно не вышел.
В полдень, увидев, что гитлеровцы скапливаются у Золотой горы, я
растолкал ребят. Они ополоснули лица водой из канавы, разделили на
всех банку консервов, съели по полсухаря и залегли в круговую оборону.
Атакующих встретили так, что во второй раз им не захотелось наступать.
Но мы трех человек потеряли. Остались в живых я и старшина.
Гитлеровцы, понадеявшись, что мы сами выдохнемся и выйдем
сдаваться, больше серьезных атак не предпринимали. Как только
наступили сумерки, я зову старшину: "Давай пробираться к морю". А он
не хочет: "Иди один, мне не доплыть". "Так у нас не делается, -
говорю. - Я тебя по воде вдоль берега дотащу к нашим".
Поползли мы. У Вольера в перестрелку попали. Вскрикнул мой старшина
и не встает. Смотрю - разрывной пулей висок размозжило. Дальше пополз
один. В воду у камышей, как черепаха, на животе вполз. Добрался до
глубины, хотел маску надеть, но не пришлось: кислородный прибор пулями
повредило.
Пошел я по горло в воде вдоль берега. Добрался до таких мест, где
до Кроншлота ближе было. Сбросил с себя мешавшую одежду и поплыл.
Одно могу сказать - наши балтийцы великое дело сделали. Гитлеровцы
за эти дни поняли, с какими людьми им придется драться. Страх заставит
их зарыться в землю. Вот увидите...
Политрук раскраснелся, он говорил с нами так, словно выступал на
большом митинге.
- Товарищи, прекратите... - потребовал врач. - У него жар, нужен
покой.
Несмотря на морскую закалку, политрук заболел двухсторонним
воспалением легких. Его сообщение о десантниках в официальные
донесения не попало. "Мало ли чего человек наговорит в бредовом
состоянии". Но я поверил Бочкареву. Такое в бредовом состоянии не
придумаешь.
Сегодня в Нижнем парке стрельба затихла.
* ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ
Боевые будни
10 октября. Густо посыпался снег. Он покрыл толстым слоем землю,
выбелил палубы и надстройки катеров, прибрежные камни. На один час в
Кроншлот пришла зима. Но к обеду она отступила. Опять вернулась осень,
на деревьях еще держится листва.
Какой-то шальной "юнкерс" утром сбросил на наш островок
"пятисотку". Бомба угодила прямо в середину затона и разорвалась,
облепив грязью берег и катера, стоявшие у пристани, смела с борта
краснофлотца. Это вторая бомба, упавшая на Кроншлот. Семнадцать дней
самолеты противника не трогали нас.
- Да за что вас бомбить? - как бы недоумевая, спрашивают на
кораблях. - Вы противнику не помеха.
Моряки шутят зло. Но они в какой-то степени правы. В нашем
разросшемся хозяйстве еще много неполадок. Вся беда в том, что в одно
соединение собраны корабли и люди разных ОВРов. Большие и маленькие
начальники еще не присмотрелись друг к другу, действуют как в плохо
сыгранной футбольной команде. Оперативные дежурные, послав в дозоры
тихоходные тральщики, нередко забывают подбросить им горючее и
продукты. Добывай откуда хочешь. А охраняемый участок покинуть нельзя,
- взыщут строго. Если рация вышла из строя - беда: о малом сторожевике
могут и не вспомнить.
На днях я побывал на ТЩ-67. Это бывший буксирный пароход. Комиссар
на корабле - старый комсомолец. У него мощный боцманский голос,
борцовская фигура, а на голове - копна жестких, чуть рыжеватых волос.
В первые дни войны его назначили в замполиты на судно, которое по
мобилизационному плану должно было стать тральщиком.
На призывном пункте он познакомился со своим командиром -
лейтенантом запаса Чирковым, прежде плававшим на катерах. Вместе они
получили обмундирование и отправились в Свирицу.
Увидев у речной пристани свой корабль, Соловьев сильно огорчился,
но не показал вида, что расстроен. Зато Чирков закрыл рукой глаза и
простонал:
- Ну и подсунули же нам кораблик! На такой калоше стыдно на люди
показаться.
Но выбора не было. Пришлось принимать грязное чудовище. Это был
сильно захламленный чумазый буксирный пароходишко, таскавший по Ладоге
и Свири груженые баржи. К тому же он оказался экспериментальным,
нестандартным экземпляром "Ижорца". Буксир со стапелей сошел уродцем,
имеющим задранный нос и дифферент на корму. При легком ветре по его
палубе гуляла вода, а в свежую погоду по корме перекатывались волны.
"Ижорец" отправили в Шлиссельбург. На заводе его вооружили
45-миллиметровой пушкой, станковым пулеметом и чуть изменили фальшборт
на корме. С этой поры буксир получил военный флаг и стал называться
ТЩ-67.
По штату тихоходному тральщику полагалась команда в тридцать один
человек. Куда деть людей? Ведь прежде на буксире размещалось только
четырнадцать речников.
В первую очередь пришлось взяться за очистку трюмов и подсобных
помещений. Грязь выносили корзинами и ведрами. Все стены и палубы
выскребли, продраили, вымыли каустиком и заново покрасили. Койки в
кубриках поставили в три яруса. Они оказались такими узкими, что
свисали края пробкового матраца. И все же двум человекам негде было
преклонить голову. Радист спал скрючившись в рубке, а кок - под
шлюпкой на палубе.
Кадровых военных моряков оказалось всего шесть человек, остальные -
речники и пожилые рабочие Шлиссельбургского завода.
Трудно было в первое время с необученными людьми. Рулевые прежде
водили свои буксиры только по вешкам или береговым ориентирам. Они
никогда не имели дела с компасом. В Финском заливе оба рулевых
растерялись: во время первого перехода из Невы в Кронштадт сошли с
фарватера и заблудились, не могли найти пирса. Не повезло и с
сигнальщиком. Он пришел на корабль в фасонистой мичманке и назвался
командиром отделения сигнальщиков, но потом выяснилось, что он
представления не имел, как надо действовать ратьером и семафорить
флажками. Во время его работы с мостков соседних тральщиков обычно
кричали: "Уберите мельницу! Не понимаем его... Какую-то чушь порет!"
Когда Соловьев взял в оборот сигнальщика, то выяснилось, что прежде
он плавал коком, а при увольнении из флота уговорил писаря произвести
его в сигнальщики.
Пришлось почти весь состав переучивать. На своем месте были только
механики: они знали машины "Ижорца" и умели их ремонтировать.
ТЩ-67 очищал фарватеры от мин, переправлял войска, вытаскивал из
зон обстрела железные баржи с бомбами, буксировал подбитые корабли,
спасал тонущих, отбиваясь от самолетов и катеров противника.
В последний раз он почти три недели бессменно нес ночной дозор у
южной оконечности острова Гогланд. А там мин, как клецок в супе, и
финны с немцами норовят новых набросать. Не раз приходилось отгонять
ночные гидросамолеты, отмечать буйками опасные места, а утром тралить.
В течение восемнадцати дней воду, еду и уголь бывшие речники
добывали сами. Вместо отдыха одна часть матросов днем отправлялась в
лес по грибы и ягоды, а другая - к затонувшему у берега транспорту. В
трюмах транспорта остались уголь, консервы, мешки с подмокшей мукой и
крупами. Их выуживали крюками. Пресную воду добывали из колодца на
берегу и, став цепочкой, ведрами передавали на корабль. А когда Чирков
по радио запросил смену, то вызвал у оперативного гнев. "Не занимайте
эфир пустыми разговорами, - ответил он. - Ждите приказа".
ТЩ-67 вновь уходит на острова, имея десятисуточный запас горючего и
пищи. Надо этих работяг взять под особое наблюдение.
12 октября. Ко мне в редакцию пришел невысокий бледнолицый, почти
мальчишеского вида светловолосый лейтенант. Назвавшись Александром
Твороговым, он сказал:
- Я с погибшего МО-203. Может, вас заинтересует то, что было с
нами?
И он рассказал о пережитой ночи. Вечером я закрылся в своей комнате
и, чтобы не забыть, набросал очерк.
В дальнем дозоре
Уже темнело, а двум морским охотникам путь предстоял неблизкий. Из
базы они должны были пройти миль тридцать, выбраться на передовую
линию морского фронта и всю ночь оберегать проходы среди минных полей,
На мостике МО-203 стояли в шлемах и капковых бушлатах командир
катера лейтенант Власов и его молодой помощник - лейтенант Творогов,
исполнявший обязанности штурмана, и сигнальщик Чередниченко.
Ветер бил в лицо, обдавал холодной водой.
Вскоре стало так темно, что катер, шедший впереди, потерялся.
Пришлось идти вслепую, строго по курсу.
Вот уже пройден один поворот, второй, третий. Творогов решил
доложить, что через пять минут выйдут на участок дозора. И вдруг он
ощутил резкий толчок. Лейтенант невольно присел и зажмурился, а когда
открыл глаза после взрыва, то увидел падающий на него огромный столб
воды, пронизанный фиолетово-желтым пламенем. Творогов инстинктивно
вобрал голову в плечи и ухватился за поручни.
Катер накренился на левый борт. На миг стало тихо, а затем
послышалась громкая пальба крупнокалиберного пулемета.
"Почему стреляют без команды? - не мог понять лейтенант. - Ну
конечно, пулемет все время был на "товсь", наверное что-нибудь нажало
на гашетку".
Оживший пулемет, точно решив самостоятельно отбиваться от
невидимого врага, продолжал выпускать в ночь длинную струю зеленых и
красных трассирующих пуль. И некому было его остановить. Вся корма от
левого крыла мостика до правой пулеметной тумбы оказалась оторванной.
Лейтенант ощупал себя, посмотрел по сторонам. Откуда-то с моря
донесся голос командира. Трудно было понять, что он кричит. Творогов
лишь уловил обрывок фразы: "...Задраить горловины!.."
Для спасения катера и людей надо было немедля действовать. А
Творогову не верилось, что катер подорвался и тонет. Но, увидев одного
из краснофлотцев, готового прыгнуть за борт, он вдруг понял: все
обязанности командира теперь лежат на нем. Лейтенант приложил руки
рупором ко рту и крикнул:
- В воду не бросаться! Всем на правый борт!
Властность его голоса почувствовал и краснофлотец. Он по привычке
вытянулся и машинально ответил:
- Есть не бросаться!
На носу катера начали собираться оставшиеся люди. Лейтенант, сойдя
с мостика, пересчитал их и приказал задраить переборки и горловины.
Командир катера лейтенант Власов от сильного толчка при взрыве
вылетел за борт. На миг он потерял сознание, но холодная вода быстро
привела его в чувство.
Капковый бушлат хорошо держал лейтенанта на поверхности. Власов
ухватился за плавающий вблизи спасательный круг. Думая, что на катере
некому распорядиться, он из воды стал отдавать приказания.
Волной и ветром его относило от катера. Недалеко бился в воде
моторист Мельников.
- Держись! - крикнул Власов и поспешил на помощь краснофлотцу.
Он дал мотористу ухватиться за спасательный круг и сам поплыл
рядом.
- Товарищ лейтенант, далеко ли до берега? - спросил Мельников.
- Берег не спасение, - ответил тот. - На южной стороне немцы, на
северной - финны. Нас обязательно подберут, - твердо прибавил он, хотя
катер скрылся из виду.
"К подорвавшемуся катеру должен подойти головной, он, конечно,
слышал взрыв, - думал Власов. - Но как дать знать, что мы здесь
находимся?"
Бурки давно слетели с его ног. Но что-то тянуло вниз. Лейтенант
пощупал рукой. "Пистолет! - обрадовался он. - Надо оставить только два
патрона на всякий случай..." И он одной рукой стал высвобождать из
намокшей кобуры пистолет.
На поврежденном катере из машинного отделения на верхнюю палубу
выбрались двое старшин. Там, оказывается, вспыхнул пожар. Они потушили
его. Но одному из них обожгло лицо и руки. Старшины были одеты в
легкие хлопчатобумажные комбинезоны, которые насквозь промокли.
Творогов молча сбросил с себя капковый бушлат и отдал его мотористу с
обожженным лицом.
- Товарищ лейтенант, - сказал другой старшина, - я плохо плаваю,
долго не продержусь.
На катере остался только один пробковый круг, все остальное унесло
в море. Творогов отдал этот последний круг продрогшему старшине и,
сняв с себя меховую телогрейку, накинул ему на плечи.
- Товарищ лейтенант, а как же вы?
- Ничего... обойдусь.
Крен катера становился угрожающим. Где же головной? Он ведь слышал
взрыв?
- Разрешите выстрелить из пушки, - попросил комендор.
Творогов был против стрельбы, он не хотел привлекать внимание
противника. Чтобы уменьшить крен, лейтенант приказал всем лечь по
правому борту. Люди послушно выполнили его требование.
Один из механиков спросил:
- Где мы находимся?
Лейтенант спокойным голосом объяснил и добавил:
- Если к нам подойдет противник, - живыми не сдадимся! Пушки и
пулеметы у нас действуют.
- Есть еще и гранаты, - добавил комсорг.
Катер раскачивался на черной воде и все больше и больше кренился.
Минуты тянулись необычайно долго. Лейтенант не выдержал тягостного
молчания и приказал сигнальщику:
- Товарищ Помялов, достаньте из ходовой рубки ракеты.
Помялов исчез. Через несколько минут он вернулся и передал
лейтенанту две ракеты и ракетницу.
Творогов выстрелил. Желтый шарик медленно покатился ввысь, оставляя
за собой светлую дорожку, и рассыпался золотым дождем.
Лейтенант выпустил еще ракету. Наконец вдалеке показывается
маленькая точка.
- Наши идут! - обрадовались краснофлотцы.
Головной катер приближался невыносимо медленно. Шторм и темнота
мешали ему подойти вплотную.
Творогов крикнул командиру головного охотника, чтобы тот подходил
лагом и с правого борта, иначе поврежденный катер перевернется. И
вдруг набежавшая волна бросила головной катер. Он ткнулся форштевнем в
правую скулу изувеченного катера.
От удара крен еще больше увеличился. Катер почти лег на борт. Уже
ясно был виден его киль.
Творогов приказал товарищам ухватиться за леера и повиснуть на
борту, чтобы удержать катер подольше хотя бы в этом положении.
На головном катере надумали подать швартовы. Но шторм усиливался.
Швартовы скоро лопнули.
Творогов принял рискованное решение: "Надо бросаться за борт, пусть
вылавливают по одному". Командир головного катера согласился с ним.
- Давайте первого!
- Первым прыгает краснофлотец Помялов! - объявляет экипажу
Творогов.
Помялов, с трудом удерживая равновесие, молча попрощался со всеми и
прыгнул в откатывающуюся волну. Она подхватила его, обволокла пеной и
унесла.
Все напряженно следили за тем, как Помялов боролся с морем. Через
несколько минут с головного катера донеслось:
- Выловлен! Давайте второго!
Вторым поднялся плечистый и рослый командир отделения рулевых
старшина Панфилов.
- До встречи, товарищи! Прощай, катер!
Потеряв равновесие, он плашмя упал между волнами. Его накрыл
тяжелый вал, бросил на борт, и... рулевой пропал, больше не
показывался.
- Внимание! - сдавленным голосом произнес Творогов. - Третьим
прыгает воентехник Фадеев!..
Один за другим люди покидали тонущий катер. На борту остались
только Творогов и комсорг Чередниченко. Раньше, чем прыгнуть,
Чередниченко пробрался в радиорубку: не заперт ли там радист? Потом
постучал в кубрик: не отзовется ли кто?
- Мною проверены радиорубка и кубрики, - доложил он лейтенанту. -
Людей не осталось.
- В воду! - поторопил его лейтенант.
На опустевшем обломке катера остается один Творогов. Прощаясь с
кораблем, он последний раз прошел в штурманскую рубку и, стоя по пояс
в воде, начал вспоминать: что еще нужно сделать?
"Снять и разорвать карту. Вот так! Здесь папка с секретными
документами. Сжечь?.. Спички подмокли. Надо утопить. Где же взять
балласт?.." Он привязал покрепче к папке мраморную подставку
чернильного прибора и бросил за борт.
Ходить по палубе уже было трудно, лейтенант пополз, цепко держась
за снасти, выступы, леерные стойки, еще раз проверил все помещения. И
только после этого, сложив руки рупором, прокричал:
- Оставляю катер последним!
- Прыга-ай! - донеслось в ответ.
Творогов снял высокие морские сапоги и соскользнул за борт.
Скачала ему плылось легко. Но дрейфующий катер не приближался, а,
подгоняемый ветром, уходил в сторону. Творогов потерял дыхание.
Налетевшая волна перекатилась через голову. Лейтенант глотнул соленой
воды и чуть не захлебнулся.
- На катере!.. Вас относит, подходите ближе-е! - стал взывать
Творогов.
На морском охотнике, видимо, услышали его, катер стал приближаться.
До него уже осталось не более трех метров. Рядом шлепнулся
спасательный круг, привязанный к бросательному концу. Но сил больше не
было. Творогов отдал их в борьбе с волнами. Руки и ноги не слушались
его. В отчаянии лейтенант сделал последнее усилие. Вот он уже у самого
спасательного круга, надо лишь ухватиться. Творогов вытянул руку и...
ушел под воду.
"Конец", - решил Творогов, но, вспомнив мать, ее скорбные глаза,
жену Нину, у которой скоро должен появиться ребенок, он приказал себе:
"Борись, нельзя умирать!" Затем принялся работать плечами, головой,
всем корпусом... Он стремительно вылетел на поверхность моря у
спасательного круга, просунул в него руку и связал пальцы в крепкий
замок.
Его так и вытащили на катер вместе с кругом. И с трудом разжали
руки.
Он лежал на палубе, не в силах встать на ноги. Неожиданно с моря
раздался выстрел, за ним другой, третий... Творогов поднял голову.
- Это Власов из пистолета, - определил он. - Спасите!
Лейтенант с трудом поднялся на колени, и в этот момент увидел, как
катер перевернулся вверх килем и медленно ушел в пучину.
Творогов заплакал. Плакать, когда гибнет родной корабль, моряку не
стыдно. Терять корабль почти так же тяжело, как терять любимую жену
или детей.
Не вытирая слез, лейтенант доплелся до люка и спустился в кубрик.
Там краснофлотцы помогли ему стянуть мокрые брюки, фуфайку и белье.
Воентехник Фадеев накинул на его плечи шинель и дал выпить спирту.
Спирт теплом растекся внутри, но твердый ком, образовавшийся в горле,
долго не размягчался.
13 октября. В свою комнату мне приходится подниматься по крутой
деревянной лестнице, похожей на корабельный трап. Комната неуютна,
поэтому в ней я бываю редко. Спать прихожу только во втором часу ночи.
Единственное окно в комнате наглухо завешено байковым одеялом.
Перед сном я приподнимаю его нижний край и закрепляю булавкой. Пусть
утром, когда не работает движок, будет хоть немного светлей. Зажигать
коптилку не хочется, от нее неприятный запах копоти.
Просыпаюсь обычно в шестом часу от сотрясающего стены грохота
артиллерии или от голоса диктора, читающего сводку Совинформбюро.
Сводку я слушаю внимательно. Она определяет настроение на весь день.
Сегодня весьма неприятные вести: наши войска покинули Орел и
Брянск.
В передовой "Правды" говорится о смертельной опасности, нависшей
над Москвой.
14 октября. Задул норд-ост. Вихри кружат сухой мелкий снег.
Холодно. Ветер разгуливает по коридорам нашего домишки, свистит в
щелях окон, гремит жестью на крыше.
Я затопил круглую печь. Огонь гудит, сотрясая дверцу. Сухие еловые
поленья потрескивают. Приятно в такой день сидеть у огня, имея над
головой крышу. А каково тем, кто в открытом окопе? Впрочем, вьюга
донимает не только наших бойцов, достается и фрицам.
Сегодня нет ни стрельбы, ни воздушных тревог. Я бы мог спокойно
редактировать заметки, собранные на кораблях, но гложет тревога. Наши
войска отходят к Москве, они покинули Вязьму. Чего доброго, гитлеровцы
скоро подберутся и к стенам столицы. Не потому ли они притихли у Невы,
что концентрируют силы на главном направлении?
Получил письмо от жены, написанное ровно месяц назад из
Гаврилова-Яма. Эвакуированные женщины взволнованы первыми бомбежками
Ленинграда. Жена ежедневно ждет телеграмм. А их не берут, телеграф
перегружен военными депешами.
Уезжая из Ленинграда, женщины были уверены, что скоро вернутся
домой, и не захватили зимней одежды. Как они перезимуют без нее?
Гаврилов-Ям уже начали бомбить. Эвакуированных опять погрузят в вагоны
и отправят в глубь страны. Куда же теперь писать Письма?
На минном поле
В октябре 1941 года в открытое море ходили только наши подводные
лодки. Они плавали не под водой, а в чертовой ухе, насыщенной минами.
Что же об этих походах можно найти в иностранных источниках? Я
заглянул в книгу Ю. Ровера "Опыт боевого использования советских
подводных лодок во второй мировой войне". Автор явно нам не
сочувствует, но вот что он написал:
"Даже перемена мест швартовки подводных лодок на Неве или переходы
с ленинградских судоверфей в Кронштадт были уже значительной боевой
операцией, поскольку немецкая армия с берега залива могла обстреливать
Морской канал, ведущий в Ленинград. Переходы из Кронштадта в передовую
базу флота - остров Лавенсаари - также были во многих местах опасны
из-за собственных старых минных полей, новых финских и немецких минных
заграждений. У острова Лавенсаари подводные лодки вынуждены были
следовать через минное поле "Зееигель", которое было особенно насыщено
минами, затем надлежало обойти стороной минное поле, расположенное
севернее мыса Юминда-Нина, и наконец пройти минное заграждение
"Нас-хорн".
В 1943 году, в дополнение к немецким и финским минам, была
поставлена противолодочная сеть между Таллинном и Поркала-Удом".
Другой военный историк, Юрг Майстер, тоже сообщает любопытнейшие
факты:
"5-й флотилией тральщиков были поставлены большие минные поля,
простиравшиеся от южной оконечности Аландских островов до
литовско-латвийской границы, и защитные заграждения перед портами
Мемель, Пиллау и Кольберг. Эти заграждения "Вартбург" были совершенно
не нужны, так как советские подводные лодки никогда не заходили так
далеко на юг. Более того, эти минные поля затрудняли действия немцев и
были причиной гибели 10 немецких торговых судов и 2 военных кораблей
еще в 1941 году.
И это не все: по настоянию немцев шведы в пределах своих
собственных территориальных вод в дополнение к немецким поставили свое
минное поле, на котором подорвались и затонули три немецких минных
заградителя. Между тем русские не потеряли ни одного корабля на всех
этих минных полях, на сооружение которых было затрачено столько
средств".
Финны неохотно ставили мины, стеснявшие свободу действий
собственных кораблей, но гитлеровцы заставили их поставить минные поля
"Капитола", "Куола-маньярви", а позже - "Вальярви" и "Муолаа".
После захвата эстонского побережья, в августе 1941 года, немецкие
корабли поставили добавочные заграждения "Юминда" и "Кобра".
А всего в Финском заливе и Балтийском море было девятнадцать
густонасыщенных минных полей.
15 октября. После ухода флота из Таллинна подводным лодкам беда. Их
под конвоем в ночное время проводят из Ленинграда в Кронштадт, а из
Кронштадта - к островам. Там они день отстаиваются в укрытии, а на
вторую ночь уходят дальше - в просторы Балтийского моря. Это самая
трудная часть перехода.
12 октября за быстроходными тральщиками шли в надводном положении
"малютки" и "щуки", охраняемые катерами. МО-311 шел справа от
подводной лодки на таком расстоянии, чтобы рулевой видел силуэт
"щуки". На траверзе острова Мохни катер словно наткнулся на огненную
стену. От сильного толчка в форштевень все, кто был на мостике,
полетели вниз. Остался только рулевой Семенов, державшийся за штурвал.
Краснофлотцу показалось, что в нос катера попал откуда-то прилетевший
снаряд. Чувствуя, что катер закружило в образовавшейся воронке, он
поставил рукоятку машинного телеграфа на "стоп" и стал вглядываться:
куда же подевались его товарищи?
Глухой взрыв со слабой вспышкой не вызвал тревоги у командира
конвоя. В эту ночь не раз в параванах тральщиков рвались минные
защитники. Не снижая хода, корабли уходили все дальше и дальше.
На подорвавшемся катере рулевой с трудом разглядел командира,
лежавшего на палубе. Он спустился вниз и поднял лейтенанта. Тот был
оглушен падением, так как ударился лицом о крышку люка. Пробормотав
что-то невнятное, лейтенант Боков сделал два шага и, потеряв сознание,
повалился на палубу.
Хорошо, что на борту были командир звена старший лейтенант Бочанов
и военком дивизиона старший политрук Жамкочьян. Выскочив из кормового
люка, они не понимали, что произошло. Приказав сыграть аварийную
тревогу, Бочанов поднялся на мостик и отсюда увидел, что нос МО
начисто оторван.
Началась борьба за живучесть катера. Под напором волн могла рухнуть
передняя переборка машинного отделения, в которое просачивалась вода.
За нее и взялись в первую очередь: конопатили щели, подтащили щиты,
подпорки и клинья. Одновременно начала работать помпа.
Очнувшись, командир катера прошел в радиорубку. Там светилась
аварийная лампочка. Радист Фарафонов, увидев кровь на лице лейтенанта,
отдал ему свой носовой платок и спросил:
- Сколько еще продержимся на плаву?
Он был уверен, что катер тонет, но не покидал своего поста, так как
надеялся связаться с ушедшим вперед конвоем.
- Не беспокойся, еще поплаваем, - ответил Боков. - Как у тебя
связь?
- Неважно. Видно, что-то с антенной.
Фарафонов вышел на палубу и во тьме разглядел витки антенны на
перебитой рее. Вместе с командиром он распутал антенну, натянул ее и
закрепил. Вернувшись в рубку, Фарафонов принялся отстукивать свои
позывные. Но ему никто не отвечал.
"Может, не понимают", - подумал радист. Руки у него дрожали. Чтобы
успокоиться, он сделал несколько глубоких вдохов и вновь взялся
стучать ключом.
Катерники, крепившие внизу переборки, с опаской поглядывали на
прибывавшую воду. Помпа не успевала ее откачивать. К ним на помощь
спустился военком.
- А ну запустим вторую помпу! - предложил он и сам стал откачивать
воду.
Механикам удалось запустить два мотора. Катер задрожал, как живое
существо. Это взбодрило моряков. Решили задним ходом выбраться на
фарватер и там дождаться возвращения конвоя.
Определившись по звездам, командир звена высчитал, куда и на какое
расстояние ветром могло снести дрейфующий катер, затем поднялся на
мостик и осторожно кормой вперед повел подбитое судно.
До фарватера они добирались долго - больше часа. Помпы не успевали
откачивать воду. Она все прибывала и прибывала.
Во мгле наблюдатели вдруг увидели смутный силуэт большого корабля.
Решив, что это вражеский миноносец, Бочанов сыграл тревогу и обратился
ко всем:
- А ну, братцы, не подкачать! Живыми не сдадимся.
Краснофлотцы и старшины заняли свои боевые места и приготовились
встретить огнем во много раз сильнейшего противника.
Но тревога была напрасной. Краешек луны, выглянувший из-под
облаков, осветил свои тральщики, возвращавшиеся на Гогланд. Бочанов
принялся кричать в мегафон и сигналить ручным фонариком.
Тральщики прошли мимо, но потом один из них замедлил ход, вернулся
к подбитому катеру и забрал пострадавших.
18 октября. Вечером вместе с политотдельцами я смотрел старый
кинофильм "Большая жизнь". Какой обаятельный актер Алейников! Смотришь
на недавнюю нашу жизнь и невольно думаешь: "Сколько мы перенесли
всего, только начали мало-мальски жить по-человечески - и опять все
летит к чертям!"
Война идет в Донбассе, в Крыму. Взорван Днепрострой. Вновь вылезли
из воды камни днепровских порогов. Гитлер стремится отбросить нас к
лучине!
В Москве патриоты целыми семьями уходят на фронт.
Мы покидаем острова
23 октября. Вчера гитлеровцы заняли последний остров Моондзундского
архипелага. Гарнизоны Эзеля и Даго, оставшиеся в глубоком тылу после
ухода нашего флота из Таллинна, героически сражались почти два месяца.
Из политдонесения я узнал, что ленинградский писатель-маринист
Всеволод Вальде в самые тяжелые дни вел в газете островов сатирический
отдел "Прямой наводкой". Его стихи и чуть грубоватые юмористические
миниатюры вызывали в окопах хохот. А позже, когда стало очень трудно,
взял винтовку и ушел к бойцам передовой линии обороны.
Я хорошо знал этого спокойного и немногословного моряка,
попыхивающего трубкой. Вместе с ним мы добровольно пришли на флот и
отправились в Таллинн. При мне его назначили на Даго, и мы
распрощались с ним в политуправлении. Жив ли Всеволод? Удалось ли ему
перебраться на Ханко? Впрочем, и на Ханко не спасение. Пока держались
Эзель, Даго и Осмуссар, все вместе они представляли грозную силу и
контролировали вход в Финский залив. Теперь ханковцы остались одни.
После войны стало известно, что для захвата островов Моондзундского
архипелага гитлеровцам пришлось собрать солидные силы. Была даже
совместно с финнами разработана операция "Северный ветер". Для ее
проведения в море вышло двадцать три корабля. Два финских броненосца -
"Ильмаринен" и "Вейнемайнен", немецкий минный заградитель "Бруммер",
девять сторожевых кораблей, финские ледоколы "Екарху" и "Тармо" и
другие вспомогательные суда. Они должны были высадить десант на остров
Даго, в районе мыса Ристна, но не дошли до него, потому что в двадцати
двух милях юго-западнее Уте броненосец "Ильмаринен" вдруг подорвался
на мине.
Получив пробоину в кормовой части, корабль мгновенно опрокинулся и
в течение нескольких минут затонул. Спасти удалось только сто тридцать
три человека, остальные двести семьдесят человек погибли.
Потрясенные финны, боясь новых потерь, приказали своим кораблям
вернуться.
Юрг Майстер об этом походе написал:
"Операция "Северный ветер" была одной из самых бессмысленных, она
лишь вызвала потери и усилила в финнах отрицательное отношение к
чересчур сложным комбинациям".
Опасаясь, что русская эскадра Балтийского флота попытается помочь
гарнизону Даго, а затем - прорваться на запад, гитлеровцы в конце
сентября создали свой Балтийский флот под командованием вице-адмирала
Цилиакса. В него вошли крупные боевые корабли, такие же как "Тирпиц",
"Нюрнберг", "Адмирал Шеер", "Кельн", и эскадренные миноносцы. Но, как
известно, морской бой не состоялся.
Прорыв на Ханко
24 октября. Есть приказ Ставки снять наши войска с Ханко,
Бьеркского архипелага и всех островов, кроме Лавенсаари, и переправить
в Ленинград для концентрации сил. Морской фронт суживается.
К разведывательному походу на Ханко готовятся три быстроходных
тральщика и восемь катеров МО. Их загружают снарядами, бензином,
табаком, подарками. На каждый тральщик по семьдесят тонн. Сумеют ли
они пройти через минные поля?
25 октября. Чудеса творятся на этом свете. Уже не гитлеровцы, а мы
пошли в наступление. Наши тральщики и катера участвуют в высадке
десанта на левый берег Невы.
На захваченном плацдарме идет непрерывный и ожесточенный бой. Даже
линкор "Октябрьская революция" из канала бьет по берегу главным
калибром.
Наши катера продолжают подбрасывать войска на левый берег Невы.
Потери большие. Гитлеровцам удалось сконцентрировать огонь на этом
"пятачке" и отбить наше наступление. Но кровь пролита не зря. Дивизии
противника, которые могли быть переброшены под Москву, скованы
активными действиями Ленинградского фронта.
28 октября. Наши тральщики, ушедшие на Ханко, вернулись с
батальоном автоматчиков. Но командирам досталось, они не выполнили
главной задачи: не проверили фарватер тралами.
Как это было, я узнал у военкома БТЩ-118 Ивана Клычкова.
- Наш тральщик был загружен авиационным бензином, поэтому мы шли
концевыми, - сказал он. - За ночь добрались до Сескара. День отстояли
в укрытии острова, а как только стемнело - пошли дальше.
У Гогланда встретили однотипные тральщики нашего дивизиона "Патрон"
и 217-й. Им поручено было проводить нас в самом опасном месте. Так как
оба они были без груза, то вышли в голову, чтобы первыми прощупывать
путь на минном поле. Это невеселое занятие. Я знаю, что такое ждать
удара рогатого дьявола. Слух обострен, нервы напряжены.
Все, даже кому положено отдыхать, в таком переходе стараются быть
на верхней палубе, потому что при взрыве из внутренних помещений
можешь не выйти. Но так как мы шли концевыми, а на мостике стоять в
темноте скучно и холодно, я спустился в каюту погреться и сделать
запись в дневник политработы.
Так увлекся писаниной, что не расслышал глухого взрыва и лишь
почувствовал, что машина заглохла. В это время за мной прибежал
запыхавшийся краснофлотец.
- Капитан-лейтенант, на мостик просят! - сказал он.
Одеваюсь потеплей и поднимаюсь наверх. Командир корабля взволнован.
- Только что впереди подорвался "Патрон", - вполголоса сообщил он.
- А мы без хода. Поршень заклинило. Нам нельзя отставать. Подумают,
струсили.
Я, не мешкая, - в машинное отделение. Там жарища, механики
полуголыми копошатся. Спрашиваю:
- Почему хода нет?
- Перегрев, - отвечает механик. - Шли самым полным... машина
раскалилась. Чуть остынет - наладим. Через десять минут пойдем.
Чтобы не сидеть над душой, я поднялся на мостик. Тьма была такой,
что мы с командиром ничего не могли разглядеть впереди.
Скоро машина заработала. Обходя БЩ-217, мы видели, как катера
вылавливают из воды людей затонувшего "Патрона". "Ух и холодна же
сейчас вода!" - подумалось мне. И от одной мысли по коже мурашки
заходили.
Головные тральщики оторвались от нас на из...
