Петр Иосифович Капица. В море погасли огни
страница №11
...фон.- С тебя приходится! - без всяких приветствий прокричал Фоманов. -
Заходи к начпо.
Бросив гранки, иду в кабинет Ильина. Там у него Радун и Фоманов.
Бригадный комиссар вслух читает статью "Красного флота" и после
каждого абзаца поглядывает на политотдельцев, словно хочет убедиться:
радует ли их это? Те, конечно, в приподнятом настроении. Ведь под их
руководством выходит газета!
Кончив читать, Радун крепко пожимает мне руку.
- Поздравляю, - говорит он. - Так держать!
А я, смущаясь, отвечаю, что похвалы чрезмерны, теперь придется
тянуться и оправдывать то, что выдано авансом.
8 марта. В сегодняшней газете я поместил небольшую статью о
Белоусовой, Логачевой и Справцевой. Рассказал, как они под огнем
противника спасали имущество типографии и оказывали первую помощь
раненым.
Набрав эту статью последней, девушки объявили по типография аврал:
была произведена мокрая приборка и приведены в порядок верстатки и
кассы со шрифтами.
Сегодня у девушек день отдыха. Они оделись по-праздничному - в
хорошо отутюженные форменки с надраенными до солнечного блеска
пряжками ремней и ушли в Дом флота на концерт. А мы, мужчины, остались
работать - допечатывать тираж газеты.
14 марта. Несмотря на мороз, солнце светило так, что сосульки на
краю крыши таяли. Значит, скоро придет тепло. Как его ждут
ленинградцы!
В Кронштадт с подарками приехали омичи и свердловцы. На митинге они
горячо просили моряков скорей освободить Ленинград, так как убедились
в бедственном положении населения. А кронштадтцы слушали с
потупленными глазами. Они же не могли сознаться, что до весны ничего
не смогут сделать, так как их корабли вмерзли в лед и стоят в
бездействии.
Всех нас порадовал упитанный вид делегатов, приехавших из глубины
страны. Значит, там не голодают, найдется еще много богатырей, которые
смогут стать в строй.
Сегодня вместе с сибиряками и уральцами Кронштадт покинут и наши
политотдельцы. Мы выезжаем в Ленинград готовить команды кораблей к
весне.
17 марта. Вместе с политотдельцами живу на "Урале". Минзаг вмерз в
лед у левого берега Невы. Его меньше обстреливают, нежели другие
корабли, потому что "Урал" похож на обыкновенный пассажирский пароход.
Гитлеровцы охотятся за крейсерами, миноносцами и канлодками, чтобы ни
один боевой корабль не мог выйти весной в море.
По огневым налетам нетрудно понять, что гитлеровцам хорошо известны
места стоянок. А мы из-за тяжелого ледостава не можем отвести корабли
на новые места.
Пока флотская артиллерия довольно успешно ведет контрбатарейную
борьбу. Но это не выход из положения.
18 марта. Побывал на улице Воинова в Союзе писателей. Там выдают
дополнительные пайки, присланные москвичами. Мне, как военному, выдали
лишь половину пайка: консервы, свиной жир, шоколад и галеты. Все, что
получил, отнес на канал Грибоедова. Теща, конечно, обрадовалась
подарку и тут же с печалью сказала:
- Юрику бы этот шоколад, но не дождался... на кладбище снесли.
В Ленинграде заметно убавилось населения. Многих детей и стариков
уже успели вывезти по ледовой Дороге жизни за кольцо блокады.
Эвакуация продолжается. Наши тоже собираются в путь, пусть только
немного потеплеет.
19 марта. В иллюминатор моей каюты видна испещренная дорожками,
испятнанная прорубями ледяная поверхность Невы.
Как сто лет назад, население за водой ходит на реку. Мне видны
каменные, выбеленные изморозью стены Петропавловской крепости и
высокий тонкий шпиль. Он не блестит, так как покрашен светло-серой
матовой краской, чтобы сливался по цвету с мутным небом, иначе
противник будет пользоваться им как ориентиром для пристрелки.
Я собрался отойти от иллюминатора, как неожиданно загрохотало.
Начался артиллерийский налет: то слева, то справа взлетали невысокие
задымленные столбики раскрошенного льда. А женщины, пришедшие за
водой, и не думали разбегаться. Одни остались в очередях у прорубей,
другие понуро брели с саночками по всем направлениям, словно стрельба
их не касалась. У правого берега две женщины упали. Их, видно, сразили
осколки. Осколки настигли пешеходов посреди Невы и у нашего берега.
Легкораненые ползут в сторону от разводий, мимо неподвижных, чернеющих
на снегу фигур.
Но вот басисто заговорила наша артиллерия. Пушки противника
мгновенно смолкают.
На лед с кораблей выбегают моряки с носилками. Они оказывают первую
помощь пострадавшим, несут раненых к берегу, где появилась белая
машина с большим красным крестом.
Дорого обходится ленинградцам вода!
22 марта. Сегодня солнечный день. На Дворцовом мосту чудо: появился
трамвай, сверкающий вымытыми стеклами окон. Это еще не рейсовый вагон,
имеющий определенный маршрут, а только пробный. Но он звенит:
"дринь-дринь", движется, и его дуга высекает из провода искры. Значит,
Ленинград оживает!
Захотелось взглянуть, что делается в городе. Сбежав по трапу на
набережную, я направился по Фонтанке к Невскому. В парке на деревьях
сиреневая дымка. От ветвей уже пахнет весной. Удивительное дело,
замерзающие в не отапливаемых квартирах ленинградцы не срубили ни
одного дерева в садах и парках. Разбирали деревянные дома, жгли книги,
мебель, но живых деревьев не тронули.
На Невском около Публичной библиотеки копошились сотни людей с
ломами, лопатами, скребками. Еще недавно здесь был метровый слой льда,
Садовая улица напоминала собой один из застывших притоков Невы.
Против "Публички" в сильные морозы лопнула магистраль. Вода
хлестала из-под земли, словно тут был родник. Жители соседних улиц
приходили за водой к проруби. Прозрачный лед посреди улицы нарос
сверкающим холмом, на который карабкались ползком. Теперь хрустальный
холм растерзан ломами. На Садовой и Невском обнажились рельсы. Скоро
по ним пройдут трамваи.
Удивительные, легендарные люди населяют наш город! Видно, характер
питерских рабочих и передовых интеллигентов - их революционная
организованность, спаянность и непреклонность - сложились в годы
борьбы с царизмом, белогвардейщиной и создали особую породу людей.
Есть какая-то прямая связь между сплоченностью питерцев, шедших на
штурм Зимнего, и блокадным братством, порожденным единой борьбой и
страданиями.
Что заставляет ослабевшего от голода рабочего стоять у станка в
промерзшем цеху и во время обстрела не уходить в укрытие? Только одна
мысль: "Это надо для нас, для фронта. Каждый снаряд, каждая мина
приближают победу. Это расплата за смерть товарищей".
Поймет ли кто ученых и сотрудников института растениеводства,
сохранявших уникальную коллекцию семян, которую не успели вывезти в
тыл? Истощенные люди дежурят у ящиков и банок с семенами дни и ночи.
Они оберегают их от любой случайности, а сами мрут от голода. И ни у
кого из них не возникает мысли съесть хотя бы одно зернышко!
Хранитель коллекции масличных культур ученый Щукин, в ведении
которого находились десятки килограммов арахисовых орешков, семян
подсолнечника, льна, мака, скончался от истощения в своем служебном
кабинете.
Я иду по весенним улицам города и присматриваюсь к ленинградцам.
Еще нет настоящего тепла, в тени цепко держится холод, но многие
обитатели промерзших домов уже выбрались на улицу. Они вынесли стулья,
кресла, раскладушки - греются на солнышке. Ослабевшие сидели и лежали,
подставив лица теплым лучам, а те, кто имел силы двигаться, копошились
рядом: скалывали лед, разваливали ноздреватые сугробы, грузили снежные
глыбы на фанеру, на саночки, впрягались по несколько человек, отвозили
к чугунным решеткам и сбрасывали в каналы. Делали все замедленными
движениями, часто отдыхали, утирая обильный пот.
Золотистый солнечный свет беспощадно обнажал худобу жилистых шей,
бледность опухших лиц, мешки и провалы под глазами. Создавалось
впечатление, что население города, переболев тяжелой, изнурительной
болезнью, впервые выбралось на улицу подышать свежим воздухом. Но
скучно стоять и сидеть под солнышком без дела. И ленинградцы счищают
со своих улиц скопившийся за зиму грязный снег, сгребают щебень и
мусор разрушенных домов, увозят на свалки нечистоты. Они не дадут
задушить себя зловонию и эпидемиям.
23 марта. Потепление вызвало туманы. Они наползают с моря. Все
тонет в молоке, даже не видно Петропавловской крепости. По толстому
стеклу иллюминатора змейками стекают тоненькие струйки.
Гитлеровцы, полагая, что в тумане наши наблюдатели не увидят
вспышек, открыли сильный артиллерийский огонь по Балтийскому заводу и
кораблям, стоящим рядом на Неве. Два тяжелых снаряда угодили в линкор
"Октябрьская революция". Корабль был не виден, а в него все же попали.
Значит, противник пристрелялся. Нашим кораблям грозит серьезная
опасность. Правда, повреждения на линкоре невелики. Он не выведен из
строя, может стрелять и плавать. Только придется склепать новую
радиорубку и кое-что залатать на палубе.
26 марта. Сегодня был обстрелян наш самый крупный минный
заградитель. Ни один снаряд не попал в корабль, но несколько
разорвались рядом. Осколками посечен борт. Хорошо, что нет пробоин в
подводной части, не придется расшивать листы и заново ремонтировать.
Теперь нет никаких сомнений, что гитлеровцам хорошо известны
стоянки кораблей. Скорей бы вскрылась Нева! Пора уходить с насиженных
мест.
31 марта. Целые дни ленинградские женщины копошатся на улицах и во
дворах, убирая побуревший грязный снег. Погода стала переменчивой, то
светит солнце, то налетает пурга, то оттепель. У многих насморк и
кашель. Не началась ли эпидемия гриппа?
Из Москвы прибыл в Ленинград начальник Главного политического
управления Военно-Морского Флота армейский комиссар второго ранга
Рогов. Он собрал писателей - балтийцев и поинтересовался, чем мы
дышим.
Вишневский доложил о деятельности своей группы при Пубалте, а об
одиночках, работающих в боевых частях, ничего не сказал. Пришлось мне
вспомнить, как трудились мы - редакторы многотиражек. Рогову мое
выступление понравилось.
В перерыве ко мне подошел полковой комиссар из Главного
политуправления и сказал:
- Готовьтесь к отъезду в Москву. Забираем в отдел печати. Будете
передавать свой опыт многотиражкам всех флотов.
Это меня ошеломило. Я не собирался покидать Ленинград.
- А нельзя ли обойтись без меня? Мне хочется пробыть на Балтике до
конца блокады.
- Не желаете в Москву? - удивился полковник. - Думаете, что мы там
баклуши бьем?
- Этого я не думаю, но писателю важней остаться здесь...
- Ничего не выйдет, - ответил москвич, - приказ армейского
комиссара. А на флоте, как вы знаете, приказы не обсуждаются, а
выполняются.
4 апреля. Прошло три дня. Я уже решил, что про меня забыли и
оставят в покое. Но не тут-то было. Секретарь политотдела принес
телефонограмму. Мне предписано немедля явиться в отдел кадров Пубалта
к батальонному комиссару Ракову.
С большой неохотой пошел в Пубалт. Там меня встретил сухой и
строгий батальонный комиссар.
- Вы почему не являетесь за предписанием? - грозно спросил он. -
Особого приглашения ждете?
- Меня никто не вызывал.
- Но вас же предупредили?
- Это был ни к чему не обязывающий разговор.
- Запомните: разговор старшего всегда обязывает, никто вторично
напоминать не будет.
Протянув заготовленную бумагу, он сказал:
- Отбыть немедля.
- На чем же я выеду из Ленинграда?
- Не знаю, транспортом не занимаюсь. Но если вовремя не явитесь,
пеняйте на себя, - предупредил Раков.
Так он сумел превратить выдвижение в наказание. Водятся у нас еще
такие службисты.
Весь день я бегал по флотским учреждениям, прося помочь отбыть в
Москву, но никого мои заботы не трогают. Я уже отрезанный ломоть.
Единственное, что мне удалось сделать, - это вызвать с моими вещами и
аттестатами из Кронштадта Клецко.
5 апреля. Вчера я распрощался со всеми на "Урале", но едва
спустился с трапа, как заверещали звонки громкого боя и раздался
сигнал воздушной тревоги.
Был седьмой час вечера. Я перебежал к решетке Летнего сада и стал
смотреть: откуда появятся самолеты?
Справа затарахтели зенитки. И я увидел тучу "юнкерсов". Они летели
с востока вдоль Невы. Создавалось впечатление, что с огромной горы
словно на салазках скатываются вниз бомбардировщики. Да не просто, а
нацелясь на определенные корабли.
Послышался холодящий кровь отвратительный вой падающих бомб. Подо
мной дрогнула земля и затряслась. На Неве стогами вспучивался лед и
высоко вверх взлетали голубые задымленные фонтаны.
У всех мостов и на кораблях закашляли и заливчато залаяли зенитки,
сливаясь в дружный хор. Они испятнали комками разрывов все небо.
Казалось, что не осталось просветов, в которые могли бы проскочить
бомбардировщики, а "юнкерсы" все же прорывали огневую завесу и
устремлялись к кораблям, мостам и заводам.
Такого большого налета на Ленинград давно не было. Прижавшись к
именному столбу ворот, задыхаясь от волнения, я наблюдал, как
сваливаются в пике и взмывают "юнкерсы" над теми участками Невы, где
стоял линкор, крейсеры, миноносцы. Как рвутся бомбы около "Полярной
звезды" и выводком ее стальных птенцов - подводных лодок, жавшихся к
гранитной стенке.
Я ждал, что сейчас полетят в стороны черные обломки и запылают
пожары. Но ни один корабль еще не тонул. С зенитных площадок,
окутанных пороховым дымом, комендоры яростно отбивались.
К вою бомб вдруг присоединился хлесткий свист тяжелых снарядов,
падавших в тех же направлениях, что и бомбы. Гитлеровцы, видимо,
спешили воспользоваться неподвижностью кораблей, чтобы одним
комбинированным ударом уничтожить их.
В ответ басисто заговорила наша тяжелая артиллерия. Грохот стоял
такой, что я не слышал ни звонких команд на "Урале", ни гудения
моторов самолетов.
Налет длился не менее часа. Затем стрельба мгновенно смолкла и в
небе трубно загудели наши "миги", рыскавшие меж высоких облаков.
На этом я ставлю точку. Все четыре тетради оставляю дома. Не буду
же я таскать их с собой по всем флотам.
* ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ
За кольцом блокады
6 апреля 1942 года. Вечер и ночь я провел не на корабле, а дома. На
кухне было тепло, так как женщины по случаю пасхи днем топили плиту
щепками и мусором.
Ужинали мы по-праздничному. На стол я выложил весь мой сухой паек,
выданный на дорогу: галеты, банку мясных консервов и сухой яичный
порошок.
Спать мы улеглись рано и сразу почувствовали пасхальную "жару
божью": прозвучал сигнал воздушной тревоги, послышалась пальба
зениток, гудение самолетов и посыпались бомбы. Бомбы были крупные. От
взрывов трясся дом и ходуном ходила земля под ним.
Теща вскочила с постели и, втиснувшись в щель между двух шкафов,
принялась креститься. А я и няня, понимая, что шкафы и молитвы от
бомбы не спасут, остались лежать и прислушиваться к пальбе.
Бомбы не попали в наш дом, но невдалеке разрушили здание на
Невском, где до войны была "культурная пивная".
Утром я с трудом поднялся и пошел в редакцию газеты "Красный
Балтийский флот". В ней я не раз печатался. Рыжеватый редактор
полковник Осипов охотно позвонил в отдел снабжения воздушных сил и
уговорил комиссара отправить меня за Ладогу. Тот велел прийти через
час.
Позавтракав с сотрудниками газеты, я отправился в Адмиралтейство.
Комиссар отдела снабжения ВВС, сожалея, сказал, что устроить меня
на самолет ему не удалось, но идет грузовая машина в Новую Ладогу. Она
меня перебросит по Дороге жизни за кольцо блокады, а там я смогу сесть
в любой поезд. Железнодорожное движение уже налажено.
Он вызвал техника, с серебряными нашивками старшего лейтенанта, и
сказал:
- Посадите капитана в свою машину и доставьте в Новую Ладогу.
- Но мы ведь с грузом... - попытался возразить техник.
- Я вам сказал, повторяться не буду, - оборвал его комиссар.
- Есть, - унылым голосом ответил техник, и лицо его выразило
недовольство.
Когда мы вышли от комиссара, снабженец предложил:
- Вы где-нибудь подождите часика два-три... Мы сразу не поедем,
будем колесить по городу. Потом вас захватим, скажите только адрес.
Но я не поверил хитрецу. Опасаясь остаться без машины, с наигранным
воодушевлением сказал:
- Очень хорошо, что будете колесить по городу! Хочу последний раз
взглянуть на Питер, может таким его больше не увижу.
Техника мое решение не обрадовало. Он насупился и больше со мной не
разговаривал. Когда подошла трехтонка, снабженец буркнул:
- Удобств не будет, забирайтесь наверх.
Сам же он уселся в кабину с шофером и злобно хлопнул дверцей.
Мы действительно стали колесить по городу. Сначала поехали к
Обводному каналу, в район Красноармейских улиц.
Сугробы со многих улиц уже были убраны и во дворах наведена
чистота. Трубы нигде не дымились, поэтому небо над Ленинградом было
необыкновенно чистым, а воздух по-весеннему прозрачен.
Наша трехтонка останавливалась то у одних ворот, то у других.
Озабоченный техник выскакивал из кабины, убегал в глубину дворов и
возвращался, сгибаясь под тяжестью узла или мешка. Бросая ношу в
кузов, он считал своим долгом сообщить мне:
- Для семьи капитана Куракина... А это для тещи Лещинского...
Я заглянул в один из узлов. В нем упаковано было меховое манто.
"Кому же понадобились весной зимние вещи? Врет снабженец и фамилии
выдумывает, - решил я. - Теперь понятно, почему ему не хотелось, чтобы
я ездил по городу".
С Обводного канала мы поехали в Нарвский район, затем покатили на
площадь Труда и на Васильевский остров. На набережной Невы, пока
снабженец бегал по своим делам, я спрыгнул с кузова, чтобы размять
застывшие ноги. У меня не было теплой обуви, я отправился в дальний
путь в ботинках. И носки были не шерстяные, а простые, бумажные. Чтобы
не обморозить ноги, я уселся на гранитный парапет и стал переобуваться
- натягивать на ноги запасную пару носков. Тут на меня и наткнулся
технический секретарь нашего политотдела.
- Вы еще не уехали? - удивился он. - А на ваше место уже пришел
редактор москвич. Вчера я его ставил на довольствие.
И старшина принялся выкладывать новости. Оказывается, пасхальный
налет авиации нанес немалый урон. На Неве пострадало несколько
кораблей. Досталось и крейсеру "Киров". У Горного института убит
командир отряда быстроходных тральщиков - капитан третьего ранга
Лихолетов. Он приходил на БТЩ-205 отметить присвоение кораблю
гвардейского звания. Едва Лихолетов сошел с тральщика, как началась
тревога. Если бы он вернулся на корабль, то остался бы жить. Но
капитан третьего ранга решил укрыться под аркой ворот на берегу.
Взрывной волной железные ворота сорвало с петель, и они начисто снесли
голову прославленному моряку.
Нелепо погибают люди. Ведь Лихолетов воевал на тральщике в Испании,
благополучно прошел сотни миль по минным полям, а смерть настигла на
суше. И похоронят его теперь не в море, а в братской могиле на
кладбище.
С Васильевского острова мы поехали на Петроградскую сторону, а
затем на Крестовский остров и Елагин. Здесь получили груз: дюралевые
листы и части моторов. Пообедать не удалось. Ночью в столовую
военторга попала бомба. Вместо павильона с круглыми столами и
разноцветными табуретами зияла глубокая воронка, заполненная водой.
За черту города мы выехали в сумерки. У Ржевки я увидел, что могут
наделать несколько вагонов снарядов, когда в них попадет бомба. Вокруг
виднелись дома с сорванными крышами, пустыми окнами и осыпавшейся
штукатуркой. Деревья стояли без ветвей, со сломанными верхушками,
словно здесь прошел ураган невиданной силы и все сделал мертвым.
Машина, скрипя и покачиваясь из стороны в сторону, неслась по
колдобинам сильно разбитой дорога. Трясло и подбрасывало так, что
приходилось напрягать мышцы и сжимать зубы. Чтобы не отбить себе
внутренности, я собрал мягкие мешки и узлы в один угол и улегся на
них. Эта постель не только смягчала удары, но и спасала от холодного
пронизывающего ветра.
Мы проехали мимо затемненных домов Всеволожской, где когда-то я жил
на даче, и покатили дальше. Ехали долго, наконец вдали замелькало
множество огней, словно мы подъезжали к большому городу. Огни роились,
вытягивались цепочками, набегали друг на друга и расходились. Это
мчались по льду Ладожского озера тысячи автомашин: в Ленинград с
грузами, из Ленинграда - с эвакуированными ранеными и истощенными
жителями. Чтобы не попасть в полынью, грузовики катили с включенными
фарами, освещая перед собой узкие полоски льда. Зрелище было
захватывающим. Я давно не видел такой массы живых огней.
Мы тоже включили фары и осторожно спустились с крутой горы к озеру.
Здесь под шинами заплескалась, забурлила вода. Весна делала свое дело:
кромка льда была залита вешними водами. Шины утопали в них.
Казалось, что грузовики плывут по широкой реке и она клокочет под
ними. На легковушке тут уже не проедешь: зальет мотор.
Преодолев широкую полосу воды, мы сперва выкатили на прозрачный
лед, а затем - на выбеленный снегам. Дорога была просторной и хорошо
укатанной. Машина неслась на такой скорости, что свистело в ушах, и
совсем не трясло. Столь гладких дорог мне еще не доводилось видеть.
В двух или в трех местах нас останавливали регулировщики в белых
халатах и показывали на переносные дощатые мостки, по которым
грузовики объезжали загороженные полыньи, образовавшиеся после
бомбежек.
На льду озера было холодней, нежели на берегу. Здесь щеки пощипывал
морозец, над головой в чистом небе сияли звезды, дышалось легче. Мы
вырывались из мглы блокады на просторы Большой земли. От этого сердце
билось учащенней и невольно думалось: "Теперь выжил, уже не задушат
голод и стужа!"
Минут через тридцать под кузовом заплескалась и забурлила вода. Мы
очутились на другом берегу Ладожского озера.
У шлагбаума контрольно-пропускного пункта проверили документы и
указали, где можно отдохнуть, обогреться и получить по аттестату
горячее питание.
В левой стороне виднелось несколько бараков, из труб которых вились
дымки. К ним подходили машины с эвакуированными ленинградцами и
сдавали пассажиров на попечение врачей и санитаров. Мы, чтобы не
терять в очередях временя, свернули на другую дорогу.
Поздно ночью наш грузовик прикатил в какую-то лесную деревеньку и
остановился у ворот приземистой избушки. Снабженец выскочил из кабины
и стуком в окно разбудил хозяйку. В темном стекле мелькнуло ее белесое
лицо. Разглядев позднего гостя, хозяйка кивнула головой в сторону
ворот.
Минуты через три ворота заскрипели. Мы въехали во двор и
остановились около хлева, попахивающего навозом и сеном.
В избе от широкой выбеленной русской печи веяло приятным теплом. Я
снял шинель, а затем ботинки и стал двумя руками растирать онемевшие
пальцы и ступни, пока не почувствовал уколов крови. А мои спутники тем
временем таскали узлы в так называемую чистую половину избы,
находившуюся за вылинявшей ситцевой занавеской.
Моложавая хозяйка вытащила из печки чугунок с горячим картофелем и
налила нам по большой кружке молока. Сдирая с дымящихся клубней тонкую
кожуру, мы макали картофелины в крупную соль, обжигаясь, ели и
запивали молоком. Кажется, я никогда не испытывал подобного
наслаждения от простой крестьянской еды, потому что давно не видел ни
молока, ни картофеля.
Чугунок мы опустошили очень быстро. От сытости осоловели, потянуло
ко сну. Постелив шинель на деревянную скамейку, я улегся на нее. А мои
спутники, захватив с собой семилинейную керосиновую лампу, ушли с
хозяйкой в чистую половину избы. Сквозь ситцевую занавеску до меня
доносились их приглушенные голоса. Что говорили мужчины, разобрать не
удалось, зато я явственно слышал восторженные восклицания хозяйки:
- Ой, ну и ну! Вот это да! Сколько же за такое картошки просят?
"Видно, бескорыстно спасают знакомых от голода, - решил я. - Вместо
тряпок картошку и овощи привозят".
Уснул я мгновенно, а утром мои спутники торопились в Новую Ладогу.
Я лишь успел у хозяйки спросить:
- Сколько я обязан за ночлег и питание?
- Ничего не обязаны, - ответила она. - Поделилась чем могла.
Чтобы не быть должником, я ей оставил свою меховую безрукавку,
которую надевал под шинель. К чему она мне весной? Военному лишний
багаж - обуза.
На прощание снабженец предупредил хозяйку:
- Сегодня же все выменяй, блокадники ждут картофеля. Свекла и
морковка тоже пригодятся. Заеду вечером. Надо спешить, а то дорогу на
озере закроют.
Опасения снабженца были не напрасны. Когда с проселка мы выкатили
на шоссе, то шофер ахнул, увидев, что наделали весенние лучи солнца.
По всей длине дорога покрылась лужами. Ноздристые сугробы на обочинах,
почернев, интенсивно таяли.
Наш грузовик то и дело влетал в большие пенистые лужи и разметывал
грязь в стороны. Теплые брызги летели в лицо, а я, стоя во весь рост
над кабиной в грузовике, не ощущал отвращения, а наоборот, ликовал,
радуясь весне и солнцу. Казалось, каждая жилка пьянеет во мне.
Радостно было мчаться навстречу теплому ветру и видеть над собой
синее безоблачное небо.
В Новой Ладоге снабженцы подвезли меня к редакции авиационной
газеты "За Родину". Прощаясь, техник хитровато прищурился и спросил:
- Претензии будут?
- Нет, - ответил я. - Нашему брату-писателю полезны всякие поездки.
Спасибо шоферу, умеет прокатить с ветерком.
14 апреля. До Москвы я добирался восемь суток. К Волхову доехал на
автобусе, а там военный комендант станции проводил меня в теплушку,
стоявшую на запасном пути. В ней собрались офицеры, едущие в глубь
страны за пополнением для армии генерала Федюнинского. Все они после
ранений были выписаны из госпиталя.
Посреди теплушки на коротких ножках стояла квадратная печурка с
коленчатой трубой, выходившей наружу через отверстие в заколоченном
окне. Печурка была уставлена котелками и металлическими кружками:
офицеры из концентратов готовили себе ужин.
Вагон тускло освещался двумя фонарями "летучая мышь".
Я устал за дорогу, да и на ужин мне нечего было готовить. Поэтому,
найдя свободное место на нарах, улегся спать.
Утром наш вагон прицепили к эшелону эвакуированных жителей
Ленинграда. В основном это были женщины неопределенного возраста.
Детей и пожилых мужчин ехало мало.
На станциях, где существовали питательные пункты для
эвакуированных, поезд задерживался надолго. Изголодавшиеся беженцы
выскакивали из вагонов с кастрюльками, мисками, котелками, чайниками и
мчались к столовой. Там занимали уже накрытые столики, а не успевшие
захватить место выстраивались в длинные очереди у раздаточных.
В таких наскоро сколоченных столовых обычно выдавался только суп с
кусочком хлеба. Суп был жидковатым, блокадники не могли им насытиться.
Они готовы были съесть по три-четыре порции. Боясь, что это убьет
неразумных пассажиров, работники столовых пытались силой выдворить
пообедавших, а те отбивались, требуя добавок.
Почти на каждой станции к теплушкам подходили санитары с носилками
и снимали тяжело заболевших и умерших в пути.
Никогда я так долго не добирался до Москвы. Видимо, во времена
Пушкина, когда ездили на перекладных, на подобное путешествие тратили
меньше времени. Прибыл я в наркомат предельно уставшим и голодным.
Видя мое состояние, в Главном политуправлении мне выдали талоны на
усиленное питание.
Первым делом я, конечно, отправился в столовую. Там заказал два
первых блюда, два вторых и три стакана компота. Но съесть все это мне
не удалось. За столом я потерял сознание и попал в руки медиков. Они
выкачали из меня все, что я почти не разжевывая жадно глотал, иначе
получил бы заворот кишок.
Очнулся я на госпитальной койке. Два дня меня поили бульончиком и
рисовым отваром. А сегодня выписали, но посадили на строгую диету.
Оказывается, я не исключение. Многие блокадники так же
набрасывались на еду и... попадали к медикам.
Теперь я в столице. Здесь тоже слышу сигналы воздушной тревоги и
бабаханье зениток, но они для меня - как эхо далекой войны. Кажется,
что тут жизнь абсолютно безопасна, хотя люди и в Москве погибают от
бомб.
Снова в Ленинграде
9 ноября 1943 года. В Москве я дневника не вел, не до него было. В
дальние командировки эту толстую тетрадь не брал. И вот лишь теперь,
спустя полтора года, делаю в ней новую запись.
В Ленинград я прибыл не случайно. Когда посылали меня на
Черноморский флот, я заручился словом начальника отдела печати
Главного политуправления, что если на Ленинградском фронте начнется
подготовка к чему-нибудь серьезному, то он непременно отзовет меня и
пошлет на Балтику.
В октябре меня вызвали из Поти в Москву.
- Видите, я не забыл вашу просьбу, - сказал полковник Токарев. -
Отправляйтесь на Балтику, будете писать для "Красного флота" и для
пресс-бюро.
- А что готовится? - спросил я.
- Точно сказать не могу, - замялся он. - Все делается под
величайшим секретом.
10 ноября. Я побывал на Песочной улице в Пубалте. Надо было
представиться начальству и стать на довольствие.
Начальник отдела пропаганды, увидев меня, кинулся обниматься. Это
был полковник Кирилл Петрович Добролюбов. Как-то так получилось, что
мы с ним почти одновременно попали в Главное политическое управление,
но в Москве не прижились, так как рвались в действующий флот.
Добролюбову удалось вернуться на Балтику, а я по приказу укатил на
Черное море. Мы давно не виделись, накопилось много новостей. Первым
делом я поинтересовался: сколько же в Ленинграде осталось населения?
- К началу тысяча девятьсот сорок третьего года проживало шестьсот
тридцать семь тысяч человек, - ответил полковник. - И сейчас примерно
столько же. За время блокады вывезено более миллиона стариков и детей
с матерями. Оставлены только люди, без которых нельзя обойтись, чтобы
сохранить город и могла работать промышленность. Мы ведь сами
изготовляем боезапасы, автоматы, пушки и минометы. Даже за кольцо
блокады посылаем.
- А что в ближайшее время готовится?
- Вот об этом не спрашивай. Командование предупредило: никаких
разговоров о предстоящей операции. Советую побывать на малых кораблях,
восстановить старые связи и... да что объяснять, сам будешь в курсе
всех дел, если голова на плечах.
Став на довольствие в Пубалте, я отправился в редакцию газеты
"Красный балтийский флот" и там неожиданно встретил молодого поэта
Севу Азарова. Он бывший одессит. Окончил Ленинградский университет и
надолго застрял в нашем городе. Я знал, что Всеволод входит в
писательскую опергруппу при Пубалте, и спросил:
- Ну, как вы тут эти полтора года жили?
- В трудах и муках, - отшутился он. - Как только ты уехал, нас по
многотиражкам расписали. Мы с Кроном в "Подводник Балтики" попали.
Жили на плавбазе "Иртыш", это мы Александра Ильича Зонина с командиром
Л-3 познакомили. И он сумел уговорить Грищенко взять его в поход. Мы с
Сашей Кроном собирались действовать так же. Я даже с командиром С-7
Лисиным договорился. Поехал к нему и... подвернул ногу, порвал
сухожилие. Вместо разговоров о походе Лисин отвез меня в госпиталь на
Марсово поле.
Не успел я подлечить ногу, как получаю вызов Вишневского. В Пубалт
пришел опираясь на палку. Вижу, рядом со Всеволодом грустный Крон
стоит, словно неприятную весть получил. А у Вишневского настроение
приподнятое, он чем-то обрадован.
- Друзья мои, я вызвал вас в Политическое управление
Краснознаменного Балтийского флота не для пустых разговоров, а для
очень важного в наших условиях дела, - официальным голосом заговорил
Всеволод Витальевич. - Приближается двадцать пятая годовщина Великой
Октябрьской революции. Командование Балтийского флота поручает нам
троим отметить ее творческим подвигом - интересной театральной
постановкой. Трагедии не годятся. Трагедий и так много в городе.
- Неужели комедию? - не верилось мне.
- Нет, не угадал, - отмахнулся Всеволод. - Мы с вами напишем
веселую... оперетту.
Мы обомлели. Оперетт, как ты знаешь, нам не доводилось сочинять.
Начали отбиваться. Дело-де незнакомое, мы даже и в театр Музкомедии не
ходили. Но разве от Вишневского отделаешься.
- Ходу назад нет, я дал обещание, - сказал он, делая строгие глаза.
- И относительно Музкомедии договорился: пришлют контрамарки на все
спектакли. Будем одновременно сочинять и постигать...
В общем нашли мы тут же на Песочной улице чудом уцелевший
деревянный домишко и поселились в нем. Жили коммуной. Сюжетом для
оперетты послужила история со шпионкой, рассказанная кем-то из Смерша
Вишневскому. Днем мы развивали сюжет и придумывали разных типов, а
вечером ходили в Александринку, где обосновалась Музкомедия, и
постигали "тайны" жанра.
Первое действие должен был написать Саша Крон, Всеволод - второе и
третье, я взялся сочинять тексты песен. А они мне не давались, все
получались какие-то серьезные стихи. Даже начинающий поэт в персонаже
нашей оперетты говорил довольно приличными профессиональными стихами.
Чтобы настроить меня на опереточный лад, Саша Крон каждое утро будил
легкомысленной песенкой: "Об этой пупочке мечтать я буду". Я вскакивал
и просил соавторов снять с меня непосильное бремя, но они были
неумолимы, так как дело не ладилось не только у меня, но и у них оно
шло со скрипом. Чтобы придумать забавные реплики и создать новые
опереточные типы, мы устраивали часы "трепа", когда можно было
говорить любые глупости, приглашали к себе забавных людей или просили
знакомых женщин рассказывать о быте блокадных модниц, которые в
парикмахерскую ходили со своей свечкой и керосином.
Все же оперетта туго подвигалась. Мы решили, что это происходит от
плохого питания. В нашем рационе мало мяса. А без мяса, говорят,
летчик летать не может. Поэтому в шуточном "Боевом листке", в котором,
например, часто писали, что "Азаров недоедает деталей", вместо шапки
был вопль: "Мяса!"
Член Военного совета, навестивший нас, взглянул на "Боевой листок"
и в тот же день подкинул нам пяток вяленых языков. Они оказались
твердыми и резиновыми, как автомобильная шина, но все-таки - мясо. Наш
гарнизон ликовал.
Наконец типаж оперетты прояснился. Боцмана Силыча и разведчицу,
комсомолку с Выборгской стороны, породил Вишневский. Сердцееда Чижова
и молодых матросов ввел в действие Крон, а Георгия Бронзу, одессита,
сражавшегося в Ленинграде, конечно, пустил в плаванье я. Остальные
герои образовались как-то незаметно. Словно родились из пены "трепа".
С начинающим поэтом помог мне Крон. Он предложил заменить только одно
слово: вместо "не выдаст" поставил "не выдадет", - и сразу стало
видно, что стихи сочинил неопытный человек.
Музыку к нашему тексту писали флотские композиторы Николай Минх,
Лев Круц и Виктор Витлин. Они приходили к нам и показывали заготовки.
Наигрывая на рояле и подпевая дурными голосами, они наводили такой
шум, что их слышно было за квартал, так как окна у нас были раскрыты
настежь. Однажды хозяйка пришла встревоженной и предупредила:
- Под окнами собрались рабочие "Линотипа". Они возмущаются,
говорят, что ленинградцы мучаются, гибнут от снарядов, а тут чуть ли
не каждый день "тру-ля-ля" устраивают.
Вишневский мгновенно надел на себя китель со всеми орденами и
георгиевскими крестами, высунувшись в окно, обратился к рассерженным
рабочим почти с митинговой речью:
- Дорогие героические рабочие Ленинграда! Мне понятно ваше
возмущение. Я сам бы расстрелял гадов, которые устраивают пьянки и
веселятся в блокадном городе, когда рядом льется кровь и люди умирают
у станков. Но у нас дело особое. Тут не "тру-ля-ля". В этом доме
собрались драматурги, поэты и композиторы. По заданию командования мы
пишем музыкальную комедию. Гитлеровцы полагают, что под обстрелами и
бомбежками мы хвосты поджали, дрожим от страха и поедаем друг друга. А
мы не унываем, даем им сдачи и сочиняем сатирическую оперетту
"Раскинулось море широко". Скоро мы вам покажем ее в Александринке.
Приходите к нам на премьеру...
- Да мы что... мы разве против, - стали оправдываться линотиписты,
выпускающие вместо машин пулеметы. - Просим прощения, если помешали.
Просто непонятно было, чего люди веселятся, когда кругом горе. А
теперь ясно. На премьеру придем... Желаем успеха.
Премьера состоялась в точно назначенный день - 7 ноября 1942 года.
За нами пришел мотоцикл с коляской. И мы втроем с ветерком подкатили к
Александринке.
Спектакль прошел с успехом. Зрители прерывали представление смехом
и аплодисментами. Нашей прима-балерине Пельцер вместо корзины с
цветами преподнесли корзину, наполненную свежей морковкой, репкой,
свеклой и помидорами. И она такому подарку была больше рада, чем
цветам. Хотя были и цветы.
- Что же тебя из блокадных переживаний больше всего потрясло? -
спросил я у Севы Азарова.
- Ты смеяться будешь, не поверишь, но я действительно был потрясен.
И все по глупости, стремлению пошутить. К Саше Крону перед Первым маем
приехал друг из Москвы. Привез немного муки, шоколаду и пару бутылок
шампанского. Мы решили шикнуть Первого мая - устроить праздничный пир.
Учти - тысяча девятьсот сорок второй год. Рита, артистка фронтовой
бригады, взялась испечь торт. Мы собрали весь, какой был, сахар,
порошковое молоко и яйца и отдали ей. Рита испекла на керосинке в
печке "чудо" необыкновенной красоты торт: он был румяный, похожий на
спасательный круг и густо залит шоколадом.
Придя на пиршество, я решил пошутить - спрятать этот чудо-торт.
Отнес его в дальний угол большой комнаты и уложил в мягкое кресло.
Выпив по бокалу шампанского, мы развеселились: читали стихи, пели
песни. Мне стало жарко. Голова немного кружилась. Чтобы охладиться, я
прошел в конец комнаты и развалился в кресле. И тут вдруг почувствовал
под собой нечто мягкое. "Торт!" - вспомнил я и в ужасе вскочил. Но уже
было поздно. Штаны мои пропитались шоколадом, а гордость хозяйки -
торт был расплющен и оголен.
Проклиная себя за стремление к дурацким шуткам, я быстро отнес
расплющенный торт на старое место, а сам уселся на стул и больше не
поднимался, чтобы меня не выдали аккуратно отутюженные флотские брюки.
Хорошо, что они и шоколад были темного цвета.
Ты представляешь, как я себя чувствовал, когда был подан чай и
хозяйка с торжественным видом пошла за тортом. Я замер, и внутри у
меня все дрожало. Но произошло невероятное. Расплющенный торт за
прошедшее время выпрямился и вновь стал воздушным. На нем только мало
осталось шоколада. Хозяйка была удивлена.
- Смотрите, торт впитал в себя весь шоколад, - огорченно сказала
она.
А я-то знал, куда он впитался, и сидел ни жив ни мертв. И чай с
тортом пил без всякого энтузиазма.
Когда гости расходились, я пятился в прихожую как рак и быстро
накинул на себя плащ. Я боялся, что если хозяйка и мои друзья заметят
коричневый отпечаток на моем заду, то они разорвут меня на клочки.
Странное дело, на войне почему-то больше всего запоминается
смешное.
В навигацию 1942 года нашим подводникам трудно было проходить через
минные поля на коммуникации противника. И все-таки они ходили и топили
корабли. Я знал, что не все подводники вернулись назад. Но кто же
погиб? Жив ли мой ровесник - командир дивизиона "щук" Володя Егоров?
- Нет, он не вернулся, - ответил Азаров. - Но подробностей я не
знаю, поговори с Зониным. Александр Ильич ходил в поход с Грищенко и
собирается написать книгу о подводниках. Он уже накопил много
материала.
С Зониным у меня были давние хорошие отношения. Мы обычно
разговаривали с ним доверительно и откровенно, поэтому я поспешил
встретиться с ним.
Александр Ильич на восемь лет был старше меня и в жизни хватил
больше лиха, но блокада мало изменила его. Он, как всегда, подтянут,
худощав. На опрятном кителе алеют два ордена: боевого Красного
Знамени, который он получил за подавление Кронштадтского мятежа, и
Красной Звезды - за поход в тыл противника. Расцеловавшись, я спросил:
- Где же ты ютился на Л-3?
- Вместе с механиком в командирском отсеке... одна койка над
другой. Нужно сказать, подводные лодки начинены механизмами до
чрезмерности. Человеку остаются небольшие пространства, порой щели.
Некоторые краснофлотцы на торпедах спали. Но не теснота меня донимала,
а духота, нехватка кислорода. Температура поднималась до тридцати
градусов. Лежишь мокрый, дышать нечем, и сон не идет. Видно, сердце
начало сдавать, вижу, ноги отекают. Я про это - никому, а про себя
думаю: "Не раскиснуть бы, не оказаться банкротом". Ведь нашему брату
важно сойтись с людьми, понять их, вызвать на откровенность. А у меня
сил нет из отсека в отсек ходить. Какая-то вялость охватывала, словно
был ватой начинен. Как только всплывали, я, конечно, с командиром -
наверх. Посмотрю на огромное небо, глотну свежести морской и сразу
бодрость обретаю. Спускаюсь вниз, чтобы с матросами и старшинами
пообщаться, а говорить не с кем. Один на вахте занят, другой спит в
провентилированном отсеке. Прямо страх охватывал, что ничего
интересного про экипаж не смогу написать...
- А минных полей не боялся? Ты ведь знал, сколько их на вашем пути.
- Знал. И врать не буду. Как только входили в минное поле -
невольно начинало стучать сердце и дыхание учащалось. Прислушивались к
каждому шороху и ждали: вот-вот грохнет. Я даже сон однажды увидел.
Идем мы на большой глубине, а над нами мины колышутся. И впереди дно
ими устлано. Нигде ни прохода, ни лазейки. Проснулся, а у меня сердце
колотится и во рту пересохло... На отсутствие переживаний не жалуюсь,
за тридцать два дня автономного плавания их было предостаточно. Мы
ведь не зря в тыл противника пробрались. Наши торпеды потопили
гитлеровский миноносец, танкер и три нагруженных транспорта. Кроме
того, на минах, которые мы поставили на фарватере, подорвались, как
стало известно, еще два корабля.
- Александр Ильич, а ты бы не смог подробней рассказать о том, что
происходило на Балтийском море в мое отсутствие, - попросил я. - Ну
хотя бы... что знаешь о подводниках. Я ведь с первых дней войны был
связан с ними. Судьба многих интересует, особенно таких, как Дьяков,
Володя Егоров.
- Могу и о твоих знакомых, - вздохнув, сказал он. - Они первыми
открывали навигацию сорок второго года. В конце мая командование
сперва капитан - лейтенанта Дьякова разведать путь послало. Он
отправился на М-97. Дошел благополучно до Лавансари, там постоял дня
два и вышел к Гогланду. За зиму мы второй раз остров отдали. Ходил
Дьяков под водой и всплывал, всматривался, вслушивался и... в журнал
ничего не записал. Тихо было вокруг. Больше недели курсировала М-97 в
заливе и ни мин, ни сторожевых кораблей не обнаружила. Об этом Дьяков
и доложил по начальству. В штабе проверили штурманскую прокладку пути
"малютки" и установили, что она несколько раз пересекала кромки минных
полей, но так удачно, что даже минрепов не задела.
После Дьякова пошли на позиции две "щуки" - Афанасьева и Мохова.
Капитан третьего ранга Афанасьев, как ты знаешь, был опытным, мог
обойтись без обеспечивающих, а капитан-лейтенант Мохов впервые
самостоятельно выходил на Щ-317, поэтому с ним отправился командир
дивизиона Егоров. Владимир Алексеевич к этому времени получил звание
капитана второго ранга. Он предложил командованию осуществить смелый
проект: выйти одной из подводных лодок в Балтику до заморозков, имея
повышенный запас торпед и снарядов, пробыть в тылу у противника до
весны, топя на коммуникациях корабли, когда этого противник не ждет.
Командование дало "добро", и комдив вышел разведать, где находятся
главные пути перевоза грузов из Швеции в Германию.
За сто часов Щ-317 скрытно прошла сквозь минные поля и радировала
командованию, что вышла на свою позицию.
Девятнадцатого июня наши радисты перехватили паническое сообщение
шведского радио о том, что неизвестной подводной лодкой потоплены два
транспорта. А Егоров молчал, лишь десятого июля он доложил по радио,
что утопил пять транспортов и направился в базу. Но вернуться ему не
довелось. Видно, где-то в устье Финского залива Щ-317 наткнулась на
антенную мину...
Поход Афанасьева закончился более благополучно, но и он с трудом
вырвался из опасной зоны. В середине июня двумя торпедами он потопил
транспорт, охраняемый катерами. Далеко не ушел и на следующий день
выпустил еще две торпеды по другому транспорту, но промазал. Чтобы не
упустить крупную добычу, Афанасьев в азарте приказал всплыть и
обстрелять ее из "сорокапятки".
Лодка всплыла. Артиллеристы мгновенно заняли места на верхней
палубе и принялись палить. Транспорт ответил залпом пушек более
крупного калибра. Этого, конечно, никто не ждал. Чтобы не попасть под
накрытие, пришлось стремительно погрузиться.
Вскоре появились вызванные транспортом катера-охотники. Слышно
было, как они ходят, прослушивая фарватер, и бомбят.
Несколько дней Афанасьеву не удавалось всплыть для зарядки
аккумуляторов. Ночи были светлыми. Стоило показаться из-под воды, как
начинали тарахтеть моторы преследователей. Уходя от них, лодка обо
что-то ударилась на глубине. В носу образовалась течь. Только туман
спас Афанасьева. Он смог провентилировать отсеки, зарядить
аккумуляторы и по радио сообщить о своем бедственном положении. Ему
приказали вернуться в базу. И он это выполнил.
Выход в Балтику Егорова послужил сигналом для других лодок первого
эшелона. В июне в море ушли несколько "щук" и "эсок". Прославились в
этих походах капитаны третьего ранга Осипов, Вишневский и Лисин.
Осипов, ни разу не промазав, потопил пять кораблей противника,
Вишневский - три, а Лисин, потопив транспорт, сумел захватить двух
пленных, один из них был капитаном судна.
Наша Л-3 во втором эшелоне выходила первой. В Лавансари мы
встретились с "эской" Лисина и кое-что узнали о проходах в минных
полях. Это нам помогло пройти к маяку Богшер и шведским берегам. Обо
всем этом я написал брошюру, выпущенную Пубалтом, и когда-нибудь
сделаю повесть, с наблюдениями над самим собой.
Во втором эшелоне произошел невероятный случай с нашей подводной
лодкой "Лембит". Командир ее Алексей Матиясевич одним залпом
торпедировал сразу два корабля в караване противника. На него,
конечно, накинулись катера, шедшие в охранении. Бомбили так, что лодку
бросало из стороны в сторону. Как-то так получилось, что возникла
искра и от нее взорвались газы одной группы аккумуляторных батарей.
Начался пожар.
Ты понимаешь, в лодке под водой пожар! Когда и так дышать нечем, а
тут еще клубы удушливого дыма. Ничего страшней не придумаешь. Верная
смерть от удушья.
Взрывом обожгло радиста и разнесло радиоаппаратуру. Но подводники
не растерялись: надев маски индивидуальных кислородных приборов, они
капковыми бушлатами принялись глушить пламя. Когда загоралась вата -
бушлаты топили в трюме и не позволяли огню разгораться...
А катера противника не отставали. Сбросят две-три глубинные бомбы,
остановятся и слушают. Пришлось угоревших отпаивать молоком и
поддерживать в них жизнь кислородом.
Всплыть удалось только ночью. Когда открыли рубочный люк, то в
лодку ворвалась такая сильная струя свежего воздуха, что сбила
нескольких человек с ног. Отдышавшись, лембитовцы все же нашли в себе
силы выбраться в наши воды.
Досталось и другим подводным лодкам. Но они, потопив несколько
кораблей, навели панику на "безопасных" коммуникациях противника, где
многие корабли ходили без охранения, и сумели вернуться.
Гитлеровцам, чтобы не остаться без шведской руды и не потерять
грузовой флот, пришлось раскошелиться на длинную стальную сеть. Ею они
перегородили горловину залива.
Первым на эту сеть наткнулся капитан третьего ранга Тураев.
Юго-западнее Колбодагрунда С-12 с ходу наткнулась на какое-то
препятствие. Подводники почувствовали легкий толчок, а затем услышали
резкий скрежет, словно кто-то скреб по корпусу железными когтями. Не
понимая, что произошло, Тураев стал отрабатывать задний ход... Лодка
осталась на месте. "Лево руля", - скомандовал командир - результат тот
же. "Малый вперед!" Но все было напрасно - "эска" потеряла управление.
"Попались в противолодочную сеть", - понял Тураев. Он принялся
энергичней высвобождаться.
Сеть, видно, имела сигнализацию. Послышались два глухих взрыва
невдалеке, а затем еще три несколько дальше.
К счастью, Тураеву удалось высвободиться из стальных когтей и лечь
на грунт. Примчавшиеся сторожевики сбросили тридцать две бомбы вблизи,
но не точно. Приди они на четверть часа раньше, то получили бы легкую
добычу, запутавшуюся в сети.
В такую же западню угодила и Д-2, которой командовал капитан
второго ранга Линденберг. Подводный корабль, наткнувшись на что-то
упругое, получил опасный дифферент на нос. Подводники при этом
услышали треск и скрежет, точно корпус лодки скребли ножами.
"Корабль не слушается рулей, - доложил боцман. - Дифферент
пятнадцать градусов!" Не успел командир что-либо предпринять, как Д-2
носом уткнулась в твердое дно.
"Прорвали сети, - догадался Линденберг. - Только бы не сработала
сигнальная система противника". Он попросил акустика прислушаться. Тот
послушал в шумопеленгатор и доложил, что нигде не слышно шума винтов.
Линденберг приказал всплывать. Но вскоре он почувствовал, что
какая-то тяжесть мешает кораблю подняться на поверхность моря. "Под
сеть забрались, что ли?" - не мог понять он.
Опустившись на грунт, Линденберг стал обдумывать с механиком, что
предпринять. "Может, мы оборвали кусок сети и она зацепилась за
надстройку?" - стал строить предположения механик.
Гадание в таких делах - занятие опасное. Решили выпустить для
осмотра корабля легких водолазов. Добровольцев оказалось больше, чем
требовалось, хотя всех предупредили, что в случае появления противника
лодка уйдет на глубину и оставит водолазов в море.
После нескольких попыток наконец Д-2 удалось привсплыть. Легкие
водолазы обнаружили большой обрывок тяжелой сети, который подводная
лодка тащила на рулях. Чтобы освободиться от него...
