страница №1
Владимир Степанович Григорьев. Григорий Шелихов
исторический роман
СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
Москва 1956
Времен в глубоком отдаленьи
Потомство тех увидит тени,
Которых мужествен был дух.
Г. Державин
ЧАСТЬ 1
Глава первая
1
Теряясь во времени давнем и забытом, быль эта развернулась свыше
полутораста лет тому назад на гористом Кыхтаке, замыкающем
тысячеверстную цепь Алеутских островов у берегов Америки.
Населявшие остров Кыхтак плосколицые и безбородые люди не
допускали на свою землю пришельцев с тусклой и потому казавшейся им
неприятной белой кожей. Желто-смуглая да еще блестящая от смазки
китовым жиром кожа представлялась природным кыхтаканцам несомненным
признаком превосходства их над другими людьми. Они, алеуты-кыхтаканцы,
выводя свое происхождение от сожительства первой женщины с
фантастическим человеком-медведем, считали себя представителями
особого племени людей и в то же время охотно откликались, когда их
называли "алеутами". Алеуты - это было прозвище, которое кыхтаканцам
дали впервые высадившиеся на остров белокожие бородачи - русские.
Ко времени высадки русских мореходов-добытчиков алеуты
насчитывали у себя тысячи храбрых воинов с луками, стрелами, копьями,
убивавшими могучих зверей моря и суши. Однако сто тридцать отважных
людей промышленной экспедиции купеческого сына Григория Шелихова
оказались неодолимыми. Костяные и обсидиановые наконечники стрел и
копья не помогли алеутам в их столкновении с пришельцами, которые
посылали гром и молнии из "железных палок", приставляемых к плечу.
Однако победители "русы", так называли себя пришельцы-русские, -
звук "р" не давался языку алеутов, и они произносили не "русы", а
"лусы", - оказались и не страшны и не беспощадны. Соседи, соплеменники
кыхтаканцев с островов Уналашка, Тана-гуни, Атха, лежащих к заходу
солнца, или племя кенайцев, говорившее на одном языке с кыхтаканцами,
жившее под восходом солнца на Большой земле - Алхаласке,* поступали
иначе: победив, они истребляли до последнего всех способных носить
оружие. (* Аляска.)
Освоившись с новым положением, кыхтаканцы вскоре поняли, что
белокожие пришельцы ищут не войны, а дружбы и согласия. Они не
отбирают ни запасов пищи, ни байдар, ни орудий лова или охоты, не
уводят они и женщин и равнодушно смотрят на драгоценные обломки железа
и меди, эти подобранные алеутами на берегу безыменные свидетельства
чьей-то гибели в пучинах океана.
Единственным, чего искали и к чему устремлялись "русы", были
шкуры зверей: морских бобров и котов, песцов и лисиц - черных и
огневок, медведей и даже ничтожного тарбагана - пестрого
сурка-землеройки, а то и еще более ничтожной белки-поскакушки. "Русы"
били этих зверей новыми, невиданными среди алеутов способами или
выменивали у туземцев шкуры на железные ножи, несравнимые по
достоинству с каменными, на зеленые листья крепкой русской махорки и
на драгоценные корольки - коралловые красные бусы. Случалось, давали и
ковшик горького, веселящего сердце и ноги напитка - "вотка".
Слово "вотка" облетело весь остров. Ей приписывали магическое
свойство наделять человека весельем, облегчать неудачу в охоте,
"вотка" заставляла забывать голод, склоняла женщин к любовной ласке.
Великий тойон народа "касяки" - так произносили алеуты слово
"казаки" - имел воинское имя Ше-лих. Однажды он рассердился на малое
количество мехов, принесенных на обмен, и объявил:
- Вотка будем давать в награду только тому, кто принесет менять
не меньше двух бобровых шкур.
Из этого алеуты заключили, что напиток дорогой, обладает
магической силой и "русы" берегут его для себя.
- Ты - хитрый и несправедливый человек! - упрекнули русского
кыхтаканцы. - Ты живешь среди нас и знаешь, как редки морские бобры и
как много людей и байдар нужно для охоты за ними. А шкура бобра всегда
достается богатым, имеющим калгу-каюра - раба-гребца на байдаре.
Бедному же охотнику, которому нужно самому и каюрить и стрелку
спускать, говорят: "Как ты мог убить бобра? Ты должен был каюрить".
- Так всегда было, будет и должно быть, - отвечал Ше-лих искавшим
справедливости, - один гребет и везет, другой добычу берет...
- А кто установил?
- Бог!
- А кто такой бог?
- Тот, кто дает одним богатство, а другим - бедность.
- Он хитрый и несправедливый человек!
- Глупцы! Он не человек, а бог, и не мы - бог дает законы.
Кыхтаканцы не поверили в то, что они глупы, и им не понравился
бог Шелихова, но люди, которым этот бог покровительствовал, были
могущественны, и спорить о законах их бога не приходилось.
Всячески домогаясь вольготной и безопасной добычи мехов и
богатства, Григорий Шелихов в конце концов признал водку ненадежным
пособником торговли, в чем имел много случаев убедиться еще в России,
странствуя по Камчатке и по Чукотской землице.
Собрав своих промышленных людей, он объявил им о запрещении
пускать в торговый обмен водку, оставив право на это только за собой.
Ловок и силен был Григорий Шелихов тем, что умел, всякий раз вовремя
уловив момент, опереться на артельные плечи и отстоять свой интерес.
- Сам ее пью и горазд понимаю, что православному человеку нельзя
не выпить... Что ж, разве я против? Пейте, да дело разумейте, головы
не теряйте, - добродушно начал он, как будто готовясь рассказать о
планах ближайших экспедиций, и неожиданно для всех угрюмо закончил: -
А кто американцу водку дает, тот на себя и товарищей нож готовит. Вот
о чем, артельные, подумать надо!..
- Мы и то думаем: зачем ты себе права разрешил, а у нас отнял? С
твоего водочного поднесения нож али стрела американские слаще, что ли,
станут? - орали промышленники, разъяренные тем, что от них отняли
легчайший способ к увеличению своей доли в заокеанской наживе.
- В моем кармане не подсчитывайте, - открыто пойдя на вызов,
сказал Щелихов. - Водка-то чья, компании? А я от компании да и от
властей над вами поставлен. Так вот: продажи навынос не будет, а кому
выпить охота, ко мне придет. Поднесу и на счет запишу, но не более два
штофа на месяц...
Отстаивая внушенное практическим расчетом начинание, Шелихов и
дальше пошел на хитрость: положенный на месяц водочный паек он
увеличил вдвое, - русские пускай пьют, только бы американцев не
спаивали, не выступали бы конкурентами в заготовке пушнины.
До своего удивительного по отваге плавания в Америку в 1783 -
1786 годах Григорий Шелихов, добравшись до края земли - Охотского
моря, служил приказчиком у разных сибирских купцов-богатеев. Разъезжал
по дебрям Восточной Сибири, выступая вроде доверенного по торговле с
чукчами - на Чукотке или с ительменами - на Камчатке, а то с Китаем -
в Кяхте и даже с дикими племенами конных мунгалов и тунгусов - по
Орхону, Онону и Амуру. Всегда в бесконечных разъездах, проявляя в
делах отменные торговые способности, находчивость, обходительность и
отвагу, он завоевал доверие туземных охотников, похвалу хозяев и
симпатии самих представителей власти за то, что торговал мирно и не
вызывал жалоб.
Записавшись в иркутские купцы и добившись величания по
"отечеству", Григорий Иванович Шелихов за неимением капитала продолжал
службу по найму и искал в жизни случая, чтобы выйти на широкую дорогу
жизни.
Распаленный ушкуйницкой отвагой и непоседливостью, занесшей его,
сына мелкого да к тому же разорившегося рыльского торговца, на
караванные дороги в тундровые тропы восточной Азии, Шелихов решил
сменить просторы степей и тундры на просторы океана, в которых за
кромкой бескрайнего горизонта, он верил, найдется и на его долю "кус"
в жизни. На это его наталкивали воспоминания молодости, прочитанные
книги и ходившие по Сибири рассказы о чудесной земле Америке.
Передовик сибирских землепроходцев середины восемнадцатого века,
не единожды добиравшихся уже до Алеутских островов и даже матерой
земли Нового Света, Никифор Акинфиевич Трапезников, живя на покое в
Охотске, заприметил Шелихова, этого смекалистого и удачливого
приказчика Лебедевых. Старик Трапезников жаждал иметь преемника своим
исканиям и готов был бы благословить выйти за него любимую внучку
Наталью, ходившую молодой вдовой и во вдовстве сведавшуюся с
синеглазым, густобровым плясуном и песельником Гришатой Шелиховым, -
мешало их разноверие: она - староверка, а он - православный.
Восточная красота вдовы Гуляевой, - ходили слухи, что мать ее
жила у курильских айнов пленницей из земли Чосен, Страны Утренней
Свежести - Кореи, и от них вывезена Никифором Трапезниковым, -
безоглядно полонила Григория Шелихова. Да и кто бы устоял перед ее,
как уголья, горящими глазами в нежном овале лица, окрашенном
постоянным янтарно-смуглым румянцем!
"Судьба!" - подумал Григорий Шелихов и решил жениться.
Но без дедова благословения Наталья Алексеевна выходить замуж не
хотела и знала, что дед ее, суровый беспоповец Никифор Акинфиевич,
никогда не согласится отдать свою внучку за табашника-никонианина.
Однако Григорий Шелихов не задумывался над догматами православия.
Наталья Алексеевна по красоте и капиталу, оставленному ей покойным
мужем, стоила православной поповской обедни, и Гришата улестил старого
Трапезникова стоянием в моленной, истовым слушанием октоихов
кержацкого распева и двуперстным знаменованием.
О приданом же он и не заикнулся и этим окончательно расположил к
себе разоренного "честностью" гордого старика морехода Трапезникова.
Перед смертью, заповедав внучке и зятю долгую согласную жизнь,
старый Трапезников, в обход детей своего давно умершего сына Алексея
Никифоровича, которые тянулись в сидельцы к первогильдейским
сухоземным купцам-торгашам, передал Григорию Ивановичу заветное
наследие: рукодельную на полотняном убрусе* карту плавания на Алеуты и
к американской земле, компас с буссолью - то и другое служило старику
в океанских походах - и небольшую кубышку золотых монет, удержанную в
подполье. (* Платок.)
Все это наследие, помноженное на собственную отвагу, разум и
твердое решение без удачи не возвращаться, новоявленный купец и
мореход Григорий Шелихов и внес как свой пай в компанию, состоявшую из
сибирских тузов-богатеев Лебедевых-Ласточкиных и торгового дома
Голиковых, договариваясь с ними о почине в завоевании Нового Света.
В Охотском порту Наталье Алексеевне ввиду готовых к отплытию
кораблей оставалось только проститься с мужем, проводить которого она
выбралась сюда из Иркутска: Шелиховы жили тогда уже в Иркутске. Путь
проделала она немалый - три тысячи верст водою по Лене до Якутска и
тысячу верст таежного бездорожья от Якутска. И вот в самую последнюю
минуту Наталья Алексеевна неожиданно сказала:
- Иду с тобою и дальше, до самой смерти иду! Неужто, Гришата, ты
покинешь меня?..
Впервые в жизни Григорий Иванович Шелихов растерялся и не знал,
как поступить. Из плавания можно было вернуться победителем, а можно
было и голову сложить. Не мог, конечно, взять он в такое дело жену.
Вспомнил еще, что дома, в Иркутске, остались две любимые
дочки-попрыгуньи - падчерица Аннушка и родная Катенька, и, несмотря на
тронувшие до глубины сердца слова жены, сердито крикнул:
- Ума лишилась!
Наталья Алексеевна как бы угадала его мысли и объяснила, что она,
взяв перед отъездом с проживавшей у них тетушки клятву не
проговориться ему, поручила старушке детей, как матери.
- Я за детей спокойна, Гришата, не маленькие! - И тихо добавила:
- А один уйдешь - как знать: вернешься - меня и в живых не найдешь...
Таким голосом сказала и так впилась в него глазами, что Григорий
Иванович махнул на все и, подхватив ее на руки, перенес в лодку, по
пояс шагая в воде. Через час Наталья Алексеевна, серьезная и строгая,
вступила на палубу "Трех святителей" - ведущего корабля флотилии
Шелихова, в девять саженей от кормы до носа. Глядя в сторону
исчезавшего из глаз Охотского берега, до позднего вечера простояла она
у борта кормы.
Перед сном долго молилась и, ложась под меховое одеяло, задала
мужу единственный вопрос:
- А дедушкин убрус с тобою?..
2
Остров Кыхтак, вздыбленный горным хребтом, с гущиной могучих
стволов хвои и лиственницы, был подобен огромному киту, в испуге
выбросившемуся из вод океана от преследования хищных касаток, тут же
рассыпавшихся вокруг него множеством острозубых островков и подводных
камней.
Берега острова были труднодоступны, а середина и просто
непроходима. Хаос громоздившихся гор, с прорезями диких ущелий,
чудовищные капканы из каменных обломков и гигантских деревьев,
поваленных бурями, делали огромную часть острова недоступной. Жителям
противоположных берегов оставалось единственное средство сообщения - в
объезд по морю на байдарах.
Русские после нескольких столкновений с кыхтаканцами на
северо-западной конечности острова - она называлась Карлук - вынуждены
были двинуться в обход, вдоль широкого пролива, отделявшего остров от
Большой земли - Алхаласки. После долгих поисков на юго-восточной
стороне острова они и осели в облюбованной Шелиховым просторной бухте.
Эту бухту назвали Трехсвятительской в честь утлого галиота,
возглавлявшего шелиховскую флотилию. Как-никак суденышко преодолело
две тысячи морских миль Великого океана в самой бурной и опасной его
части.
Иван Ларионович Голиков, глава фамилии, держал в руках торговлю и
винный откуп по всей Сибири. В морское предприятие он пустился по
уговорам Шелихова, отчасти потому, что завидовал славе Строгановых.
Строгановым приписывали подвиг покорения Сибири, хотя покорили они ее
не сами, а состоявший у них в найме Ермак "со товарищи". Чем же хуже
Строгановых Голиковы, в найме которых уже имеется Григорий Шелихов?
Рискуя деньгами, Иван Ларионович решил в ограждение коммерческих
интересов рискнуть и племянником: купил ему в иркутских канцеляриях
патент на капитанский чин и вырядил в море никогда не плававшего
купчика.
- Гляди за Гришкой, не обидел бы нас, не пустил бы по миру при
разделе паев, - напутствовал Иван Ларионович свежеиспеченного
капитана. - Строго держи, своевольничать не дозволяй!
- Женка?! - вытаращил глаза Голиков-племянник, увидев Наталью
Алексеевну, поднявшуюся с трапа на палубу. - Ну, ждать в море беды!
- Съезжай на берег, в избе спасен будешь! - отрезал Шелихов. - И
чтоб этого я от тебя больше не слышал, если шкурой дорожишь!..
Шелихов с первых же дней плавания убедился в бесплодности сидения
Михаила Сергеича за секстаном и картой и, подкинув ему анкерок рому в
каюту, занял место подлинного шкипера экспедиции.
Незначительность собственных навигационных знаний не смущала
Шелихова.
"Куками не рождаются, а делаются!" - думал он, вспоминая рассказы
спутников английского мореплавателя. С "кукишами", как в шутку называл
их Григорий Иванович, он встретился лет пять назад в
Петропавловске-на-Камчатке, где Кук в 1778 году спас и привел в
порядок свои потрепанные странствованием корабли только с помощью
русских.
Шелихов поручил вычисление долгот и широт прихваченному из
Охотска штурманскому ученику Митьше Бочарову, а сам решил опереться на
заветную карту тестя и опыт подобранных в партию бывалых
промышленников и матросов. Он представлял себе трудности и опасности
предстоящей экспедиции и по секрету от компанионов дал обязательство
наиболее ценным и нужным людям выделить из своей доли некоторый пай в
добавку к жалованью. Поступясь долей гадательной прибыли, мореход
таким образом обеспечил заинтересованность и поддержку в деле наиболее
надежных людей.
Среди таких выделялись старый партовщик* Константин Алексеевич
Самойлов и бывалый матрос Прохор Захарович Пьяных - участники плавания
на Алеутские острова капитанов Креницына и Левашева. Эти капитаны еще
лет за двадцать до Шелихова возглавляли русскую правительственную
экспедицию в Америку. (* Начальник промысловой партии.)
Чтобы всегда иметь под рукой и Самойлова и Пьяных, Григорий
Иванович, для успеха в науке кораблевождения, поселил их в каюте,
которую занимал с женой. И не столько Григорий Иванович, сколько
Наталья Алексеевна женской заботой и ласковостью завоевала преданность
этих людей шелиховскому делу. Во время трехмесячного плавания она их
обшивала, штопала потрепанное платье, простирывала на стоянках
рубашки, а главное - всегда во-время умела вставить участливое женское
слово, слушая рассказы людей об оставленных дома семьях - женах, детях
и внуках.
К концу плавания сердца всех удалых и буйных зверобоев собрала и
завязала в своей шали Наталья Алексеевна, на ходу пособляя каждому в
замеченных трудностях и огорчениях. И если бы теперь "капитану"
Голикову вздумалось пророчить беду из-за того, что на корабле женщина,
- быть бы ему за бортом.
На втором году пребывания на Кыхтаке, уверившись в мире и
согласии между русскими промышленниками и воинственным племенем
алеутов-коняг, Шелихов пришел к выводу, что наступило время поискать
удачи на материке Америки.
Старый, бывалый охотник-коняга Ва-шели, переселившийся в избяную
деревню, которая возникла на месте временной стоянки русских
добытчиков в Трехсвятительской гавани, завоевал доверие и дружбу
Шелихова. Ва-шели питал искреннюю приязнь к русским и отличался
способностью внятно изъясняться на полуусвоенном русском языке. Он
настолько обрусел, что перестал откликаться на свое туземное имя и
только тогда с достоинством и солидно отзывался, когда к нему
обращались как к "лусу" и "по-луски".
Но, перейдя в деревню, он не хотел перебираться в избу и упорно
оставался в своем шалаше.
- Вот она, вот Васили! - осклабился он в добродушной усмешке,
едва заслышав веселый голос "великого тойона", вползавшего на карачках
в шалаш. Шалаш был раскинут на огромных китовых ребрах - трофеях
Василия в морской охоте.
- Когда ты, Василий, по-людски жить начнешь, в избу переселишься?
Даже за малиной не полез бы в твою берлогу, кабы не дело, - кряхтел и
шутил Шелихов, пользуясь любым поводом донять алеута.
Но Василий лишь смеялся.
Алеуты быстро оценили огнестрельное оружие и бытовые преимущества
жизни русских: пуля догоняла и укладывала недосягаемого для стрелы
зверя; русские прядевые неводы извлекали из океана и рек горы рыбы, -
алеуты ее прежде ловили примитивной удой с костяным крючком, или били
острогой, или вылавливали плетенной из веток ивняка волокушей.
Китайский прессованный чай с леденцами, привезенный русскими, пришелся
алеутам необыкновенно по вкусу. Покуривая русскую махорку, можно было
спокойно обдумывать мысли, а "вотка", чудная водка - хлебнуть ее,
правда, удавалось редко и не всем - казалась напитком богов! Была еще
баня - баня "касяков", - когда попадешь в ее жаркую паровую стихию
после дня и ночи, проведенных в холодном тумане на волнах океана, все
забудешь! И русские не запрещали входить в нее, наоборот - зазывали и
уговаривали бывать в этой бане почаще. Все у "касяков" было чудно и
приманчиво, и только их жило-изба противна алеутам.
- Везде твердо - дерево, много пустоты - до потолка головой не
достанешь, а воздуху нет - не провевает... Не подходит нам ис-ба! -
отрицательно мотали они головами, отказываясь покинуть свои глубокие
зимние землянки и летние шалаши.
Шелихову никак не удавалось переселить алеутов в избы, но он и не
торопился с этим, ждал - сами убедятся в удобствах деревянных изб. А
пока без смущения заползал в их грязные, убогие норы и с завидной
легкостью и ловкостью, усвоенными в разъездах по глухим дебрям Сибири,
приспособлялся здесь к обычаям первобытных людей. Сидя на корточках и
даже не морщась от смрада и грязи туземного жилья, он часами вел с
ними разговор.
- Ну, повтори, Василий, еще раз то, что намедни рассказывал ты о
кенайской стороне, о кенайцах и о русских, кои там жили и нашли конец
своего живота, - сказал Шелихов, отведав рыбьего жиру с кислой ягодой
шикшей, этого первого угощения, которым встречали почетного гостя.
- Васили будет сказать, но слова здесь... прилипли слова, не
могут выходить, - еще раз осклабился алеут и помял себе пальцами
горло.
- А-а, - понимающе отозвался Шелихов, - прилипли, говоришь? Ну,
так на, возьми, опрокинь и выпусти слова! - Григорий Иванович вытащил
из-за пазухи штоф, налил объемистую раковину-чашку и протянул ее
алеуту.
После повторного прополаскивания горла водкой Ва-шели без труда
стал находить русские слова. Он рассказывал о сильном племени
индейцев-тлинкитов. Тлинкиты появились на берегах океана в давние
времена, придя откуда-то из глубины материка. Они осели на выбежавшей
в море земле Кенайского полуострова, а коняг согнали в море, на остров
Кыхтак.
- Отец моего отца рассказывал нам о кровавых войнах с кенайцами,
но вот уже сколько лет назад море легло между нами и смыло кровь и
вражду... В Кенайской земле много черного камня, камень этот горит в
огне и становится желтым, как солнце в зимний день. Только солнце, ты
знаешь, зимой не греет, а черный камень дает тепло...
- Уголь, земляной уголь?! Ты не врешь, Василий?! - воскликнул
Григорий Иванович, не выдержав роли бесстрастного собеседника.
Шелихова давно пленяла мысль о приспособлении угля - земляного
топлива - к рудоплавлению. Он еще на Камчатке слышал от спутников
морехода Кука, будто добротные железные и чугунные части в оснастке
кораблей выплавлены именно на земляном угле, они так называли эту
штуку - coal.* Шелихов не знал, верить или не верить "мошенникам"
англичанам, пока не доведался, что до этого дошли и в России - на
Урале и в Колывани, на Алтае. (* Уголь (англ).)
- А золото, золотишко у них есть? - нетерпеливо спросил Шелихов,
весь подавшись к Ва-шели.
- Золото? Какое оно, зо-ло-то? - осторожно переспросил алеут. -
Его пьют, едят?.. Оно греет?
- Э-эх... моржовая голова! Не понимаешь? - досадливо поморщился
Григорий Иванович. - Золото... желтое, сверкающее, как солнце зимой...
- Не греет?! - пренебрежительно протянул алеут, но тут же, чтоб
не умалить своих знаний о богатстве Кенайской земли, добавил: -
Есть... есть и такое - желтое и холодное...
Василий вспомнил блестящие колючие куски самородной меди. Их
кенайцы давали кыхтаканцам в обмен на китовый жир, а кыхтаканцы, не
владея, как и кенайцы, искусством обработки металлов, дарили эти
медные кусочки женщинам на украшение.
Захваченный мыслью о скрытом в недрах Кенайской земли богатстве
на уже близком - рукой подать - материке Америке, Григорий Шелихов
загорелся желанием как можно скорее сделать разведку и поведал об этом
своему надежному советчику, старому партовщику Самойлову. Самойлов
выслушал Шелихова и многозначительно оказал:
- Не присоветую, Григорий Иваныч, золота искать, а паче того
копать. Золотом, если найдешь его, человека в людях убьешь. Золото
лихорадит человека, и рука за нож хватается. Золото ты найдешь - тебя,
первого добытчика, и убьют...
Увидев недоумение и задорно поднятый кулак Шелихова, Самойлов
пояснил:
- Беспременно убьют. За что? За то, что пай твой и купцов,
компанионов твоих, нестерпимо велик покажется. Так уж повелось среди
златоискателей... А на кой ляд тебе ради компанионов со смертью в
пятнашки играть! Земляной уголь - это я понимаю: хочешь руду плавить,
корабли крепкие строить, торговать железом будешь. Прибыток с торговли
- не то, что фартовое золото, под смерть не подведет...
При разговоре присутствовала и Наталья Алексеевна. Она, вопреки
принятому обыкновению не возражать мужу при посторонних, тоже
решительно восстала против его золотоискательских намерений.
- Хватит с нас пушнины, и та кровью обрызгана, - сказала она. -
Не пущу тебя в Америку золото искать, Гришата. И земляного угля тебе
не надо! Леса вокруг непроходимые, неистребимые, а тебе на каменье
чугун плавить занадобилось... Подумал бы лучше, Гришанька, не пора ли
из этой проклятущей земли домой подобру-здорову возвращаться? У людей
от оскомы щеки запали... Да, да, не пущу, вот тебе и весь сказ!..
Григорий Иванович долго еще обдумывал их доводы, а обдумав,
охладел к поманившему его огоньку "фартового" золота. "Восемь десятых
моей удачи оторвут Голиковы и Лебедев, а труды да кровь и впрямь
окажутся полностью на мне да на людях моих... Не стоит в самом деле с
золотишком путаться! А вот мужика, пахаря да добытчика, с
купцом-промышленником допустить сюда мочно", - утвердился наконец в
своем решении Григорий Шелихов.
- Ладно! - сказал он жене и Самойлову, возвращаясь как-то с
берега от больших многолючных байдар, которые подготовлял к плаванию
на материк. - Отговорили! Золота искать не буду, а на материк все же
сплаваю... Я не Кук, про меня не скажут: "Чего ж ты, до Большой земли
дошел, а на землю не сошел?" Сойду, огляжу и город заложу, пусть
такой-разэтакий Славороссийск в Новом Свете красуется! Время придет,
люди спросят: "Кто город срубил?", а века ответят: "Григорий Иванов
Шелихов со товарищи!"
- Ни слова всуперечь! - сурово предупредил Шелихов возражения
Самойлова и жены. - А ты, Константин Лексеич, отпустишь со мной
фальконетишко самый дрянный да снарядов с десяток... Ей за нас и
страха не будет! - кивнул он в сторону жены.
Наталья Алексеевна и Самойлов в этот раз не возражали, поняли,
что решение упрямого "шкипера" окончательное.
Через несколько дней Шелихов на шести больших байдарах - в каждую
было посажено по пять добытчиков - отплыл на восток к Большой земле.
Дойти до нее на веслах, по расчету Ва-шели, взятого проводником и
толмачом экспедиции, можно было только за два дня и две ночи
беспрерывной гребли. Но это никого не пугало, так как, по совету
Ва-шели, Шелихов отобрал каюров-алеутов из таких людей, которые уже не
раз в жизни выдерживали в однолючной байдаре трехдневный шторм в
открытом океане.
Перед отплытием Григорий Иванович снова оказался застигнутым
врасплох женой, так, как и в Охотске. Будучи на берегу в толпе
провожавших, Наталья Алексеевна воспользовалась отсутствием мужа,
занятого установкой на срединной байдаре тяжелого фальконета, и молча
забралась в люк головной байдары. Григорий Иванович заприметил под
камлеей сидящую к нему спиной фигуру жены только тогда, когда,
столкнув свою байдару с берега, стал усаживаться в кормовой люк.
Рискуя опрокинуть шаткую байдару, он схватил за капюшон камлеи и,
запрокинув голову жены, увидел сияющие звезды - молебные глаза Натальи
Алексеевны.
- Полоумная! - вскричал он, табаня байдару. - Куда? На смерть?!
- На жизнь с тобой, Гришата, и на смерть, ежели суждено...
Нишкни! - приложила она палец к губам. - Вернешься высадить - удачу
потеряешь...
- Вперед! - еще громче крикнул Шелихов. Он верил в свою
счастливую звезду, которой давно уже стала для него Наталья
Алексеевна.
В пути, наблюдая, как согласно и неутомимо работала его Наталья
лопатистым веслом, Шелихов ощутил прилив гордости за жену пред
товарищами: она ни в чем не уступала прославленным
алеутам-байдарщикам.
На рассвете второго дня пути ветер с севера развел волнение на
океане. На необозримом пространстве под низким свинцовым небом
вздымались водяные горы. Порывы ветра сбрасывали с их гребней клоки
белой пены. Взлетев на пенный гребень одной волны, байдары
стремительно низвергались в черную водяную падь, с тем чтобы взлететь
на вздымающуюся гору следующего вала. Океан хрипел и бурлил, словно в
негодовании невесть на кого. Груди людей дышали напряженно, но ровно,
и руки ритмично перебрасывали пушинку-весло то на одну, то на другую
сторону скорлупы-байдары, которую они гнали и гнали к неведомой
твердой земле.
- Не скажу - шторм, а в полушторм мы попали, Василий! - потеряв
из виду острова - они все время лежали на пути с левой стороны, -
беспокойно заметил Шелихов сидевшему в голове байдары проводнику
Ва-шели.
- Не бойся, греби! Полдня грести будем, в губу не войдем - к
горам пристанем! - отозвался Ва-шели, имея в виду выбегавший в море
гористый отросток Кенайской земли. - Ты, гляди, байдар не потеряй.
Надо друг за дружкой, как палтусы, в море держаться...
Несмотря на все усилия гребцов, войти в фарватер просторной и
длинной Кенайской губы не удалось. Северо-восточный ветер, выгоняя из
залива воду, образовал в усеянном подводными камнями горле бешеный
сулой - водоворот встречных течений. Из залива неслись огромные стволы
деревьев, сброшенных в него прошлыми бурями. Каждое из них могло, как
пушечное ядро, пустить ко дну кожаную байдару.
Шелихов понял опасность безуспешных попыток проникнуть в залив и
решил идти вдоль южной стороны полуострова под прикрытием высоких
береговых скал.
Этим курсом они шли весь день и всю ночь. Ночью, чтобы дать
передышку на несколько часов измученным людям, Шелихов вел байдары в
отдалении от береговых скал. И только в скупых сумерках третьего
встающего дня Ва-шели увидел темную расщелину в береговых скалах.
- Туда! - указал он рукой на расщелину. - Я знаю это место -
Медвежья губа... Там всегда тихо и люди живут...
- Хоть медведю в зубы, только на ноги бы встать да спину
разогнуть, - согласился Шелихов.
Расщелина оказалась довольно широкой и вывела байдары на гладь
просторной спокойной бухты, в отлогих, заросших мелким кустарником
берегах. Дымки в глубине бухты, там, где над водой у самого берега
нависли кущи леса, который сбегал с холмов, показывали, что здесь
живут люди.
Высадке добытчиков никто не препятствовал. После
шестидесятичасового плавания в байдарах люди едва владели ногами.
Фальконет был вынесен и установлен на берегу. Ничто не нарушало
безмолвия и безлюдья.
- Что ж, пойдем? - сказал Шелихов, думая, что бухта малолюдна и
жители боятся показываться. - За всяку цену, а договориться надо, в
этой бухте я город заложу... Пойдем безоружны, чтобы не напугать
мирных людей...
По опыту, усвоенному из встреч с туземцами Америки, они взяли в
руки крестообразно связанные палки, обвешанные в знак добрых намерений
стекляшками цветного бисера и лент, и тронулись вглубь, к лесу.
Пройдя поросли раскинувшегося по берегу кустарника, Шелихов и
Василий в нерешительности остановились перед выходом на обширную
лужайку, окруженную лесом. На опушке леса стояло множество шалашей, а
перед ними - толпа рослых индейских воинов, с луками и копьями,
обращенными против пришельцев.
- Попались! - вздрогнул Шелихов. - Как кур во щи угодили! Что
делать будем? - и беспокойно потянулся к спрятанному за пазухой камлеи
пистолету.
- Ты, пожалуйста, не стреляй, - смерть! Добром надо, - шепнул
Василий. - Мы пришли к вам с миром и дружбой! - крикнул он на
кенайском наречии стоявшим в мертвом молчании воинам.
Но едва он шагнул вперед, как взвилась туча стрел, и в нескольких
шагах от Василия и Шелихова закачался, вонзившись острием в землю,
частокол копий, как бы предупреждающий: ни шагу дальше.
- Не надо нам дружбы! И мира с вами в этот раз не будет!..
Уходите! - ответил Василию, выступив из толпы, старый индеец. -
Куликало запретил убивать белых людей с бородами - он вашей крови,
но... уходите! Куликало сказал: "Если не уйдут - убивайте", и мы убьем
вас.
- Скажи: мы хотим видеть Куликало, пусть он решит, должны ли мы
повернуть восвояси, - подсказал Шелихов Василию, и Василий послушно
перевел это кенайцам.
- Куликало сказал: "Если не уйдут - убивайте!" - упрямо повторил
старый индеец.
Шелихов понял, что ничего не остается, как только выполнить
непреложное требование кенайцев - это единственная возможность
остаться в живых. Надо вернуться под защиту фальконета, а там видно
будет. Но как вернуться? Малейшее проявление боязни перед туземцами
может повлечь нападение и гибель, - нельзя показать и тени боязни.
- Ладно! Идем назад, Василий! Скажи только крашеному, что один
посошок - это дарение ихнему... как его... Куликале, а другой - ему...
Да чтобы в спину не били!
Василий прокричал то, что счел нужным передать из подсказки
Шелихова, и протянул старому вождю разукрашенные палки.
Индеец не пошевельнулся. Тогда Василий положил подарки на землю и
вместе с Шелиховым, не оглядываясь, повернул к берегу.
На обратном пути Шелихов думал не столько об опасности погибнуть
в зарослях от стрел и копий кенайцев, сколько о небывало бесславном
возвращении в лагерь. Как объяснишь добытчикам, а в особенности жене,
этот вынужденный и очень похожий на бегство отъезд? Шелихов понимал,
что трех десятков людей и фальконета недостаточно для внушения
покорности индейцам, действующим по указаниям таинственного Куликало.
- Слышь, Василий, ты попридержи язык, никому не говори, чего
было... Говори - встренули нас не надо лучше, да пожалились: черна,
мол, оспа в поселении гуляет... Ну, мы и повернули и в море потому же
уходим... Понял?
Василий радостно поддакнул выдумке Шелихова. Алеут не хотел,
чтобы слава его, неустрашимого воина и тонкого дипломата, после такого
неприятного оборота дела потускнела.
- Кабы не черна оспа, разве ушли бы мы... Эй, обкурите нас серой!
- крикнул он и лукаво рассмеялся.
- Умен ты, Василий! Вернемся целы домой, тойоном тебя назначу, -
поощрил его понятливость Шелихов. - Три жены заведешь!
- У-у! - в притворном ужасе замахал руками Василий. - Пропал
Ва-шели, съедят меня бабы!
Выйдя из зарослей к своим людям под защиту фальконета, Шелихов
снял с головы меховой колпак и истово перекрестился, став лицом к
востоку.
- Нашел, Наташенька, золото! - сказал он подбежавшей жене и
тотчас же поправился, заметив гримасу отвращения на ее лице. -
Золотого человека нашел... Кликалой зовут! Я думал: врет Василий,
когда он на Кыхтаке про него рассказывал, ан нет - живет такой человек
среди индейцев и бережением русских благодетельствует...
Шелихов рассказал окружившим его добытчикам наскоро придуманную
историю с черной оспой.
- В селение не допустили и отплыть поскорей присоветовали. У них,
кто рябью не мечен, все лежмя лежат, черна оспа людей косит... По
байдарам! - вскричал он. - До-омой!..
3
В 1785 году после удачного возвращения в Кыхтакскую крепость из
плавания к огнедышащей Большой горе, - она грозно высилась на
материке, русские прозвали ее горой св. Илии, - промышленники увидели,
что магазин с мягкой рухлядью - дорогими мехами - переполнен, а бочки
с порохом и огнестрельными припасами пусты, ни крупы, ни муки в ларях;
да и срок контрактам подходит к концу. А тут еще и неутолимая тоска по
родине. Она день ото дня разгоралась и звала домой.
Не знал этой тоски только Григорий Шелихов. Ему некогда было
тосковать. Он весь был поглощен ежедневными подсчетами накопленного
богатства и честолюбивыми мыслями самолично заложить на американском
материке в облюбованных местах первые русские поселения. И какие он
только не придумывал названия своим еще не заложенным поселениям:
Славороссия, Екатериноград, Павлоград, рассчитывая войти ими в честь у
государыни-матушки Екатерины II и ее наследника, будущего императора
Павла Петровича.
- Да куда ты лезешь! Ишь напридумал сколько! Их именем и без тебя
назовут! - сердито отзывалась Наталья Алексеевна, когда он делился с
нею этими изобретенными названиями. - Ты о своих людях, Гришата,
подумай, небось ихним попечением да трудами и в люди-то выходишь. Кто
тебя картой плавания благословил, путь-дорогу указал? - вспомнила она
кстати, но не назвала своего деда Трапезникова. - То-то! А Самойлов
Константин Лексеич, чьим умом да советом ты живешь? Пьяных Захарыч, -
разве не он научил тебя паруса ставить, марселю от брамсели отличать?
Их вот имена на память людям и закрепи...
- Уравнила! Ха-ха! - искренне хохотал мореход. - Славороссийск -
и Самойлово, Павлоград - и рядышком Пьяных... Пьяныхград! Эх, ты!
Царствующие не поддержат - все прахом пойдет, все труды мои и
человечков наших льдом покроет, вот как реку ту, что в Нучеке...
Помнишь, сказывал тебе?..
Но зверобоев-промышленников мало трогали коммерческие и
честолюбивые расчеты Шелихова. Они все чаще и чаще поговаривали о
возвращении долгой: пора, мол, и честь знать. Вечерами собирались
перед пятистенным домом-жильем артели, на песчаной лужайке, и слушали
песни, которые складывал и пел под жалейку Ваньша Чабриков, худенький
парнишка с глубокими, как озеро в горах, голубыми глазами.
Ваньше в первых боях пробили голову каменным топором, и он стал,
как заметили позже, не в себе. По настоянию Натальи Алексеевны его
освободили от промысла и караульной службы. Ходил он со своей жалейкой
и складывал песни. Когда видел собравшихся в кучу людей, подсаживался
к ним и пел. Ходил в шалаши алеутов и там пел. Алеуты ничем не обижали
Ваньшу: по представлениям алеутов, человек, лишившийся ума, перешел во
власть духов, обидеть такого - совершить святотатство.
Как-то раз в безоблачный вечер сидели ватагой зверобои и глядели
в сторону Руси, где садилось в океанские воды багряное солнце. Курили
махорку и молча вздыхали, слушая жалобные переливы жалейки.
Отыграв вступление, Ваньша говорком, нараспев начал новую, только
что родившуюся в душе песню:
Говорили нам люди старые,
Горем горьким наученные:
- Коль придется быть на конце земли,
Там найдете вы Буян-остров...
На Буяне том да на острове
Не сустренешь церкви божией,
Пред крестом не скинешь шапочки,
Не поклонишься соседушке.
А вокруг народ незнаемый,
Есть суседа, да не мирные,
И как вспомнишь, то - восплачешься,
Плыть бы молодцам во родимый край.
Шелихов и сам любил песни Ваньши и поощрял его мелкими подарками.
Но на этот раз, сидя под волоковым оконцем своего прируба к общей
казарме - "кажиму" - и раздумывая, как бороться с одолевающим ватагу
неподходящим настроением, он в словах Ваньши почувствовал скрытый
вызов намерению до конца использовать прибыльное дело и положить
твердое основание своей мечте - открыть новую страну и первый город в
ней назвать в честь российской славы "Славороссией". И место такому
городу не на острове - токмо на материке. Постепенно именем будущего
города Шелихов стал называть всю новооткрытую землю. В воображении его
носились обрывки звучных имен и названий, навеянных чтением
исторических книг. "Славороссия" была как-то созвучна в его
представлении амброзии - легендарной пище греческих богов. Об амброзии
он слышал в своих странствованиях между Охотском и Камчаткой от
многочисленных иностранных китобоев и бойких на язык искателей
приключений, с которыми встречался и поднимал кружки с ромом или
спиртом иркутского курения.
Из рассказов, передаваемых цветистым, но заплетающимся языком,
явствовало, что амброзия давала безмерные силы и вечную молодость тем,
кто вкушал ее. В "Славороссии", подобно мифологической амброзии,
мореход Шелихов стал черпать неистощимые силы в борьбе за нее.
И вот бесхитростная песня Ваньши как-то затемнила вдруг
блистательное и гордое имя "Славороссия". Песня залила души людей
тоской по родине, по неустроенной, нищей России. И "Славороссия"
померкла даже в нем, Шелихове, создателе этого имени. Перед глазами
морехода встал полузатопленный Охотск, зарывшийся в снега Иркутск,
блестящий Петербург и кипучая торговая Москва, - а в этих двух
столицах он побывал лет пять назад, - и давно покинутый родной Рыльск,
над сонной, медлительной, покрытой ряской и белыми цветами купавы
речушкой Рылой, впадающей в многоводный Сейм, где он мальчишкой
купался и удил... Эх, наваждение!.. А все малец виноват. И взбешенно,
высунувшись вдруг в окно, крикнул:
- Что воешь, как пес на луну! Прогоните дурака!..
Увидев обернувшиеся к нему хмурые и недоуменные лица зверобоев,
Шелихов понял, что сделал ошибку, но удержаться не мог, выскочил на
крыльцо и закричал еще яростней:
- Тебе сказываю! Что зенки на меня уставил? Пшел, не то плетью
огрею! И вы тоже - раз-зойдись!..
- Ты это напрасно, Григорий Иваныч, время-то пошабашное. Хотим -
погудки слухаем, хотим - разговоры ведем, а тебе не нравится - уйди в
избу и спусти оконце, - неожиданно для Шелихова твердым и спокойным
тоном сказал старый партовщик Самойлов.
- Ах, вот как ты хозяину ответствуешь, Константин Лексеич! -
вскричал Шелихов. - Вместо порядка, добронравия...
- Я тебе не урядник, мы тут все люди вольные. Ты бы лучше,
Григорий Иваныч, ребятам сказал, до какого времени мы тут за мягкой
рухлядью гоняться будем? - задетый уже за живое, ответил Самойлов.
И сразу как плотину прорвало: зверобои вскочили на ноги и,
перебивая друг друга, зашумели, загалдели.
- Срок кабальным вышел! Да и запас огневой кончился! А приварок
словно на воробья выдается! Налаживай, ребята, снасть, выбивай клинья,
спускай корабли на воду! - гремели зверобои, не слушая Шелихова,
пытавшегося утихомирить внезапно разгоревшиеся страсти.
"Эх, как это я!.. - упрекнул себя Шелихов. - Сам поджег! Среди
воды сгорит Славороссия..." Вспыхнувшее в сознании магическое слово
придало ему силы. Подавив ярость к неблагодарным, как он думал,
обогащенным его промышленной удачей, мореход громыхнул своим могучим
голосом:
- Слушай меня, горлопаны ярыжные! В сентябре на Охотск
"Святителей" снаряжаю, двадцать человек пойдет, остальные со мной до
будущего года останутся, пока вернутся "Святители" с запасами... Ну,
чего шумствовали?
Но шум не только не утих, а возрос.
- Кто тебе сказал, что найдутся дураки остаться? Ты нас со свету
изжить вознамерился, да не таковские мы! Навались, братцы! Мы у тебя
вырвем лапы загребущие, купеческие... Эй, наддай! Прощупаем, из какого
он теста! - ревели зверобои, и кто выставлял тяжелый мушкет, кто
сверкал выхваченным из-за голенища ножом.
Еще мгновение - и шальная, неведомо чья пуля могла бы сразить
Шелихова. Его смерть могла бы стать той роковой точкой, после которой
сразу спал бы взрыв ярости своевольных и буйных зверобоев. Но
неожиданно для всех морехода заслонила пробившаяся к нему Наталья
Алексеевна. Как орлица защищает сбитого на землю орла, раскинула она
руки и крикнула:
- Сначала на меня наведите и меня убейте, но его не дам! Забыли,
все забыли! А кто вас провел через морские хляби! Кто вас от глупости
вашей стерег? Богачеством наделил, куска хлеба не съел, ежели не из
артельного котла?! Не дам! - задыхаясь, выкрикнула Наталья Алексеевна.
Еще больше ошеломила зверобоев атлетическая фигура индейца-колоша
Куча, возникшая рядом с Натальей Алексеевной. Меднокрасное лицо
индейца, испещренное свирепой голубой татуировкой, выражало
непередаваемое презрение, в руке он держал копье, а голая грудь была
вызывающе открыта любой пуле.
В Куче, резко отличавшемся по своему складу от плосколицых
алеутов, зверобои видели истинного хозяина Америки и никогда не
забывали, что вся шелиховская партия спасением жизни обязана ему. Это
было в тот день, когда Куч, перебежав к высадившимся на Кыхтаке
беспечным в своей смелости русским, предупредил их о вероломном
нападении кыхтаканцев.
В бою с кыхтаканцами Куч проявил себя бесстрашным воином и,
спасая похищенную в суматохе Наталью Алексеевну, поплатился за это
ударом в спину алеутского каменного ножа. Григорий Шелихов настиг
похитителей, отбил и вынес из боя жену и обеспамятевшего Куча. Наталья
Алексеевна выходила тяжело раненного индейца, а мореход навсегда купил
верность Куча обещанием доставить его на родину, лежавшую далеко на
юге, против неведомого острова Ситха. Молчаливый Куч, усвоив
необходимую для обихода сотню русских слов, остался среди
промышленников, оказывая незаменимые услуги всей партии в промысле
пушнины и раскрытии жизни людей незнаемой страны.
Григорий Шелихов в особенности отличал Куча и дорожил им, как
надежным проводником и осведомителем о богатствах и нравах жителей
найденной им Славороссии, центр которой, он правильно угадывал, должен
быть заложен где-то на материке.
- Мой брат... Дух моих отцов усыновил его... Нельзя убить! Меня
за него можно... Себя не буду защищать, а за него и за нее... - Куч
метнул глазами в сторону Натальи Алексеевны, - за нее никого в живых
не оставлю!
Наивные слова индейца рассмешили и отрезвили зверобоев. Как это
допустили они нарушение первого и святого артельного закона - не
подымать голоса, а тем более руки против начального, пока не осудили
его миром, не сместили за какую бы то ни было провину с атаманства!
И опустились дула ружей, исчезли ножи и топоры. Оторопевшие,
стояли зверобои, растерянно поглядывая друг на друга: с чего и впрямь
поднялись на покладистого хозяина, а уж Наталья Алексеевна - худого
слова не скажешь!
Ошеломленный взрывом ярости своих добытчиков и неожиданным
вмешательством жены, Шелихов все же не мог уступить "бунтарям".
- Ладно! - махнул он рукой и, отстранив жену, повернул к избе. -
Пошли спать, добытчики! Завтра галиот снаряжать...
В избе, оставшись с женой с глазу на глаз, Григорий Иванович
почувствовал себя как-то неловко перед нею, выступившей на его защиту
и, может быть, спасшей ему жизнь.
- Чем ты, государыня-боярыня, мою голытьбу заворожила? -
прикрывая смущение, обратился он к жене. - Если милости твоей не
убудет, ты и впредь меня, сироту твоего Гришку, защищай. Разбойники
мои, как овечки, тебя слушают...
- А ты, Гришата, козлом перед людьми не держись! - просто
ответила она. - Извелись все в американской мокрети, и нажива не
радует: домой у всех душа просится, заскучали.
- Я через хляби морские пробивался не по печи скучать и тебя
взял...
- Ты взял, а они таких же, как я, покинули. Не в хозяевах ходят,
и ты не торопись в тузы выходить, - сказала Наталья Алексеевна.
На другой день люди с утра уже копошились среди стоявших на
стапелях кораблей, подбирали части неисправного рангоута и
потрепанного такелажа "Святителей".
В возне и хлопотах по починке идущего в обратное плавание судна
прошел и конец лета.
Добытчики обсудили между собой, кого выделить в первую партию, а
потом пришли к заключению, что возглавить эту партию ради большей
уверенности в обратной доставке продовольствия и огнеприпасов должен
не старик Самойлов, которого наметил Шелихов, а он сам, Григорий
Иванович. В его мореходные знания и удачу все крепко верили и еще
больше полагались на то, что только шелиховская энергия и воля ускорят
сбор и отправку всего необходимого со складов Охотска, не в пример
медленному в таких случаях поспешанию купцов-компанионов и
правительственных служилых людей.
- Не поеду. Мне тут делов непочатый край! - буркнул Шелихов, с
притворной занятостью перебрасывая костяшки счетов. И не захотел
дальше слушать выборных, пришедших к нему передать мнение ватаги.
Шелихов имел время раскинуть умом и обдумать положение,
неожиданно сложившееся после, как он назвал, "бунта" в артели. "Худа
без добра не бывает", - решил он и посчитал, что теперь, когда
зверобои смягчились, целиком можно отдаться выполнению своих замыслов,
не считаясь с интересами людей, приведенных в этот дикий край.
Завороженный Славороссией, мореход не хотел покинуть новооткрытую
землю раньше, чем заложит поселения и опорные пункты на американском
материке.
Еще в прошлом году при обследовании прибрежья Кенайского и
Чугацкого заливов он обнаружил богатейшие залежи железной руды и
самородной меди, вперемежку с выходившими на поверхность полями
земляного угля, а приятель его Баранов Александр Андреевич, с которым
он не раз встречался в разъездах своих по Анадырской земле, уверил,
что на земляном угле руда выплавляется и куется легче и дешевле,
нежели на древесном.
Григорий Шелихов представлял себя владетелем несметных богатств.
Эти богатства смело могли поспорить со строгановскими посессиями на
Урале. Железная руда, вместе с медью, лежала под ногами на берегах
Чугацкого залива, в долине озера Илиамна и одноименного в районе этого
озера вулкана, верстах в ста к северу, на Аляске, против Кыхтака. В
кварцевых скалах, прорытых бурными притоками реки Медной над Чугачами,
и реки Сузитны, впадающей в Кенайский залив, Шелихов с сердечным
замиранием обнаружил блестки золота. А с истоков реки Атха (Медной),
из-под небесного Белого пояса,* индейцы принесли вдруг Шелихову
самородную медь. (* Цепь снежных вершин северных Скалистых гор.)
Григорий Иванович так уверился в заманчивом будущем своей новой
земли, что мягкая рухлядь - пушнина - показалась ему уже мелким,
нестоящим делом. Открывались трудно угадываемые по своим последствиям
возможности, такие, как создание рудоплавления, а затем на своем
железе и океанское кораблестроение - и где? - на путях обширной
мировой торговли с голодными на железо Китаем, Японией, Филиппинскими,
Малайскими и другими островами счастливой Океании.
- Отечество прославлю, кусок хлеба людям найду и сам в обиде не
останусь, понимаешь, Наташенька? Надо токмо в глубь землицы этой
пройти, а для того "скотинку" привезти - белоглазых собачек колымского
помета, а их раздобыть Баранов поможет - наменяет у чукотских
людишек... Размахнусь! - сбрасывал он со счетов костяшки, которых не
хватало для подсчета прибыли.
4
Для полного выяснения карти...
