Владимир Степанович Григорьев. Григорий Шелихов
страница №4
...Наталья Алексеевна. - Перво-наперво церковку построил, а потом купцомименитым зажил, а золоты перья в сундук сложил... Чего тебе еще? -
переставая смеяться, строго спросила она.
- Хватит, - отшутился Григорий Иванович, стремясь скрыть от жены
свои фантастические мечтания. - В купцы именитые запишусь, а церкви
строить не буду, да и тебе не церковь - моленная, нужна...
- Ничего мне, Гришата, не нужно, кроме спокойствия твоего! -
убежденно закончила Наталья Алексеевна непонятный разговор.
4
Шелихов, конечно, не смог бы устоять в борьбе с миллионщиками, на
стороне которых был закон и общественное мнение, зависимое от
могущества денег, если бы не слепой случай, неожиданно открывший
мореходу двери в покои всесильного сибирского сатрапа - иркутского и
колыванского генерал-губернатора Ивана Варфоломеевича Якобия.
С давних пор, чуть ли не с самого основания города, иркутские
жители придерживались причудливой планировки своих строений. Конюшни,
хлевы и в особенности отхожие места они выносили подальше от своих
домов, на переднюю линию усадеб. Немощеные улицы Иркутска, проходившие
в каменистом, несколько углубленном грунте, оказывались стоком всех
нечистот, шедших из-под стен этих столь необходимых в хозяйстве
пристроек.
Ни в ком из градоправителей, как и из обитателей города, такая
упрощенная канализация не вызывала сомнений. Приказ
генерал-губернатора сломать возвышавшиеся над улицами Иркутска
конюшни, хлевы и отхожие места и перенести их в глубь усадеб вызвал
даже всеобщий ропот и хитроумные изворотливые обходы.
- По улицам только шпыни да люди подлого звания пешком ходят, и
не беда, если они ноги подмочат. Где это видано, чтобы нужники и хлевы
в садах позади дома ставить?! - жаловались владельцы усадеб частному
приставу, вручавшему им приказ губернатора под расписку.
- А вы помаленьку, не торопясь отодвигайтесь, а там, бог
милостив, и начальство смилостивится, видя ваше послушание, -
уклончиво советовал им блюститель градоустройства.
Злосчастные пристройки после всевозможных проволочек, связанных и
со штрафами и со взятками, постепенно отодвигались с уличной линии. В
посадах Иркутска, с бедными насельщиками, дело подвигалось успешнее -
воля начальства здесь осуществлялась более решительными мерами:
штрафов тут с медлительных владельцев не брали, а прямо тащили в
холодную на высидку. Зато в центре города потеки разной дряни по
канавкам, проложенным дворниками, продолжали нарушать благоустройство
иркутских улиц.
Начало этой нелепой "нужной", как окрестили ее иркутяне, войне
положил долетевший до генерал-губернатора из Петербурга слух о
предстоящем путешествии наследника-цесаревича или даже самой
государыни-матушки на восток для ознакомления на месте с интересами
необъятной империи. Не делай Якобий из этого государственного секрета
и объяви об ожидающей Иркутск высокой чести, жители на месте "нужных"
строений возвели бы по фасаду своих усадеб греческие портики и
китайские беседки - такие же, какими были украшены берега Днепра
Потемкиным во время путешествия Екатерины Алексеевны по Украине.
Якобия в Иркутске не любили еще и за то, что он, высказывая свои
воинственные замыслы против Китая, противодействовал возобновлению в
Кяхте русско-китайской торговли, к которой население Иркутска, от
больших до малых людей, давно уже приспособилось всем своим
экономическим укладом.
Начальник прикрывающей Кяхту Троицкосавской крепостцы и
блюститель кяхтинского торга с русской стороны майор Перфентьев,
старый служака из сибирских солдат, набрался смелости оспаривать
потребованную Якобием огромную сумму "интереса" в торговле России с
Китаем. Поддержанные Перфентьевым, русские купцы осмелели и сказали:
"Таких денег нам не поднять". Тогда Якобий, сочтя вопросы своего
личного благосостояния делом все же "не казенным", настаивать на
взятке не стал, а принялся бомбардировать Петербург своими донесениями
о подготовке Китая к войне с Россией: "Из Индии уже и слоны приведены
и под Кяхтой спрятаны".
Внимание царицы было поглощено Ближним Востоком и Польшей, -
здесь пролегала кратчайшая и легкая дорога к обмену хлеба на новинки и
моды культурных народов Запада.
- Какая там война с Китаем!.. Дуроломит Якобий! - отмахнулись в
Петербурге, но на всякий случай послали инструкцию: усилить гарнизон
Троицкосавской крепостцы батальоном солдат и двумя сотнями из
уральских - после Пугачева - ссыльных казаков.
Получив это неожиданное распоряжение, правитель канцелярии
Селиванов удивился - "с чего бы сыр-бор загорелся?" Но вскоре разведал
дело, съездил под каким-то предлогом в Кяхту, убедил Перфентьева
написать в Петербург об истинной подоплеке донесений Якобия "о
готовящемся к войне Китае" и сам одновременно отправил письмо в Москву
семейству Соймоновых о "немецкой механике" своего патрона. Часы
пребывания Якобия у власти были сочтены...
- На наших даяниях немец не только живет, но и музыку содержит, и
нас же еще по миру пустить собирается, - возмущались иркутяне, ища
способов свалить чужеземца-сатрапа. - Музыку, твердит, люблю, а
музыкантов своих побираться посылает...
Генерал-поручик Якобий, немецкий ландскнехт, появился в России в
бироновские времена. Для поправки расстроенного состояния он на склоне
лет выхлопотал себе назначение в Иркутск. Привезенный губернатором
оркестр из сорока крепостных музыкантов стал для него воспоминанием о
бироновском раздолье, пользуясь которым он присваивал себе имущество
множества загнанных в Сибирь раскольников и людей более высокого
звания.
Якобиевские служители Эвтерпы* и впрямь бродили по Иркутску
голодные, в поношенных долгополых казакинах, с вышитой на груди
эмблемой многотрудного искусства - желтой флейтой. (* Одна из богинь
греческой мифологии, покровительница музыки и элегической поэзии;
атрибутом ее была флейта.)
- Исполняйте "Stabat mater"* великого Перголезе, и она вас всегда
накормит! - напутствовал своих выучеников якобиевский капельмейстер
синьор Реббиа, отпуская их тайком от хозяина "играть перед кем ни
придется". - А деньги потом пополам... (* "Страдание матери",
патетическая песня скорби.)
На кормление синьор Реббиа жаловаться не мог - как иностранец и
маэстро, он пользовался правом кушать на нижнем конце губернаторского
стола, но в деньгах всегда нуждался; генерал-поручик забывал платить
ему жалованье, так же как крепостным музыкантам выдавать месячину.
После нескольких крупных скандалов на почве увлечения купеческих
дочек генеральскими музыкантами, среди которых было немало молодых к
талантливых людей, пред якобиевскими скрипками и флейтами закрылись
двери богатых иркутских домов. В кабаках посадов и знаменитых
пригородных "хмельниках" по берегу Ангары, где приходилось теперь
музыкантам играть перед простонародием, патетическую "Stabat mater"
слушали внимательно и серьезно, после чего кидали в брошенную на пол
шапку медные пятаки.
Но домой музыканты возвращались с пустыми карманами и пьяные.
Синьор Реббиа сердился и грозил не пускать их больше в город.
- Сарынь на кичку! Не иначе, братцы! Придется по купеческим
амбарам пошарить, чтобы дракона нашего Репья ублаготворить, - подал
мысль Яшка Цыганенок - лучшая скрипка оркестра.
Для этой цели облюбовали прежде всего амбары Шелихова,
славившиеся в Иркутске вывезенными из заморских стран богатствами.
Много дней похаживали вокруг да около шелиховских строений,
высматривая и набираясь храбрости. И как раз через два дня после
размолвки морехода с компанионами сторожа усадьбы приволокли к
Шелихову рано утром нескольких изрядно побитых музыкантов губернатора.
Их поймали с поличным в ночной час, когда они подкапывались под стены
кладовой, заваленной мехами.
Григорий Иванович сидел за столом в гостевой трапезной, самой
большой комнате дома, пестро украшенной заморскими привозными
диковинками, и хлебал наваристые щи с кашей, заправляясь, как он
говорил, на дневную вахту - рабочий день от зари до зари, а то и до
полуночи, если дня не хватало. Ел он по усвоенной в странствованиях
привычке много, но не часто - два раза, а то и раз в день. "Неохота за
столом жизнь проедать, - примирительно отводил он упреки Натальи
Алексеевны, стремившейся вкусными блюдами - ему она всегда готовила
сама - удержать его за столом подольше.
- Тятенька, людей, что по городу с дудками ходят, амбарные
приволокли, - ворвались в комнату дочери Шелихова Аненька и Катенька.
- Страсть смотреть какие - битые, в грязище вывалянные, а в руках
скрипицы держат и дудки такие же, как на груди нашиты, только
черные... У одного, чернявый и красивый собой, под глазом синячище...
Ух, просто жаль его! - с огорчением вырвалось у старшей Аненьки. - Ты
прикажи их не бить и отпустить.
- Что приключилось? Кого привели? С дудками, говоришь? Ф-фу, вот
не было печали, так черти накачали! - обеспокоено оторвался Шелихов от
щей. - Ты не егозись, Анка, что битые... А кого же бить-то, как не
шпыней? Скажите там, чтоб пред меня доставили, и сами... бр-рысь
отсюда!
- Тятя, ты скажи только, чтоб их здесь не били, не надо! -
настойчиво кинула старшая - Аннушка, уносясь передать распоряжение
Григория Ивановича. - Маменька... - просительно взглянула она, исчезая
в дверях, на Наталью Алексеевну.
- Ладно, хлебом-солью встретим, - усмешливо мотнула головой
Наталья Алексеевна. - В тебя, Гришата, дочки - не терпят изгальства
над людьми... Да ты ешь, хлебай щи-то, губернатору таких не едать!
- Нескладное дело получилось, а может, добрый случай, -
неопределенно и недовольно пробурчал Шелихов. - Сыт по горло,
Наташенька, хочу и на закуску взглянуть... Входите, входите, тащите
рыбешек! - крикнул он, услыхав за дверями голоса людей и сердитые
окрики на них амбарной стражи.
- В полицию отправить или запросто в шею накласть и за ворота
выбить? - косясь на хозяина, спрашивали сторожа, возбужденные
сопротивлением незадачливых воров.
- С полицией хлопот не оберешься, - в раздумье сказал Шелихов,
оглядывая оборванных, измазанных глиной музыкантов, бережно
прижимавших к груди чудом уцелевшие в пылу драки флейты, фаготы и
скрипки. - Губернаторские молодчики! Хороши!.. За свое, вишь, как
держатся, а на чужое зарятся! - усмехнулся Григорий Иванович.
- Еще бы! - с горечью, но смело отозвался Цыганенок. - Разбей мне
ваши мужики эту штучку - кремонская, Аматия, ей и впрямь цены нет, -
генерал с моих костей мясо спустит! Инструментами-то он больше, чем
нами, хвалится. А так как мы вот два дня уже не жравши, то тут хоть
куда полезешь!..
Шелихов посмотрел на него и встал из-за стола.
- Ладно! Я сам обормотов генералу доставлю, - сказал он. В голове
морехода мелькнула неясная мысль обернуть этот нечаянный случай в свою
пользу. - А пока сведите в людскую да накормите хорошенько... за
сбережение генеральского добра... - снова усмехнулся он.
- И впрямь, господин купец, по-людски рассудили, - повеселел
Цыганенок. - Не выдержать нам порки генеральской, ежели щец не
похлебаем и кашей пуза не набьем... Эх, и сыграем же и спляшем мы на
последях, как под кнут ложиться! - подмигнул он попавшим в беду
товарищам.
- Иди уж, иди, набивай брюхо, - просипел сторож, беря его за
рукав. - Гляди только, чтоб не лопнуло, как придется ответ держать.
Дочери Шелихова пробрались снова в комнату и, безмолвно
притаившись за спинами людей, с любопытством разглядывали
губернаторских музыкантов, о проделках которых по городу носились
зазорные слухи.
Анюта с застывшей в глазах слезкой огорчения, сожалея,
вглядывалась в изуродованное подглазным синяком красивое и смелое лицо
Цыганенка. Смешливая Катенька, взглянув на скособоченный рот избитого
музыканта, подмигивавшего ей, не выдержала и прыснула от смеха.
- Убирайтесь отсюда! - крикнул Григорий Иванович, услышав их
горошком просыпавшийся смех. - Взаперти держать буду неслухьяных!..
Амбарные сторожа поняли разгневанный выкрик хозяина как поощрение
к тумакам. С поспешной ретивостью, обозленные недавним сопротивлением
задержанных при подкопе амбара, они мгновенно вытолкали музыкантов за
двери комнаты, еще мгновение - и на крутой лесенке, спускавшейся в
людскую, послышались приглушенные голоса сторожей и грохот тел,
скатывавшихся по ступенькам лестницы.
Шелихов расхохотался, но, заметив недовольное и недоумевающее
лицо Натальи Алексеевны, оборвал смех и неспокойно заходил из угла в
угол по комнате, поглядывая на жену как бы в ожидании помощи.
А спустя небольшое время из людской в хозяйские комнаты долетели
печальные звуки скрипки Яшки Цыганенка. Счастливая догадка подсказала
Цыганенку вдохновенную импровизацию на голос любимой песни хозяина
амбаров, совпадавшую с собственным предчувствием злополучного
музыканта об ожидающей его с товарищами судьбе.
Не шуми, мати зеленая дубравушка,
Не мешай мне, добру молодцу, думу думати,
Как заутра мне во допрос идти
Перед грозного судью - самого царя.
. . . . . . . . .
Исполать тебе, детинушка, крестьянский сын,
Что умел ты воровать, умел ответ держать,
Я за то тебя, детинушка, пожалую
Среди города хоромами высокими,
Что двумя ли столбами с перекладиной.
Шелихов вздрогнул, посмотрел на Наталью Алексеевну. Та тоже
слушала и молчала, сидя за столом напротив. По лицу ее бежала тень
печали. Григорий Иванович не выдержал, сказал:
- Уж и сам не придумаю, как с варнаками быть!.. Спустись в
людскую, Наташенька, скажи, сыграли бы чего повеселее...
Наталья Алексеевна вышла и надолго задержалась в замолкшей
людской, а чуть вернулась, из-под клети понеслись веселые голоса и
топот ног в пляске под ухарский напев ходовой варнацкой несни:
Собралося нас, усов,
Полна хата молодцов...
Много!
Ай да усы, ай да усы,
Усы, усы, усы, развалисты усы!
Нам хозяин побожился:
"Ни копейки денег нет!"
Врет он!
Ай да усы, ай да усы...
Впереди сидит усище,
Атаманище.
Вот он!
Ай да усы, ай да усы...
К нам хозяин идет,
Выкупной полштоф несет -
выпьем!
Ай да усы, ай да усы,
Усы, усы, усы, развалисты усы!
- Ну и усы! - захохотал мореход. - Пошли им, хозяюшка, водки.
Пускай хлебнут, оглодки бессчастные, перед...
- ...прощением! - решительно закончила Наталья Алексеевна.
- Каким таким прощением? - вопросительно посмотрел Шелихов на
жену. - Нет их вины передо мною, может, я перед ними виноватым буду,
да ничего не поделаешь, уж больно-то оказия подходящая...
И тут же, волнуясь и спеша, Григорий Иванович изложил Наталье
Алексеевне возникший в его голове рискованный по своим последствиям
план: отпустить музыкантов, а их скрипки и флейты доставить
губернатору самолично, чтобы снискать этим его расположение, передать
давно заготовленную записку о плавании в Америку и попросить о
поддержке в споре с компанионами.
- "Где подобрал мои скрипки, при каком таком случае?" - спросит
тебя губернатор, - трезво подошла к такой нелепой мысли мужа Наталья
Алексеевна. - Якобий-то знает, кому какая скрипица выдана, и начнет
пороть...
- А мне на поротом гузне не сидеть, - вяло, больше из упрямства,
отстаивал Шелихов свою затею.
- Нет, не годится... Подумай-ка, на что ты сядешь, сам ежели, не
дай бог, под кнут угодишь... Давно ли славного морехода и первой
гильдии купца Бечевина тут же в Иркутске губернатор Трескин в тюрьму
посадил да и до смерти забил?..
Шелихов и сам понимал, что придуманный им способ снискать
расположение генерал-губернатора для своих мореходческих интересов
сомнителен, а для попавших в его руки несчастных музыкантов слишком
жесток. В годы былых скитаний Шелихов не раз вынуждался добывать себе
кусок хлеба воровством, и об этом он никогда не забывал. "Но ежели я
упущу такой случай завоевать на свою сторону губернатора - все
пропало. А случай, - терялся в размышлениях Шелихов, - есть случай,
его за деньги не купишь".
- Постой! Нашел, думается, дорожку, Наташенька, - оживился он. -
Только миром с людьми эту дорожку обговорить надобно... В точку все и
выйдет! Зови оглодков сюда, Наташенька, всех до одного!..
С таким лицом Григорий Иванович - Наталья Алексеевна навсегда
запомнила это - выходил на просторы океана из лабиринта узких проливов
и проходов Алеутских островов.
- Что с людьми в согласии надумаешь, на то и я согласна, -
повеселела и Наталья Алексеевна, направляясь звать арестованных
музыкантов к хозяину.
Шелихов с нарочитой суровостью оглядывал людей, робко входивших в
комнату. Задержав взгляд на бледном лице Яшки Цыганенка, сказал:
- Вижу, вы доподлинные усы и на ус сумеете намотать мою сказку...
Шли вы, значит, через Хмельники приангарской дороженькой. Для чего
попали в худое место - не знаю и знать не желаю. Только шли вы и шли,
и напали на вас лихие люди. Ну, как водится, обшарили, денег не нашли
- отобрали скрипицы и жалейки ваши, как вы ни плакались... Запомнили?
- Все запомнили! - не смущаясь непонятной поначалу речью хозяина,
бодро ответил Яшка Цыганенок, в надежде, что конец ее несет избавленье
от кнута на кобыле.
- Нет, не все! Еще тверже запомните, - продолжал Шелихов, что
послал вам навстречу Исус милостивый купца. Скажем, это был я с
людьми, кои вам под моим амбаром в холку наклали. Вы ко мне с криком:
выручай, мол, лихие люди забрали губернаторские скрипицы и нас
обидели... Ну, я пограбленное у шпыней отобрал, а вам по шеям дал,
чтоб поскорей домой бегли и в Хмельниках забавы себе не искали...
- А скрипки? - тоскливо спросил Цыганенок.
- Скрипки у купца остались. Купцу к его превосходительству за
всякую цену попасть надобно, а для чего - не вашего ума это дело. Вот
я к его превосходительству со скрипицами и доберусь, и музыки ваши,
как обещался, в целости его превосходительству доставлю... Уразумели,
к чему сказка клонится?
- Ежели иначе нельзя, и на том спасибо! - криво усмехнулся
отчаянный Яшка, соображая, не удастся ли вытянуть еще какое-нибудь
послабление из купеческого усердия выслужиться перед губернатором.
Яшка, конечно, не мог знать, как много интересов было связано у
Шелихова с надеждой стяжать своей "сказкой" благосклонность Якобия, не
желавшего допускать перед свои очи никого из иркутян, пока не
закончится "нужная" война.
- Чем недоволен? - хмуро спросил Шелихов. - Али тем, что за амбар
кнута отведать избавляю?
- За самовольную прогулку в Хмельники березовой каши тоже
наглотаемся, горькая она! - чуть слышно проронил Цыганенок под
сердитые окрики товарищей, довольных уже и тем, что хозяин не
вспоминал воровского дела под амбаром.
- Розги? Это еще дешево отделаешься, розгами вас, поди, каждый
день за музыку дерут... Я не принуждаю, сами выбирайте: сказку о
Хмельниках али правду про подкоп в амбаре?..
Шелихов был искренен в желании не допустить злополучных
музыкантов до тяжелого наказания кнутом, которое при бешеном нраве
Якобия для многих могло бы закончиться смертью.
Отводя от них неизбежное тяжелое наказание за покушение на
купеческую собственность, Шелихов тем более считал себя вправе
использовать их злое намерение как ступеньку, чтобы войти в
расположение губернатора и защитить эту самую собственность от
покушений более сильных грабителей. А розги - розог он и сам отведал
немало на заре своей юности. В то жестокое и грубое время кнутобойства
в растяжку на кобыле, вырывания ноздрей и палочного битья с прогоном
сквозь строй розги казались такой легкой мерой наказания, что их и в
расчет не принимали в серьезных случаях жизни.
Шелихов не счел нужным разъяснять преподанную "оглодкам"
философию розог, но музыканты и так все поняли без дальних слов и
повалились мореходу в ноги.
- Награди тебя господь за добродетель твою, господин купец.
Пошли, всемилостивый, здоровьица хозяйке и детушкам твоим, а я век за
тебя бога молить буду! - лепетал, глотая слезы, сухой и сморщенный
фаготист Еремка. Липкая тошнота и теперь подступала к его горлу при
одной только мысли об ожидавшем их кнуте.
- Ну-ну, идите, усы оборванные, да опять о чей-нибудь амбар не
зацепитесь. Поспешайте, предупредите Репье свое, начальника вашего,
чтобы умел ответ-то держать, когда я скрипицы его превосходительству
представлю... Поспешайте, а я следом за вами прибуду!..
5
Когда Шелихов с кремонской скрипкой в руках - остальные
инструменты он оставил за дверью - вошел в полутемную залу
губернаторского дома, он не сразу разглядел в наполнявших его
сумерках, где сидело неприступное иркутское божество.
Якобий, этот высохший до подобия египетской мумии человек,
обряженный в розовый камзол старомодного покроя, сидел в глубоком
кресле спиной к двери. Ноги старика в тупых туфлях, с перламутровыми
пряжками, лежали на решетке камина. Тут же за креслом стоял и Реббиа.
В выцветших, тусклых глазах губернатора блеснула искра любопытства и
удивления, когда он увидел в руках Шелихова прекрасную скрипку.
- Эй, кто пропустил ко мне этого человека? - крикнул Якобий и, не
ожидая ответа, сказал капельмейстеру: - Реббиа, погляди на скрипку, не
кажется ли тебе, что она сходственна...
- Какой у вас глаз, eccelenze,* кто бы, кроме вас, мог это
увидеть, не взяв скрипки в руки, - мгновенно отозвался Реббиа. -
Это... это наша, Niccolo Amati... Достойнейший коммерсант поистине
чудом спас ее... (* Ваше превосходительство.)
Трепещущий синьор Реббиа повторил изумленному генерал-губернатору
сказку о спасении скрипки в Хмельниках. Злополучные музыканты,
отпущенные домой без инструментов часа за два до визита Шелихова к
губернатору, вынуждены были предпочесть вымысел о приключении в
Хмельниках правде о подкопе под амбар: легче выбрать розги, чем лечь
под кнут. Таким образом, маэстро Реббиа уже был предварен о приходе
Шелихова.
Ужаснувшись одной только мысли, чем грозила бы ему в глубинах
Сибири при беспредельной власти и самодурстве Якобия гибель
драгоценной скрипки, синьор Реббиа сразу сделал вид, что поверил
музыкантам. Он знал, что они провели ночь вне дома, все походило на
правду - и потому почти без сопротивления принял желание Шелихова
самолично вернуть скрипку владельцу оркестра, потаенно проведя его в
залу, где Якобий имел привычку после обеда дремать у камина.
В пылу уже собственной самозащиты синьор Реббиа, на котором
лежала обязанность не только обучения музыке, но и наказания
крепостных скрипачей и флейтистов за проступки, заврался и неожиданно
для самого себя облегчил их участь.
- Я приказал дать им по пятьдесят розог, - заключил свой путаный
рассказ Реббиа. - А этому zingarello...* Яшке, все сто, чтобы знал,
что violino Amati нельзя выносить из дому! (* Цыганенку.)
На самом деле маэстро в этот раз был так напуган возможностью
раскрытия существовавшего между ним и музыкантами сговора, что ему и в
голову не приходило розгами от себя довести до отчаяния эти даже в
своем бесправии страшные и непонятные души.
- Мало!.. Мирволишь негодникам... Добавь от меня всем еще по
пятьдесят, Яшке - сто! - исправил Якобий, как заботливый хозяин, не
понравившуюся ему "снисходительность" Реббиа. - Та-ак... - продолжал
он, - виновные наказаны, достойный заслуживает награды... Проводи,
Реббиа, купца в канцелярию, прикажи выдать ему... сто рублей за...
за... - Якобий затруднился выдумать предлог расходования казенных
денег. - Они сами придумают за что!..
- Ваше превосходительство... - опешил Шелихов от такого
неожиданного и смехотворного оборота губернаторской аудиенции.
Розги, под которые он подвел людей, его не смущали. Разве не хуже
было бы, если бы он их, пойманных с поличным под амбаром, доставил со
всеми этими скрипицами и жалейками в полицию? За воровское дело,
кладущее пятно на его имя, генерал бы их кнутом ободрал. Розги - это
поблажка, за нее благодарить должны. Не об этом тревожился Шелихов: в
придуманной им хитрой и тонкой игре он вдруг почувствовал себя
пострадавшей стороной.
Денежная подачка сразу обескуражила Шелихова. Он впервые так
явственно ощутил, сколько же вельможного равнодушия, тупости и
пренебрежения предстоит ему преодолеть, чтобы довести до сознания
сильных мира все значение его открытий, выводящих родину на просторы
Тихого океана. "Ничего Якобия своей волей для Америки не сделает, -
подумал Шелихов, - разве что с Петербургом переписку затеет - и на nом
спасибо скажешь... Надо только узелок ему в памяти завязать".
- Ваше высокопревосходительство, - награждая губернатора более
высоким титулованием, продолжал Шелихов уже только ради того, чтобы
завязать хотя бы этот узелок в губернаторской памяти, - за что меня
деньгами обижаете? Скрипку я отбил, знаючи, как вы благородными
инструментами дорожите и в ограждение имени вашего от напрасного
зубоскальства купцов-пересмешников... вроде Голикова, Лебедева и иных
прочих... Довольно и того, что они "нужную" войну придумали! -
запустил Григорий Иванович отравленную стрелу в своих противников.
- Гм... - буркнул Якобий, дав понять этим Шелихову, что стрела
засела в губернаторской памяти. - Что ж, и до сих пор упорствуют,
дураки?
- И другим дуракам пример подают! - в тон подсказал Шелихов. - Да
и людей, выполнивших приказание вашего превосходительства, чем только
не донимают... к примеру, и мне туго от них приходится - кабальным
договором задавили...
- Обратись в совестный суд. Я дам указание, - совсем уж
благосклонно отозвался Якобий. - Я не допущу несправедливости.
- Не оставьте, ваше превосходительство, милостивым вниманием.
Стократ за скрипицу отблагодаренным сочту себя и... - Шелихов
запнулся, подумав, не слишком ли много удачи он ждет от такого
счастливого поворота затянувшейся аудиенции, но тут же решил: раз с
мели сошел - плыть до конца. - И донесение разрешите представить о
плавании моем и открытии Славороссии...
- Какой такой Славороссии? Не надо... Биллингс каждый год делает
открытия, а начнут в архивах копаться, открытия его столетнюю давность
имеют: Дежнев прошел, Стадухин сидел, Шалауров видел, Левашев и
Креницын описали. Не сочтешь колумбов российских, кои в Великом океане
земель неведомых искали! Где ты свою Славороссию нашел?
- Виноват, ваше превосходительство, обмолвился... Промеж домашних
своих так называю я открытые мной и в подданство державе нашей
приведенные американские Российской империи новые владения.
Необыкновенное заявление купца, сделанное голосом крепким и
уверенным, показалось Якобию дерзким. Благосклонность его начала
убывать. Якобий смутно припоминал, что правитель губернской канцелярии
Селивонов, делец и умница, пытался занять его время выдумкой о
каком-то промышленнике, который в поисках морских животных наскочил на
неведомую землю и нахально назвал ее Америкой. А кому не известно, что
Америка триста лет назад открыта Колумбом. Уж не этот ли самый
враль...
- Ты чем торгуешь и как тебя звать-то? - спросил Якобий,
спохватившись, что он совершенно не представляет себе, какая птица
стоит перед ним.
- Чем придется, ваше превосходительство, а имя мне Григорий
Иванов, сын Шелихов...
- Что же тебя, Григорий Иванов, от лабазов оторвало и в море на
этакое открытие бросило?
- Вечно достойной памяти первого императора Петра Великого ковш с
гербами золочеными, жалованный деду моему Григорию Лукичу,
Белгородской засеки затинному стрельцу, за заслуги государственные.
Дед холсты домотканые лучшей доброты на окрыление Азовской флотилии
поставлял. Служба отечеству бесчиновных предков моих и меня возбудила
быть подражателем предкам своим, показать отечеству мое усердие...
В словах и голосе Шелихова ухо Якобия уловило предостережение
против пренебрежительного отношения к сделанным заявлениям. В старом
авантюристе, не раз в поисках счастья менявшем своих хозяев, иногда
просыпалось желание натянуть на себя лохмотья рыцарских чувств.
Якобий покусал губы, насупился.
- Похвально честью предков дорожить. Однако я устал с тобой
разговорившись, - прошамкал он, давая понять, что аудиенция кончилась.
- Ступай, милый человек. Завтра явись к правителю дел моих Селивонову,
расскажи ему про дела свои и про эту... эх, забыл! И в каких святцах
землице своей человек имя откопал? - уже недовольно бурчал Якобий,
возвращаясь к прерванной дремоте. - Селивон... доложит...
- Не дерзаю более трудить особу вашего высокопревосходительства!
- откланялся Шелихов, снова преувеличительно титулуя губернатора, и
сунул при выходе в руку Реббиа приличную по номиналу бледноро-зовую
ассигнацию. - С людьми полегче, господин Репья. Мне, право, совестно,
что я их коробочкой этой под розги подвел...
- Коробочка носит имя Амати! - развел руками Реббиа. - Не
извольте беспокоиться, господин Шелихов, посеку... милосердно, без
заноз встанут! - предупредительно распахнул маэстро дверь перед
мореходом.
Глава четвертая
1
Правитель дел иркутского и колыванского генерал-губернатора
Михаил Иванович Селивонов, фактический хозяин территории,
превосходившей по крайней мере вдвое любое из западноевропейских
государств, встретил купца-морехода приветливо и выжидательно.
- Шелихов, Григорий Иванов, рыльской купец и морских Восточного
океана вояжиров компанион, - отрекомендовался Шелихов. В официальных
встречах и документах он всегда держался этого сложного и пространного
звания. Оно не только указывало на происхождение купца, но и заключало
тайное намерение морехода поставить себя этим под покровительство
чудотворной иконы Рыльской божьей матери.
- Аа-а! Слыхивал о таком и давно ждал случая познакомиться, чтобы
от самого проведать о прохождении Восточного океана, яко Моисей по дну
Красного моря пешеходяща! Чем, ваше... - запнулся Селивонов, не желая
сказать обычное, купеческому званию приличествующее слово
"степенство", - чем, ваше здоровье, - улыбнулся он, - могу быть
полезен мореплавателю в канцелярии игемона?
Сказал это Селивонов добродушно, даже дружески, как бы приглашая
посетителя к откровенности и доверию.
Селивонов был известен как пламенный патриот родины и золотого,
по его выражению, дна этой родины - Сибири. По страстной привязанности
к своему неустроенному краю, столь нуждающемуся в любящих его людях,
Селивонов отказался покинуть Сибирь, когда его благодетель и учитель,
предшественник Якобия на посту иркутского губернатора, выдающийся
русский географ Федор Иванович Соймонов был вытребован Екатериной II в
столицу сенатором и советчиком по сибирским делам.
- Здесь, на месте, я буду полезнее вашему превосходительству.
Во-время донесу и справку без лицеприятия подам, - твердо отклонил
Селивонов настояния своего благодетеля, целуя руку девяностолетнего
старца, которого выехал провожать до перевала через Уральский хребет.
Селивонов дослужился до немаловажного в Сибири чина статского
советника. При Соймонове Селивонов, в интересах родного края, переехал
из Тобольска в Иркутск и продолжал здесь службу "под Якобием". Якобия
он считал самодуром и знал, что тот давно уже окостенел в
воспоминаниях о своей молодости при дворе Анны Ивановны. Блеску этого
двора Якобий способствовал как собственным "итальянским" оркестром из
русских крепостных, так и ревностным исполнением должности
церемониймейстера в тех грубых и немецки безвкусных празднествах и
развлечениях, которым предавались царица и ее фаворит Бирон. Якобий,
избавившись при Селивонове от непосильного для себя труда вникать в
беспокойные дела огромного края, так уверился в великом уме и
преданности своего правителя дел, что подписывал подаваемые
Селивоновым бумаги не читая. Капризничал редко и только в тех случаях,
если его "отрывали от дела". А дело у Якобия было одно-единственное -
репетиции оркестра, когда он, держа смычок деревянными пальцами,
пиликал на скрипке, пытаясь под льстивые восклицания вертевшегося
около него маэстро Реббиа передать музыкантам воздушную мягкость особо
нравившейся фиоритуры.* (* Сложные орнаментальные украшения мелодии,
обязательные в музыке XVIII века)
- Чем же я, Григорий Иванович, в нужде твоей пособить могу? -
спросил Селивонов, выслушав с интересом пространный рассказ Шелихова и
о плавании в Америку, и о вывезенном оттуда богатстве, и о ссоре при
дележе промысла с компанионами. Мореход не преминул расписать и
перспективы, раскрывавшиеся перед Россией и в особенности Сибирью.
- Приморской страной станет наша Сибирь, над самым большим морем
вселенной! - убежденно заключил Шелихов свой рассказ.
- Исполать, ваше здоровье! Тогда и ты к королям в кумовья
влезешь, голой рукой тебя не возьмешь, - усмешливо отозвался
Селивонов. - Выкладывай до конца начистоту, ко мне за какой,
надобностью пришел, Григорий Иванович?
- Токмо до престола с обидою моей помогите дойти, псов
компанионов моих уймите... Мне срока не осталось: как вскроется Лена,
беспременно, пока я делу хозяин, в Охотске должен быть - "Святителей"
за море с припасами вырядить, чтоб людей, на Кыхтаке мной оставленных,
от гибели избавить, а там... там видно будет, - сказал Шелихов и
поставил на стол изрядный пакет, завернутый в кожу и перевязанный
бечевой.
- Это что? Зачем поспешаешь? - нахмурился Селивонов, думая, что
Шелихов, по купеческому обыкновению, подносит ему авансом "посулы",
общепринятые в сношениях деловых людей с властью.
- Единственное достояние, коему я хозяин, чем должен любезному
моему отечеству и чего никогда сполна оному заплатить не могу... Здесь
все, Михаил Иванович! - перевел дух Шелихов, укоряя себя за то, что по
совету Натальи Алексеевны, встречавшей Селивонова в доме деда, пришел
к большому чиновнику с пустыми руками. - Вот все, что я приобрел в сем
путешествии, какие замечания учинил и сделал распоряжения...
Суровость с лица Селивонова сошла, он внимательно посмотрел на
смущенного морехода и с интересом начал разбирать пачку документов,
читая вслух:
- "Журнал плавания"... "Карта плавания"... "План островам"...
"План крепостям"... "Наставление по отбытии моем за общей нуждой в
Охотский порт оставленному со властью хозяина над всеми трех судов
компании нашей российскими людьми главному правителю Константину
Алексеевичу Самойлову"... "Записка, какого роду план быть должен в
рассуждении торговли с англичанами"... - Тут правитель канцелярии
тонко усмехнулся: - Здорово вонзил: "дабы других наций подданные не
могли входить в пользы, отечеству нашему принадлежащие"! Умно делаешь,
Григорий Иванович, что писанием многотрудным не поленился первородство
наше на земле неведомой закрепить. Непреложное свидетельство трудов и
доблести российской потомству оставляешь! - крякнул Селивонов. - На
неделю чтения хватит, чтобы вникнуть...
- Мои труды довольно вознаграждены будут, когда из сего может
последовать польза обществу! - скромно отозвался Шелихов, не без
задних мыслей приняв такое полное и лестное признание своих
мореходческих заслуг. Он понимал, что это первая и важнейшая ступень к
силе, славе и богатству.
- Добро, добро! Разберусь, - заключил Селивонов. - Даю тебе
роздых, чтобы "Святителей" твоих поскорее отправить в Америку для ради
спасения пребывающих там русских людей. Ну, а для спокойствия в твоих
делах, дабы компанионы тебя без тебя не женили на пустой суме, -
проговорил он с усмешкой, но внушительно, - подай сей же час прошение
совестному судье иркутскому Петру Яковличу Резанову. Проси разобрать
твое дело человеколюбиво и с отвращением от угнетения. До решения же
на амбары с промыслом печати наложим... Распоряжение на это от имени
его превосходительства я изготовлю. Будешь впредь советов моих
держаться - в Петербург тебя отправлю и в люди выведу... До
свиданьица, ваше здоровье!
Григорий Иванович не чувствовал под ногами земли, когда
возвращался домой. В мыслях его была Наталья Алексеевна, ее сияющие
радостью глаза, с которыми она будет слушать его рассказ о торжестве,
доставленном ему забавной выдумкой о спасенных скрипках
самодура-губернатора. "Кто умен, все угодья в нем", - самодовольно
думал Шелихов о себе, оправдывая поступок, вызвавший насмешки Натальи
Алексеевны. Неприятны же мысли о наказании, понесенном злополучными
музыкантами, как бы оплатившими своими спинами вмешательство в его
дело Селивонова, смягчались сомнительным утешением горькой народной
мудрости: не за то Сеньку бьют, что краюху съел, а за то, что укрыть
воровства не сумел.
Печати совестного суда, наложенные на амбары по красноречивому
прошению Шелихова о пересмотре кабального договора, испугали Голикова
и Лебедева. В этом они усмотрели прежде всего утрату расположения
властей к себе, а стало быть, и к своей дальнейшей откупной и торговой
деятельности. Селивонов в подписанном губернатором распоряжении
обстоятельно указал на многочисленные нарушения, допущенные
компанионами в оснастке и снаряжении отправленных в плавание судов,
отчего мореходы "в поисках выгод отечеству и прославления имени
российского не токмо достоянием, но и животом своим поплатились".
- Мошенник Гришка под сильную руку встал, того и гляди как бы
вовсе по миру не пустил! - возмутился Голиков и первым пошел на
уступки, вспомнив, как его дядюшка, Иван Иванович Голиков, курский
купец, занимавшийся винными откупами, был осужден за злоупотребления
на ссылку в Сибирь. Помилованный по случаю открытия в С.Петербурге
памятника Петру I, он дал клятву написать историю царствования Петра и
уже выпустил первые 12 томов "Деяний Петра Великого", большое собрание
разных архивных документов, писем и сказов о Петре.
- Это только вообразить себе надо, - говорил Иван Ларионович с
трусливым отвращением, - двунадесять книжищ... бр-р!
Судьба умного и хитрого дядюшки, искупающего былые грехи откупа
таким тяжелым и предосудительным для купца трудом, страшила Ивана
Ларионовича Голикова. Он разошелся с упершимся на своем Лебедевым и
заслал к Шелихову людей для переговоров об условиях как примирения,
так и будущего полюбовного использования американской землицы.
Но Шелихов, поняв, какая выгода проистекает для него из разрыва
между старшими компанионами, не торопился соглашаться и обдумывал план
учреждения компании по примеру известных ему купеческих объединений
Ост-Индской и Голландской компаний. Стихия моря и превратности
плаваний захватили морехода, он добивался не столько увеличения своей
доли в разделе промысла, сколько передачи ему в собственность хотя бы
кораблей, с которыми вышел в плавание. Обладая кораблями, он укрепляет
свою позицию и сохраняет первое место за рулем любой компании в
будущем.
Понимала это и Наталья Алексеевна.
- Кто лебедями белокрылыми владеет, тот и хозяин американской
земле. Не ищи денег, Гришата, требуй корабли. Голиков и Лебедев от них
отступятся легше, чем от денег, - с мужским вкусом и деловым чутьем,
не свойственным купеческим женам, поддерживала она Григория Ивановича.
В начале мая Шелихов с припасами - прядевом на неводы, свинцом,
бисером, с цветными бусами, с чугунной посудой, с комплектом
скупленных ружей и несколькими бочками пороху, достать которые можно
было только в Иркутске, - перебрался в верховье Лены, на Илимские
белки, к солеварням Усть-Кута. Здесь он думал закупить драгоценную на
Кыхтаке и в американской земле соль. А в середине мая, не дождавшись
вестей о вскрытии Лены под Якутском, торопясь в Охотск, чтобы пораньше
отправить корабль в Америку, мореход, не считаясь ни с какими
опасностями путешествия, на неуклюжей шняке, с прямым парусом и двумя
"чердаками" на носу и на корме - укрытием от утренней свежести, -
ринулся к Якутску.
Яркое солнце арктической весны светило урывками, каждые два-три
дня сменяясь снегопадами. Снег выпадал обильными пушистыми хлопьями,
застилая видимость реки мягкой мглой.
Вслед за несущимся в Ледовитое море льдом, вместе с
выкорчеванными половодьем вековыми кедрами и елями шняка чудом
проскочила "щеки" - высокие, отвесно нависшие известковые скалы,
образовывавшие узкие проходы, - пронеслась через грозный порог "Пьяный
бык" под Киренском, раскинувшийся на все русло реки, и снова помчалась
между "щеками" под Витимом и Олекмой. После двух остановок у далеко
отодвинутых весенним половодьем берегов, чтобы залатать пробитое дно и
потрепанные бората, безумная шняка Шелихова причалила к Якутской
пристани.
- Полоумный, прости господи! - встретили морехода якутчане,
высыпавшие на берег в зимних одеждах. - В такую-то пору да на таком-то
судне!..
Но Шелихов только отмахнулся от них.
- Отстаньте, лежебоки!..
В сопровождении ватаги своих гребцов и работных, гогочущих в
предчувствии отдыха и горячих щей в теплой избе, Шелихов направился к
просторному дому Луки Ивановича Шебалина.
Луку Ивановича Шелихов считал в числе немногих своих друзей из
купечества. С ним в компании Шелихов на утлом коче "Святой Павел"
десять лет назад совершил первое свое морское плавание, от Камчатки до
Курильских островов.
2
Под Полярным кругом полноводная Лена начинает капризничать, она
прячет маточное русло в бесчисленных кольцевых протоках, угрожая
пловцу множеством безыменных и именных островов, размеры и очертания
которых после каждого половодья изменяются неузнаваемо. Якутск, или
Ленский острог, - так называли этот городок русские люди, осевшие на
реке Лене в начале семнадцатого столетия, - расположился на холмах
левого берега главной Корабельной протоки.
Ровесник больших городов за океаном - Бостона, Филадельфии,
Нью-Йорка, - Якутск рос медленно и туго. Высокие деревянные стены, а
местами и просто частокол с десятком шатровых башен пушечного боя
окружали четыре-пять сотен деревянных изб. Каждые пять лет Якутск
выгорал наполовину или дотла и заново отстраивался руками "ермацких
детишек", из среды которых вышли отважные русские землепроходцы
семнадцатого века: Семейка Дежнев, Михаил Стадухин, Василий Поярков,
Владимир Атласов. Руки этих людей каждый раз упорно подымали из пепла
городок. Сердца славных удальцов были всегда устремлены на морские
пути, и открыватели неведомых земель проходили из Ледовитого океана в
Тихий, на Камчатку, Курильские острова и северо-западное побережье
Америки.
На весь город было единственное каменное строение - гостиный
двор, с тесными лавками-норами местных и наезжих купцов. С башен
города в ясный морозный день было видно, как, позолоченные солнцем,
выступали на севере безыменные шапки верхоянских предгорий, откуда
жители острога постоянно ждали набегов воинственных чукчей и тундровых
якутов-кочевников.
Через горы отбросов и нечистот, отмечавших границы дворов
беспорядочно разбросанных изб, Шелихов со своей ватагой добрался до
дома купца Шебалина, поставленного в отличие от других домов острога в
два этажа, причем нижний, с подслеповатыми оконцами, затянутыми
оленьим пузырем, едва выглядывал из земли.
У крыльца стояли долгие колымские нарты, а на приколе около нарт
расположилась упряжка - девять крупных псов, свирепость которых
подчеркивали редкие в собачьем роду белые глаза, характерная
особенность лучших на севере ездовых собак колымского помета.
Псы без лая вскочили, ощерились и, сверкая волчьими клыками,
сбились в кучу, как бы предупреждая о том, что прохода в избу, где
сидит их хозяин, нет.
- Вот удача! Знакомые песики, у Луки Иваныча Баранов гостюет, -
обрадовался Шелихов, останавливая своих ватажников, растерянно
искавших глазами вокруг себя кол или палку. - К Александру Андреевичу
белоглазые волки все равно никого в избу не допустят, я-то их знаю...
Эй, хозяева! - крикнул Григорий Иванович.
Выскочившая на крыльцо кортомная девка-якутка ничего не могла
поделать с псами. Они не обращали внимания на ее окрики, пока на
крыльце не появился в сопровождении хозяина дома владелец упряжки
Баранов, сухой и бледный человек среднего роста. В острых глазах его
искрилась веселая насмешка.
- Григорий Иваныч, каким ветром тебя занесло? - приветствовал он
морехода. - Входи, входите, не тронут, - сказал Баранов, бросая
довольный взгляд в сторону мгновенно унявшихся псов. - Лежать,
Добрыня! - прикрикнул он на недоверчиво заворчавшего вожака упряжки.
- Вниз, в трапезную, в трапезную, с дороги, чать, голодны и
холодны, - пропускал мимо себя гостей Лука Иванович Шебалин. - Для
встречи гостя дорогого Александра Андреевича у меня и пельмеши мясные
и рыбные, и гуси-лебеди, и рыбка всякая, а тут бог вдвое радости
послал - Григорий Иваныч, сердечный друг, с добытчиками своими
прибыл... Эй, хозяйка, встречай гостей! - весело суетился Шебалин.
В полуподвальном этаже дома ватажники Шелихова покрестились на
невидимые лики угодников, занимавшие восточный угол трапезной, и
уселись за огромный длинный стол.
- Кушай, пей, гости столичные иркуцкие, да не судите, ежели, на
отшибе живучи, не угодили в чем! - ласковым баском гудел Шебалин,
обходя стол с баклажкой морошковой настойки, не зная, чем еще
потчевать нежданно нагрянувших гостей. - Пой, пляши, дым коромыслом!
На сей земле одночас живем, братцы... Гу-ля-ай! - радостно сиял
захмелевший хозяин.
Шелихов был необычайно рад встрече с Барановым, купцом-кочевником
исконного русского типа. Следуя своей страсти к передвижению и новым
дорогам, Баранов заложил несколько факторий среди отдаленнейших
народцев Сибири - на Чукотском полуострове и ниже - на берегах
своевольной в горах реки Анадырь. В давних разъездах по Чукотке и
Камчатке Шелихов убедился, каким уважением и доверием пользуется имя
Баранова.
Несколько лет назад Баранов в компании с немцем Лаксманом,
"минералогическим советником кабинета ее величества", основал в
Иркутске первый в Сибири по времени стекольный завод. Перед самым
отъездом из Иркутска Шелихов между делом узнал, что Лаксман, ссылаясь
на постоянное отсутствие Баранова и какие-то неупорядоченные между
ними денежные счеты, возбудил в канцелярии генерал-губернатора дело о
передаче ему завода в единоличное ведение.
- Дело решенное, Александр Андреевич, из верных рук знаю! -
сказал Шелихов, отставляя чашку с настойкой. - Заведение твое отдал
немец Якобии немцу Лаксману. Невмоготу нам, русским людям, с немцами
дела вести. Бить мы их бивали и побьем еще, если надрбно будет, а в
коммерции немец нас кругом пальца обведет... Не серчай на меня за
докучную весть, а только через нее господь бог нас одной веревочкой
связал...
- Так уж и связал? - улыбнулся Баранов.
- Связал, крестом клянусь, навек связал! - горячо воскликнул
Шелихов. - Наслал на тебя и связал: такой человек, как ты, Александр
Андреевич, позарез мне в Славороссии нужный...
- Где?..
- В Слав... в Америке, говорю я, нужный! - поправился Шелихов.
- В Аме-ри-ке! - разочарованно протянул Баранов. - Чужая сторона
и уж мне-то вовсе не нужна, а я думал, ты новую землю открыл и зовешь
Славороссией... Это бы подходяще!
- Да оно так и есть, - горячо подхватил мореход и сбивчиво стал
объяснять, что это такая страна, которой еще нет, но которая будет,
если они возьмутся наладить в ней жизнь...
Разгоряченный вином, Шелихов вдруг почувствовал, что,
оказывается, и он-то еще неясно представляет, чем может быть для
России и для него открытая земля. Баранов это понял и примирительно
сказал:
- Ты, однако, Григорий Иваныч, и сам в этом деле до толку не
добрался. Дай срок, сбегаю на свои магазины по чукчам и корякам, тогда
подумаю, как с дельцем твоим быть... Идут слухи, что приказчики мои
водкой среди немаканых зашибать стали, нарушили мой запрет - и вот
разметали пьяные чукчи мои склады. Все добро безденежно растащили. А
тут и Лаксман, говоришь ты, завод присвоил. Выходит, нищим я стал -
яко благ, яко наг, яко мать родила...
- Я за деньгами не постою, - вставил Шелихов. - Деньги... что
деньги - тьфу! Проси, чего хочешь,- не пожалею...
- И по мне не в деньгах порог соглашению, - продолжал Баранов. -
Но на старости лет внаймы идти неохота, по чужой дудке плясать...
- Александр Андреич! - с упреком замотал головой Шелихов. - Ты ли
меня не знаешь?
- С тобой, Григорий Иваныч, верю, не разминемся, а уж купцы,
компанионы твои, иркутские тузы Голиков, Лебедев - бр-рр! Эти мне руки
свяжут...
- Я делу хозяин! - выкрикнул заносчиво Шелихов. - Не они, а я их
свяжу, в мешок посажу и в море брошу!..
- Не хвались, воевода, на рать вставая, хвались с рати
вернувшись! - усмехнулся Баранов и поднялся из-за стола, - сказав: -
Пойду подушку ломать - со светом выезжаю, времени бы не упустить...
Раньше июня, даст бог, до Верхоянска по Яне зимниками добегу, переживу
лето там, а в сентябре, благословясь, на Индигирку, Колыму и дальше к
чукчам в Чукоцкую земельку и к юкагирам на Анадырь тронусь. Версты-то
немереные... Годочка через два-три, если жив останусь, вернусь в
Иркуцк из объезда, тогда, Григорий Иваныч, обо всем договоримся.
Ба...
