Владимир Степанович Григорьев. Григорий Шелихов
страница №3
...м... едим! - соглашался Куч, хотя и не представлял себеобещанного Шелиховым лакомого блюда.
Но тут, как бывает обычно с людьми, преодолевшими множество
предусмотренных препятствий и опасностей, неожиданный случай едва не
превратил триумфальное возвращение морехода домой в похоронное.
В снежных складках предгорий Ушек, сбегавших до самого моря, даже
орлиное зрение Куча не заметило человека, который скрывался в них и с
острым любопытством следил за нартами путешественников. Когда Шелихов
свернул нарты в сторону, где таился человек, тот еще искусней укрылся
в снегу, но собаки встревожились и стали принюхиваться к чужому
запаху.
Куч, по обыкновению своему всегда идти прямо навстречу опасности,
с открытым лицом, соскочил с нарт и провел их вперед, обойдя стороной
остальные нарты и бежавшего вровень с ними Шелихова. Все внимание
каюров в этот момент было обращено на то, чтобы не допустить при
обгоне свалки собак.
- Ох, угодил, собачий сын! - услыхал позади себя Куч вскрик
Шелихова.
Куч обернулся и увидел хозяина бегущим вприпрыжку. Изо всех сил
он пытался остановить собак своей нарты. Куч заметил воткнувшуюся в
бедро Шелихова какую-то длинную черную палку. Свисая, она волочилась и
даже сбивала с ног Шелихова. В то же время взгляд Куча успел уловить
чью-то тень. Тень мелькнула и скрылась за только что пройденным
снежным наметом. "Копье!" - молнией пронеслась в голове индейца
мысль...
- Хой! Стой! - воткнул Куч с такой невероятной силой свой шест
обугленным концом в снег, что свалил с ног всю упряжку и без оглядки
на собак кинулся к подозрительному намету.
Из-за снежного увала грянул выстрел. На голове Куча был лисий
колпак. Пуля вырвала клок лисьей шерсти. Еще мгновение - Куч прыгнул и
сбил с ног выскочившего к нему с ножом в руках рослого желтолицего
человека с расшитым голубой татуировкой лицом.
Несколько минут спустя Куч бросил перед Шелиховым нападающего, со
сломанной рукой, и подобранное в снегу старинное казачье кремневое
ружье.
- Вытащи... ратицу вытащи... мне несподручно... потом спросим,
что за человек и зачем... убить хотел, - сквозь зубы ронял слова
Шелихов, сильно страдая от раневой боли. - Ламут! - кивнул он на
лежащего в снегу человека.
Нападающий, видимо, был очень силен. Копье, брошенное в спину
Шелихова из-за снежного увала на расстоянии в тридцать сажен, уже на
излете попало в бедро и, пробив меховую одежду, глубоко впилось в
мякоть.
Закусив губу, Шелихов терпеливо ждал, пока Куч вытащит
зазубренный наконечник копья, сделанный из рыбьей кости. Куч несколько
раз повернул наконечник в разные стороны и вытащил. Потом по указанию
Шелихова залил рану спиртом и присыпал порохом. Лежа в снегу, пленник
молча и даже с интересом глядел на происходившую операцию. Свою судьбу
он считал, по-видимому, решенной: смерть!
- Зачем убить хотел? - спросил Шелихов, подкрепившись после
окончания операции глотком спирта. - Что худого мы тебе сделали?
- Собак взяли, рыбу взяли, жену взяли, - неохотно ответил ламут.
- Мы? Что ты на нас клепаешь, собачий сын!", Кто взял?
- Казак Алешка...
Шелихов знал, как часто насильничают казаки и служилые сибирские
люди над беззащитным населением Охотского прибрежья, и понял, что он
стал случайной жертвой мести доведенного до отчаяния ламута. Мысли
Шелихова невольно перенеслись к Америке, Там он с неумолимой
строгостью наказывал такие покушения диких на русских, а кто знает, не
были ли они доведены до отчаяния буйными "алешками" из его собственной
ватаги. Припомнил и задумался...
- Зарезать? - вынул Куч сверкающий нож, по-своему поняв
задумчивость и строгое лицо хозяина.
- Нет, отпусти дурака... Ратицей кидаться не будет: руку ты ему
сломал, а ружье, от греха подальше, заберем...
Куч заботливо уложил морехода на нарты и, каюря за двоих, снялся
с места, не задумываясь над дальностью и трудностью пути до неведомого
Охотска.
Зимние муссоны над Охотским морем, неумолимо врывающиеся на
побережье с холодного Верхоянского нагорья, проносясь многодневными
бурями над беззащитной снежной пустыней, делали дорогу в этом краю
почти непроходимой.
За время общения с русскими в уме Куча сложилось понятие об
измерении расстояния числом, но одолеть хитрую науку русских Куч все
же еще не мог: верста - это много, очень много шагов... Верста - это
живое... живая... Летом в путь от восхода до заката солнца по знакомой
местности укладывается много верст, случается - пройдешь пять, а то и
семь раз столько, сколько пальцев на обеих руках... "А вот теперь,
сейчас, сколько этих русских верст и простых индейских шагов надо
положить, чтобы дотащить раненого тойона до Охотска, до пирогов
На-та-шен-ки? - ломал себе голову Куч, двигаясь рядом с нартами среди
наметов снега после затихшего бурана. - Много... так много, что не
хватит силы, а тогда... смерть!"
На смерть себе Куч соглашался, но смерти Шелихова он допустить не
мог. Что скажут русские, доверившие ему охрану великого тойона, что
скажет На-та-шен-ка, выходившая его после страшной раны в бою?.. Нет!
Он победит версты, сколько бы их ни было, Куч доставит Ше-лиха в
Охотск живым... Горделивая усмешка пробегала по лицу индейца каждый
раз, когда он, преодолев очередной снежный намет, вырывался на менее
трудную дорогу.
Истощенные дальней тяжелой дорогой псы еле тащились.
На речке Ине, верстах в ста от Охотска, попали в затяжную пургу
и, закопавшись в снег, просидели неделю, не двигаясь с места. Собачьи
корма вышли, и человечья пища иссякла. "Неужто под самым домом
погибнуть доведется? - думал Шелихов. - Как зайцу в яме тундровой..."
А на седьмой день отсидки под снегом прошептал:
- Замерзаю... Ног не чую...
От истощения - пищи становилось все меньше - и лежания в луже
застывающей под ним крови, - а кровотечение из-за беспрестанных
толчков в дороге возобновлялось несколько раз, - у Шелихова начали
стынуть ноги, несмотря на все меха, наваленные на него Кучем.
Выбравшись из-под снега, Куч увидел, что пурга утихает. После
этого он три раза с наскоро освежеванной собачиной возвращался в
сохранивший их сугроб. Убив трех собак, Куч накормил остальных и
ослабевшего Шелихова. Сам же довольствовался только свежей кровью
зарезанных псов.
Затем наложил постромки на семерку самых сильных собак, везших
нарту Шелихова, и, двигаясь возле нее легкой рысцой, тронулся в путь.
Надо было одолеть последние сто верст, остававшиеся до Охотска и
пирогов Натальи Алексеевны.
27 января 1787 года видавшие на своем веку разные виды охотчане
приметили невдалеке от города необыкновенного меднокрасного человека.
Спотыкаясь и падая, человек этот волок вдоль берега по льду нарты с
чем-то неподвижно тяжелым, лежавшим на них и тщательно укрытым мехами.
Следом плелась, едва передвигая лапы, тощая и одичавшая собака.
Куч встретил бежавших к нему людей с тревожным недоверием, и те,
ринувшись на лед навстречу незнакомцу, остановились перед наведенным
на них ружьем Куча. Такого меднолицего охотчане доселе еще не видали и
струхнули перед "краснокожей образиной".
- Кто такие, что надо? - спрашивал Куч, держа ружье наготове и
смотря на столпившихся людей.
- А ты кто?.. Из каких будешь?.. Мертвяка куда тащишь? -
оправившись от неожиданности, угрюмо откликнулись охотчане, угадывая
под мехами, наваленными на нарту, очертания человеческого тела.
- Я - Куч, атаутл, сын волка и орлицы морской...
- Ишь ты... знатного роду! - насмешливо отозвался кто-то из
обступивших Куча людей. - Оно и видать, что волчий сын... А на нартах
что у тебя?
- Но-но, - важно ответил Куч, - трепещите! Это "мой господин -
великий тойон Ше-лих... Он бежит в Охоцку к жене своей, а имя ей
На-та-шен-ка!.. На-та-шен-ка! - повторил он еще раз внушающе. - У нее
пироги есть будем...
Охотчане были людьми, которых не могло остановить ружье в руках
одиночки, но они угадывали какой-то смысл и правдивость в словах
краснолицего человека. Неизвестно, чем могла бы кончиться неожиданная
встреча, но тут зашевелилась меховая куча на нартах и из нее выглянуло
смертельно бледное лицо, неузнаваемое в склеенных кровью клочьях буйно
отросшей бороды. Куч, поддерживая жизнь Шелихова, как и свою, сырым
собачьим мясом, в последние дни пути перерезал всех собак, а нарты
тащил на себе, с неимоверными усилиями одолевая по пять - десять верст
в сутки.
- Это я, ребята, я!.. Григорий... Шелихов... - свистящим шепотом
проронили спекшиеся губы. - Скорей... домой доставьте. Этот варвар, -
человек на нартах указал глазами на Куча, - снежку... подать не хотел
и пса пристрелить... отговаривался...
Куч не понимал слова "варвар", но жалобу Шелихова на то, что он
не позволял мореходу удовлетворять жажду снегом и не пристрелил
случайно упущенного из рук пса, который теперь плелся за ним, понял.
- Нельзя снег пить, когда крови мало и здесь пусто, - хлопнул
себя индеец по глубоко запавшему животу. - Смерть! И пуля осталась
одна, ее нельзя тратить на пса... Я берег ее для человека или зверя,
от которых должен был защищать его жизнь или тело! - Куч, как бы в
доказательство своей правоты, вертел над головой ружье, заряженное
последней уцелевшей у него пулей.
Как ни грубо упрощенными были представления охотчан о чувстве
товарищества, следуя которому человек в тяжких испытаниях, насылаемых
иногда суровой природой Севера, разумно помогает другому, - они все же
чутьем стали на сторону неведомого краснолицего человека, едва
державшегося на ногах.
- Ладно, опосля разберетесь, кто кому виноват... В ноги, хозяин,
поклонишься человеку этому, что тащил тебя на себе и снегом твою жизнь
не докончал... Ну, мужики, впрягайтесь, выручим кормильца нашего
охотского, не дозволим задубеть на глазах крестьянских... Свозили
богатства его, свезем и хозяина! Ведро винца за тобой, Григорий
Иваныч... Э-эх, наддай! А ты, крашеный, от нас не отставай...
Варнаки немало в прошлом поработали на складах и кораблях
Шелихова и привыкли видеть в нем покладистого работодателя.
Шутки-прибаутки, смех охотских варнаков напомнили Кучу
зверобоев-добытчиков из оставленной на Кыхтаке ватаги Шелихова.
"Союзные нам люди, довезут нарты куда следует", - подумал Куч,
сбрасывая лямку с плеч, растертых под мехом парки* до живого мяса. (*
Меховая рубашка.)
- Силен и зол краснорожий чертушка! - уважительно подшучивали
варнаки над Кучем, над легкой иноходью индейца, который передвигался
вслед за нартами по глубокому снегу с зажатым подмышкой тяжелым
ружьем. - И сколько, поди, переходов с этаким грузом осилил! Занятной
человяга!..
Бездомовные, круглый год ходившие в жалком отрепье варнаки
представляли собой рабочую силу в Охотске на портовых работах, из них
же пополнялись зверобойные ватаги некоторых купеческих судов,
выходивших из Охотска в неведомые просторы океана на поиски морского
зверя.
В безморозное время года варнаки жили вольными артелями, ночуя
где придется, а зимой собирались в "скиту" - кабаке известной всем
охотчанам Растопырихи. Ей они обязывались отапливать кабак своими
силами. Случайно наткнувшаяся на обессилевшего Куча партия бродяг и
"выбежала", как они говорили, в окрестности Охотска на поиски дров для
простывшего кабака.
Варнакам предстояла тяжелая работа - в лесах, вырубленных вокруг
Охотска на корабельные надобности, найти и свалить плохими топорами
несколько подходящих елей или берез да волоком, а то и на плечах
дотащить их по глубокому снегу до дверей кабака, а там порубить и
протопить огромную избу.
Варнаки и не подозревали, глядя на легкую поступь и
каменно-спокойное лицо индейца, как укорял себя в душе Куч за
слабость, проявленную перед людьми, когда он, не зная, что находится
уже вблизи Охотска, отсчитывал последние шаги, оставшиеся ему и
Шелихову в жизни, и даже готов был рискнуть последней оставшейся пулей
- прицелиться в тащившегося в недоверчивом отдалении пса. Допустима ли
такая слабость в воине великого племени колошей-кухонтан?
Да варнакам, впрочем, было и не до Куча. Впрягшись в нарты
Шелихова, они уже обвиняли друг друга в излишнем мягкосердии.
- Ишь, размякли! Вместо дров купца обмерзлого к бабе на печь
взялись доставить... Он те не размякнет, когда ты за хлебом к нему
постучишься. Эх, слюни-люди! - корил товарищей матерой, но внешне
неказистый, небольшого роста и сухопарый варнак Хватайка, бежавший в
кореню так, что от него пар валил.
Хватайка был непримиримым врагом купцов, чиновников и вообще всех
людей не варнацкой жизни.
- Растопыриха без дров и в холодную избу не пустит. У купца,
скажет, и грейтесь. Купеческий рубль тяжелей исправницкой плети,
сопливые! Забыли, как этот самый обмерзлый за полтину в день души наши
покупал с рейда через бар корабли разгружать?! Сколько народу кажинную
осень гибель свою там находит!.. Ей-слово, слюни, а не люди! - хрипел
Хватайка, прибавляя ходу.
До Шелихова долетали злые слова Хватайки, и мореход, лежа под
мехами, опасливо прощупывал подложенный в головах кожаный мешочек, в
котором было более десяти тысяч рублей ассигнациями, наторгованных на
Камчатке. Доведаются варнаки - не задумаются прирезать и ограбить
безохранного купца. Но вскоре сам устыдился своих опасений, когда
услышал чей-то веселый и крепкий голос.
- Гляди-ка, братцы, Хватайка на купца рычит, а сам, что
кобель-вожак, хвост распушив, под нартами расстилается, ажно пар над
ним курится!.. Я так смекаю: находка наша - не простецкий купец
мороженой, а человек с понятием... Слыхали, как Пьяных, корабль
приведши, у Растопырихи куражился, чего они в Америке накуролесили?
Доставим цела-невредима, он за награждением не постоит - всю зиму с
вином будем, а по весне... в компанионы к нему припишемся, в море
выйдем... за долей, за волюшкой!.. Беспременно этому человеку пособить
надо!..
Вот эти-то слова и успокоили купца. Однако, как непонятный урок,
они в то же время не довели открывателя Америки до самого необходимого
ему сознания - что только в народе, как бы ни был затоптан ногами
сильных человеческий образ таких вот варнаков, может найти он,
мореход, почву и опору для своей Славороссии.
Америка - Славороссия! Его Славороссия, о ней уже говорят в
народе, к ней стремятся люди, - мельтешились в голове Шелихова
несвязные, но радостные мысли, и под разбойный присвист варнацкой
ватажки его впервые за два месяца пути охватило чувство блаженного
покоя и полной безопасности.
Наконец замелькали приземистые деревянные строения Охотска.
Варнаки с большим бережением протащили нарты с Шелиховым по вкривь и
вкось расползающимся улицам городка. Улицы были завалены отбросами
зимнего сидения горожан по избам.
"Чего это шумуют варнаки?" - услыхав гомон человеческих голосов
на улице, с опаской думали старожилы и с ленивым любопытством
старались что-нибудь разглядеть в щель примерзнувших к подоконнику
волоковых оконцев.
- Везут на нартах чего-то, не иначе - медведя убили и к
шелиховским амбарам волокут... Продать или на водку выменять, -
уверенно рассказывали бабы, выскочившие на мороз поглядеть на
варнацкий поезд.
- Чего тащите, охотники? - спрашивали они варнаков.
- Шелиховой Наталье медведя приволокли... Гулять у нее будем! -
отшучивались варнаки.
Наталья Алексеевна в жарко натопленной избе, распустив застежки
сарафана, кормила грудью трехмесячного сына.
- Батя летом вернется, а Ванюшка большой будет, гукнет, пузырь
выпустит и скажет: "Батя, здоров будь, батя, - шепотом занимала она
сына. - Нашего, мол, полку, батя, прибыло... Теперь втроем Америку
воевать будем... Я, Ванюшка, ты да мамонька... А мамка тебя, батя, не
пустит, а без мамки и я никуда ни ногой... Так и знай, батя!" -
теребила она пальцы на дрыгающей ножке мальца.
- Отворяй дверь, хозяюшка! - закричали под окном храпы. -
Знатного зверя мы к тебе приволокли! Хозяина доставили! Выставляй
ведро вина, не то к Растопырихе свезем и на водку обменяем! -
выкрикивали на улице варнаки, предвкушая угощение и тепло в
шелиховской избе.
Все это было так необыкновенно и неожиданно, что Наталья
Алексеевна замерла - и от страха и от радости.
- Люди! Ох, где вы, люди? Слышите, Григорий Иванович прибыл!
Встречайте! - вскричала она не помня себя. Но так как в избе никого не
было и никто услышать ее не мог, она выскочила на крыльцо в одном
сарафане да еще и с полуголым младенцем на руках.
Варнаки толпой стояли у крыльца, топтались в снегу и толкали друг
друга, чтобы только согреться, - полуодетые и полуобутые. А над
нартами высилась мощная фигура Куча. Меднокрасное лицо его от
вынесенных в дороге лишений было неузнаваемо: заострилось, почернело,
и сверкали одни только белки глаз да зубы. В ногах индейца под
откинутыми мехами виднелось какое-то белое, испачканное кровью
пятно...
- Гришата! - кинулась к нему с младенцем Наталья Алексеевна,
скорей догадываясь, чем узнавая дорогое ей лицо. - Пу-сти-ите! -
закричала она, неистово вырываясь из чьих-то подхвативших ее крепких
рук.
- Простынешь!.. Ишь ведь как на морозище выскочила и дите
убивает! - гудели над ней хриплые голоса варнаков. - Иди в избу, живой
купец твой... не кричи дуром, не кусайся!.. Дракой беде не пособишь!
Кузьмина женку призови, она живо мужика твоего на ноги поставит...
Ишь, сомлела, шалая... Возьмите, братцы, у нее младенца!
Храпы ввели Наталью Алексеевну в избу. Вожак артели Хватайка
выпростал из-за пазухи своего худого азяма едва завернутое в
свивальник тельце ребенка, подошел к подвешенной у печи берестяной
люльке, положил в нее младенца, пощелкал перед его носом пальцами,
гукнул несколько раз и смущенно отошел, когда дитя заливчато
расплакалось.
Варнаки наперебой рассказывали Наталье Алексеевне о своей
недавней встрече с Кучем, на себе тащившем нарты, и о том, как они
догадались пособить ее хозяину в приключившейся с ним беде.
- Мы хозяина твоего везем, а он, чертушка крашеный, рядком бежит,
ружьем его оберегает...
Дождавшись прихода знахарки Кузьминихи, единственного лекаря на
весь Охотск, - за ней сбегал кто-то из их артели, - варнаки сочли свою
задачу выполненной и гурьбой вывалились из теплой избы в ночь на
мороз, не обмолвившись перед захлопотавшейся Натальей Алексеевной ни
единым словом о водке и горячих пельменях, которых ожидали в награду
за доставку хозяина домой.
Так мореход Шелихов, с верным Кучем, вернулся к пирогам Натальи
Алексеевны, покрыв за семьдесят дней свыше тысячи верст непроходимого
в разгаре зимы пути из Тигила в Охотск.
Глава третья
1
Старуха Кузьминиха вылечила обмороженные ноги Шелихова.
- Ламут тебя зазубринами копья и спас, - веско сказала знахарка.
- Разворотили рану, кровь из жил и сошла, не загноят ноги теперь...
Только ты уж потерпи!
Несколько дней продержала она морехода на холодной половине дома,
оттирала ступни снегом и заворачивала в тряпицы с ей одной известными
и многократно испытанными мазями. Откармливала жирами с медом,
кашицами из ягод и обильно поила таинственными травяными отварами.
Только через неделю позволила Кузьминиха внести морехода с
окровавленными и заструпившимися ногами в теплую избу. А через месяц
Шелихов в пимах, засыпанных мелкорубленной болотного запаха травой,
хлопотал в складах компании над сортировкой и разделом промысла.
Накопленные вековым опытом народа лечебные средства, - а их
хорошо знала Кузьминиха, - избавили Шелихова от неизбежной, казалось
бы, гибельной гангрены. За свое еще более отважное, чем плавание в
Америку, странствование по морскому льду из Тигила в Охотск мореход
заплатил оставшимся на всю жизнь "стеснением в груди" и утратой
способности к пляске, которой он протоптал дорожку к сердцу Натальи
Алексеевны. Только об утрате этого былого молодечества он единственно,
кажется, и сожалел.
За время трехлетнего странствования Шелихова в заокеанские земли
Охотску выпали большие перемены. Охотский комендант полковник
Козлов-Угренин был вызван в Иркутск на следствие по поводу его
многолетних служебных злоупотреблений: еще бы, двенадцать лет солдатам
портовой команды жалованья не платил! Экспедиции Угренина за поборами
в свою пользу, - а ездил он в застекленной карете, поставленной на
двойные нарты, - получили среди ясачных народов прозвание "собачьей
оспы". В экспедициях таких гибло множество упряжных собак,
составлявших важнейшее достояние кочевого населения бездорожного края.
Иркутские чиновники, выехавшие на такие же поборы в Охотский и
Анадырский округа, вернулись с пустыми руками: Угренин обезлюдил и
разорил селения кочевников. Свой человек среди хищников, опустошивших
приволья северо-восточной Сибири, Угренин, ловко виляя в дебрях
судейских канцелярий, лет десять избегал наказания и умер под
затянувшимся следствием. Охотский совестный судья асессор Готлиб Кох
сразу же после выезда Угренина самочинно вступил в управление портом
и, побывав затем в Иркутске с посулами, утвердился в этом звании.
- Как же ты, сударыня, от компанионов моих и пса этого Готлиба
схитрилась пушные товары сберечь, каким пугалом воронье отгоняла? -
спросил мореход жену до выхода на склады.
- Биллингсом, - с лукавой усмешкой ответила Наталья Алексеевна. -
Его заохотила...
- Биллингсом?! - недоумевая, протянул Шелихов. - Чем же ты
щепетильника английского при моем добре на цепь посадила? - продолжал
он допытываться у жены уже с явными нотками хозяйского и мужского
неудовольствия.
Этого капитана Иосифа Биллингса, английского наемника на русской
службе, возглавлявшего в 1785 - 1793 годах правительственную
экспедицию по обследованию северо-восточной Сибири и Алеутских
островов, Шелихов явно недолюбливал. В Биллингсе мореход видел
наделенного правительственными полномочиями конкурента и соперника.
Биллингс пытался приписать себе открытие уже найденных русскими людьми
Алеутских островов и побережья северо-западной Америки. А Шелихов в
этом деле имел в виду, конечно, главным образом себя и свои заслуги.
Мореходов Шелихов обычно уважал, но Биллингс этого уважения не
вызывал. Со слов Прохора Пьяных, посещавшего Григория Ивановича во
время лежания в избе, Шелихов уже знал, что Биллингс принадлежит к
ненавистной ему породе людей, загребающих жар чужими руками. Всю
работу, оказывается, как говорил Пьяных, ведет русский капитан
военного флота Гаврила Андреевич Сарычев, а Биллингс только разъезжает
по краю да забирает меха, выменивая их на казенное продовольствие и
вещи.
Было еще одно обстоятельство, которое вызывало досаду и даже
беспокойство Шелихова. Мореход вывез с Кыхтака арестованными
передовщика Коновалова, изобличенного в нескольких бессмысленных
убийствах туземцев, и самозванного фельдшера Бритюкова, спаивавшего
работных людей спиртом, доверенным ему для лекарственных надобностей.
Пьяных по возвращении в Охотск от берегов Камчатки доставил этих людей
к коменданту порта Коху, с тем чтобы отдать их под суд, а тот обоих
освободил и направил зачем-то к Биллингсу. Биллингс принял Бритюкова
на службу в свою экспедицию, а Коновалова отпустил на родину, куда-то
на Колыму.
После разговоров со "штрафными", как называл Пьяных Коновалова и
Бритюкова, Биллингс потребовал от Пьяных сдачи судового журнала и
бумаг Шелихова.
- Я уж и так и эдак, - рассказывал Шелихову Пьяных, - а он не
отстает!.. Хозяин вернется, говорю, у него и спросите. А они, эти
бумаги-то, вот они! - показал Пьяных Григорию Ивановичу на принесенный
им объемистый рогожный куль. - Все тут собрал и в нетронутости
представляю... Я и Наталье Алексеевне, как ни горевала она, что бумаги
твои затерялись, отдать не решился, когда приметил, что Биллингс к ней
зачастил... У Растопырихи в гостевой избе ему место, а не у честных
людей. Там бабы и девки гулящие враз дух запашной с него согнали бы,
вражьего сына... Не друг он нам!
Подозрения, сквозившие в словах старого боцмана насчет Натальи
Алексеевны, как бы нелепы они ни были, все же оставили в душе морехода
саднящую занозу. Шелихов припоминал нарядного и надушенного капитана
Биллингса, появлявшегося на людях всегда в камзоле и при шпаге, а это
не меховая шкура или промасленный бострог,* которые носить приходится
ради дела. Еще более неприятные мысли вызывали в нем воспоминания о
собственной молодецкой юности и о тех хитроумных, еще недавно со
смехом припоминаемых проделках Натальи Алексеевны: проживая молодой
вдовой в доме старого деда, она прикрывала так ловко свою близость с
ним, Гришатой, единственно ею любимым... (* Род форменной одежды,
удержавшийся среди моряков с петровских времен.)
"Проучить бы жену надобно, как отцы и деды уму-разуму жен своих
наставляли", - думал Григорий Иванович, но обнаружить перед Натальей
Алексеевной засевшую в душе занозу не решался, понимал, что если
ошибется - навсегда потеряет друга своих мечтаний и испытанную в
превратностях судьбы спутницу жизни. Кряхтел, ворочался, но
расспрашивать о Биллингсе духу не набрался.
В один из дней своего вынужденного досуга Григорий Иванович сидел
у себя в избе, забавляясь с сыном - наследником его славы и
необыкновенных приключений.
- Ты теперь на гроте в дозорной бочке сидишь - Америку
высматриваешь... Гляди, Ванятка, не проморгай! - посадил он сына к
себе на плечо.
Наталья Алексеевна возилась у печи, наводя ухватом порядок среди
расставленных в ней чугунов.
- У-у, бесстыжий! - загрохотал вдруг Григорий Иванович, спешно
снимая сына с плеча. - Трусишь, не быть тебе мореходом, на грот
взобрался и на меня море спустил... Осрамился, Ванятка, ай-я-яй!
Наташенька, бери сына...
- Будет тебе, Гришата! - недовольно отозвалась Наталья
Алексеевна. - Защекотал младенца, застращал мокретью аляксинской, он
тебе и показал, сколь сладко в мокрети этой сидеть... Он умненький у
меня! Лежи, лежи, сыночек, я сейчас тебе пелюшку сухонькую подстелю,
терпи Аляксу...
И только Наталья Алексеевна склонилась над люлькой сына, на
пороге комнаты выросла нарядная фигура затянутого в мундир капитана
Биллингса.
- Здравствуйте, господин Шелихов, - сдержанно помахал англичанин
шляпой перед хозяином и тут же кавалерственно до полу опустил ее перед
Натальей Алексеевной. - Your servant, mistress Chelechow,* - отдавая
поклон хозяйке, притопнул ногою Биллингс. (* Ваш слуга, сударыня
(англ.).)
С той же невозмутимой уверенностью в правильности своих действий
англичанин прикрыл шляпой букли, взял стоявшую у стены скамейку,
поставил ее перед мореходом и сел верхом, не забыв обмахнуть полой
расшитого золотом капитанского кафтана верх скамейки.
- Я сделал предполагание, что вы уже здоров, - тщательно
выговаривая русские слова, объяснил Биллингс цель своего посещения, -
и пришел, имей к вам самое важное дело - мне очень любопытный map* и
объяснение вашего блудания в нашем Pacific ocean.** Мистрисс усмирял
мое нетерпение приятным сюрпризом, что я могу ожидать от вас, - хитро
улыбнулся англичанин в сторону Натальи Алексеевны. (* Карта (англ.).
** Тихий океан (англ.).)
"Вот куда метит англичанин, - подумал Шелихов, - на Славороссию.
Хочет к рукам прибрать честь и славу русского открытия и выгоды
освоения неведомой земли. На нее и сам Кук, коего этот индейский петух
превозносит выше всякой меры, высадиться не отваживался. Я тебе покажу
карту и блудодеяния мои в океане!" - Шелихова в особенности рассердило
исковерканное англичанином слово "блудания", и он, скроив гримасу
сожаления, ответил плачущим голосом:
- Огорчаюсь, не могу вас, господин Биллингс, удовольствовать...
Чего нет, того нет - отослал карту гонцом в Петербург с
верноподданническим донесением, где и сколько диких в российское
подданство привел...
Поначалу англичанин растерялся. Но потом быстро справился со
смущением и решил выбросить последний прибереженный в запасе козырь:
им он думал склонить морехода к уступчивости.
- Придется и мне, - сказал Биллингс как можно приветливей, - с
гонцом послать известий Бритюкова на жесткости ваши, когда вы
человеков тамошних государыне в подданство склоняли. Самая лучшая
медаль имеет оборотный сторону, - растянул он свой широкий рот в
любезной улыбке. - Подумаем и вы и я еще раз, или, как русские
говорят, семь раз будем резать и один раз отмерим: я вам - скверный
известий Бритюкова, вы мне - double copy глупый map's* - и никому ни
слова об этой благоразумной accomodation.** По рукам? - без стеснения
хлопнул он ладонью по столу. (* Копия карты (англ.). ** Сделка
(англ.).
Шелихов со слов Натальи Алексеевны, которой Биллингс читал донос
Бритюкова, все уже знал и не сомневался, что сумеет опровергнуть
поносную кляузу, если она и дойдет до высших властей. Попытку же
Биллингса прикрыть бездеятельность своей экспедиции результатами,
добытыми Шелиховым с товарищами, мореход понял как прямое
посягательство английского лазутчика на овладение его только что
родившейся Славороссией.
Перед столь явным, как казалось Шелихову, покушением англичанина
Биллингса на его открытие, - нет нужды, что англичанин на царской
службе, - в глазах Григория Ивановича разом померкли все недавние
подозрения по поводу замыслов нарядного и надушенного,
золотомундирного капитана на его семейную честь, и он, преодолев
ярость в себе, выговорил:
- Допреж продолжения приятного разговору и визитации ко мне
предварить вас должен: у русских людей, войдя в избу, испокон веку
положено перед святыми иконами шапку скидывать и под шляпой в избе не
сидеть... Извиняйте, держусь обычая предков моих! И думаю, что
привычек тунгусов немаканых,* у которых пушнину на складские товары
вымениваете, вам, сидя у меня, не след придерживаться! - дал Шелихов
понять, что он знает о главном занятии экспедиции Биллингса. (*
Некрещенных.)
- Jes...* да... шляпу, да, надо перед икон снять, - заерзал
Биллингс на скамье. (* Да (англ.).)
- И перед русскими шляпу скинете! - до крика возвысил голос
Шелихов, отстаивая права первородства русских в открытой им земле. -
Вы Бритюковым меня изобличаете, а обитателей страны сей, коих я по их
же охотному соглашению и мужеска и женска полу, и больших и малых, до
сорока человек взял с собой и в Охотск привез, - этих вы допросили?
То-то! Не спрашивали, предавал ли я их отцов и матерей разорению и
смерти? А я треть вывозных американцев по показанию отечества нашего с
наградой обратно восвояси отправлю, другую треть намерен доставить ко
двору ее величества, а тех малолетних, что остались в Охотске или в
Иркутске, обуча грамоте за свой кошт, в Америку по их воле перешлю.
Через них, обученных и просвещенных, тамошние роды могут много о
довольствии нашей державы услышать, а потому к поправлению своему
захотят у себя лучшего учреждения и порядка...
- Этим вы насилий своих, о коих от Бритюкова все уже дознано, не
опровергнете, господин Шелихов... Государыня ревностно оберегает славу
покровительницы диких народов, европейским мнением за нею
установленную, - возразил Биллингс.
- Если сподоблюсь быть перед стопами у ее императорского
величества, обо всем по долгу усердия моего к отечеству беспристрастно
поведаю... И поистине готов, как вы сами молвили, семь раз отрезать:
карты по памяти изготовить не берусь, Бритюкова враньем не
интересуюсь, а за бобрами, обещанными женой моей на шубу, не постою...
- В последнее мгновение мореход решил смягчить резкость своего ответа
таким испытанным в сношениях с начальствующими людьми средством, как
взятка, и повторил: - Бобры выбрать самолично в амбар ко мне
пожалуйте...
Биллингс понял, что открытий на Алеутских островах, а тем более
на американском побережье за счет Шелихова ему не удастся осуществить,
но десять - двадцать бобровых шкур упустить тоже не хотелось, и
поэтому, приспосабливая треуголку к пышным буклям парика, он
примирительно бормотал:
- Вы еще имеете время подумать... О, да, пожалуйсто... if you
please...*. Я тоже имею время не торопиться отсылать рапорт
Бритюкова... I hope we shall meet again, mylady.** Очень, очень
сожалею, что супруг ваш не хочет видеть своих истинных друзей... (*
Пожалуйста (англ.). ** Я надеюсь на встречу, сударыня (англ.).)
- Ему виднее! - отрезала Наталья Алексеевна.
Кох во всех событиях, предшествовавших этой встрече, держался в
стороне. Он был напуган вмешательством Биллингса, в лице которого
Наталья Алексеевна сумела найти "палку", чтобы в отсутствие мужа
отогнать всех, кто попытался бы похозяйничать в амбарах компании.
Управитель Охотска стушевался, как песец перед волком, предполагая,
что Шелихов благодаря своей "бабе" - Кох обо всех людях думал грубо и
грязно - в лице Биллингса нашел себе сильного покровителя и сообщника.
Не жалея денег и спирта, Шелихов развил бешеную энергию и в две
недели, разослав повсюду нарочных, собрал огромный транспорт для
отправки промысла на Якутск, откуда после перегрузки на новых вьючных
и упряжных животных предстояло по льду Лены доставить тысячи тюков в
Иркутск.
"У меня длинные уши и короткий ум", - в злобе на себя и о себе же
думал асессор Кох, когда накануне выхода шелиховского каравана
убедился, что между блестящим начальником петербургской экспедиции
Биллингсом, облеченным, как казалось Коху, великими полномочиями, и
отчаянным сибирским купцом, вывезшим из Америки без всяких полномочий
несметные богатства, нет ни дружбы, ни согласия.
- Разве вы не знаете, что Шелихов забрал под свою меховую
торговлю всех собак и оленей, нужных для моей экспедиции на север?! -
в ярости бегал Биллингс по комнате у Коха. - Шелихова нужно задержать,
вы понимайте?! Его задержать, а собак и оленей передать мне!..
Потрудитесь, господин комендант, немедля исполнить мое требование!
Как ни боялся Кох полномочий Биллингса, но трусливое желание
досадить вельможному начальнику возобладало. Кох злился на Биллингса,
так как из-за него он упустил долю в привезенной мореходом пушнине.
- В силу присвоенных вам полномочий, - поднялся из-за стола Кох,
- сделать это можете только вы, господин капитан. Этот купец есть
опасный человек и окружил он себя такими людьми... А двадцати
инвалидов, оставшихся в моей команде, совершенно недостаточно, да они
еще к тому же все работают у него. Казаки? Но они по вашему требованию
ушли в Анадырский острог, капитана Сарычева сопровождать... Нет, нет,
я не имею силы, только вас этот дикий купец по дружбе может
послушать... Попробуйте!..
Но Биллингс не стал доводить дело до неблагоприятной развязки.
Ничего не подозревая о попытке Биллингса показать когти, Шелихов
на другой день беспрепятственно тронулся из Охотска, провожаемый Кохом
и хмельными инвалидами комендантской команды.
- Доброго пути - Крестовую благополучными перейти! -
напутствовали морехода жители Охотска, поражаясь огромным размерам
шелиховского каравана.
А в середине марта 1787 года все население Иркутска высыпало на
улицы встречать этот пестрый и шумный караван с трофеями трехлетней
экспедиции в Америку. Лошади, быки, олени в санях и под вьюками,
бесчисленные собачьи упряжки в нартах, в сопровождении проводников -
тунгусов и якутов, - все это, вперемежку с подростками, обряженными в
невиданные для Иркутска уборы, со свирепой татуировкой лиц,
поднималось с Ангары в гору, прямо на Соборную площадь, к амбарам
шелиховского дома.
- Богатствам счет потеряли! - растерянно говорили иркутяне,
оглядывая стоявшего в воротах усадьбы виновника невиданного события
Шелихова, который считал входившие в ворота упряжки.
Он с женой и новорожденным на легких собачьих нартах опередил
караван и за несколько дней до его прихода незаметно въехал в Иркутск.
Здесь надо было заблаговременно подготовить и помещения и разгрузку
добра.
2
Привезенные Шелиховым вести и наглядные доказательства чудес
Америки недолго занимали иркутское население.
"Хороша Маша, да не наша", - подавляя зависть, сказали иркутяне и
вернулись к той поглощающей их интересы и воображение войне с властью
из-за распоряжения губернатора убрать нужники в глубь дворов. Эту
войну они назвали "нужной" войной.
Свара между компанионами из-за дележа добычи, борьба
морехода-купца Шелихова со своими полухозяевами-полукомпанионами -
Лебедевым-Ласточкиным и Голиковым - поначалу иркутянами была не
замечена, она протекала скрытно, в стенах домов, и не бросалась в
глаза.
А между тем мытарства "росского Колумба" начались как раз по
возвращении его в Иркутск. Здесь мореход оказался, как он горько
отшучивался в своих разговорах с Натальей Алексеевной о нарастающих
неладах с компанионами, "на приколе". Иркутская земная тишь и твердь,
столь привлекательная после морской кипени, пахнула на него тоской, и
он почувствовал всю злобность судьбы, не дававшей ему хода.
Только десятая частица из большой, стоившей так много труда и
здоровья добычи приходилась ему, а все остальное компанионам-купцам, -
нет, такой несправедливости мореход принять не мог. Да и не наживы
ради клал он жизнь и труды. Помыслы и усилия открывателя земель
направлены были прежде всего на то, чтобы прославить отечество...
Места себе не находил Шелихов и в конце концов стал искать
утешения в запойном чтении жизнеописаний великих мореплавателей. В
особенности его трогала "История адмирала Христофора Колумба",
составленная сыном великого мореплавателя и переведенная с испанского
Федором Коржавиным. В жизни потомка генуэзских ткачей-суконщиков
Шелихов находил большое сходство со своей судьбой.
- Гляди, Наташенька, в одном разнствуем: королевской милостью
пока не взыскан и в тюрьме не сидел, - говорил Григорий Иванович,
сравнивая книгу-отчет о своем плавании, которую он писал с оглядкой на
судьбу Колумба.
Мореход находился всецело под впечатлением состоявшегося на днях
объяснения с компанионами по разделу промысла, и, читая жизнеописания
мореплавателей, он особенно остро переживал злобу и грызню из-за
дележа добычи, которыми обычно завершался подвиг каждого из них.
- Пока до королей не дошел, нечего на них и жалобиться, а
Голиковы с Лебедевым, ежели дурить будешь, до сумы и тюрьмы
беспременно доведут, - напоминала ему о кривде жизни Наталья
Алексеевна.
Однако Гришата не послушал ее совета разделиться в промысле так,
как было обозначено в договоре, а потом уже судом требовать и
увеличения своей доли. Григорий Иванович собрал компанионов и без
обиняков выложил пред ними свои мысли и решения удержать равную с ними
долю промысла силой, пользуясь тем, что промысел сложен в его амбарах.
- Доверие ваше, господа вояжиры, я и люди, отданные под мое
управление, оправдали, - сказал Шелихов усевшимся за его столом
компанионам. - Нашими трудами и подвигами, в коих, часто бывало, и
жизнь на кон ставили, нагромоздили мы на каждый учредительный пай по
двести пятьдесят тысяч рублей в мягкой рухляди и иных американских
товарах...
- Земной поклон тебе, Григорий Иваныч, за усердие и попечение об
нашем интересе, - умильно проблеял Иван Ларионович Голиков и огладил
пухлой рукой свою мочалистую бороду, в которой уже серебрились нити
седого волоса. На него, вместе с посланным в Америку племянником,
"капитаном" Михаилом Голиковым, было записано шесть учредительских
паев. Иван Ларионович, прикрывая веками острые, как шильца, глазки,
прикинул тут же в уме прибыль и спрятал улыбку, снова оглаживая
бороду: полтора миллиона нежданно-негаданно упало в кубышку его. -
Земной поклон, земной поклон тебе, Григорий Иваныч, - говорил он,
кланяясь над столом и искоса посматривая на сидевшего рядом Ивана
Андреевича Лебедева-Ласточкина, бывшего хозяина Шелихова.
- Выходит... - начал тот и сердито заворочался на скамье,
облезло-мохнатый, что медведь по весне. - Выходит, просчитался я, на
три пая согласившись?! Из пустой, думалось, затеи, на кою Григорий
подбил, дело получилось, а! - и грохнул своим массивным, волосатым
кулаком по столу.
У морехода в ответ на это только глаза потемнели от
всколыхнувшегося, но не вырвавшегося наружу гнева. Шелихов знал, что
этот купчина следом за ним, мореходом, послал на Алеутские острова
свою ватагу, непозволительно враждующую с шелиховской компанией, и
двойной этой игрой медведеобразный купец внушал особенную неприязнь
Григорию Ивановичу.
Григорий Иванович, выждав, когда компанпоны успокоятся, сказал:
- Поклоны богу бейте, а просчеты уж при себе оставьте. Что же
касаемо меня и людей наших, поимейте совесть рассчитаться по
человечеству...
Купцы при таком неожиданном обороте речи аж замерли, Голиков и
рот даже открыл, уставясь на морехода. А тот, сжимая рукой угол стола,
говорил:
- Мы ли хребты не ломали, крови-жизни для вашего прибытку не
щадили!.. И потому полагаю: до того как к дележу приступать, одну
десятую промысла отделить в награждение усердных и добронравных
работных по моему списку. Я обещал, что мы их награждением не забудем,
тем паче, что и выдать-то пустое придется - по три тысячи рублей на
пятьдесят человек, что в живых состоят, да еще тысячи примерно по две
- семьям-сиротам сорока погибших передать... Это ведь за три года, что
мы под смертью ходили! Что до меня касаемо... - Шелихов снял со стола
руку, встал и резко, как вызов, бросил: - то требую: достальной
промысел поровну промежду нас разделить на четырех на учредителей,
хотя племяш твой, Иван Ларионович, и жалования капитанского отробить
не в силах был.
- Очумел ты! Али крест в Америке потерял? - вскочив из-за стола,
тоненько вдруг заверещал от Гришкиной продерзости Иван Ларионович
Голиков и подался ближе к Лебедеву-Ласточкину, как бы ища у того
защиты.
- От варначья храбрости набрался, - презрительно наконец
отозвался Лебедев-Ласточкин, словно теперь только сообразивший, чего
от него хочет Шелихов. - Не на боязких напал, - устоим, а нашего не
отдашь... в долговую посадим! Через три дня пришлем оценщиков и
понятых приемку делать и... На чужой каравай рта не разевай, Григорий!
- закончил он уже угрожающе. - Самого себя заглынешь...
3
И еще раз Григорий Иванович Шелихов мысленно обозрел свой
пройденный путь, который сегодня уперся в город Иркутск.
Иркутск конца восемнадцатого века, несмотря на сравнительно
небольшое население - около пятнадцати тысяч душ, - слыл среди людей
старой веры "четвертой столицей", после Петербурга, Москвы и Киева.
Иркутское купечество и посадские работные - ремесленники, извозчики и
многочисленные вольные и гулящие люди, бравшиеся ради куска хлеба за
всякую работу, - считали себя преемниками той благодати, которую вынес
им из своей ссылки в Даурию знаменитый расколоучитель протопоп
Аввакум.
В каменных приземистых домах, что стояли в глубине просторных
усадеб, окруженные каменными же и деревянными амбарами несокрушимой
долговечности, расположились гнезда столпов старого обряда
купцов-миллионщиков Свешниковых, Поповых, Голиковых, Лебедевых,
Сибиряковых и многих других, имена которых теперь никому и ничего не
говорят и свидетельствуют лишь о преходящей и неверной власти
накопленного золота.
Из этих домов принудительная сила и власть купеческого рубля
тянулась к самым тяжелым тогда промыслам Сибири - к хлебным пашням по
Селенге, к избушкам зверобоев в тайге, к солеварням Усть-Кута, к
пропитанным сибирской язвой кожевенным чанам посадов Иркутска, на
старательские золотые прииски и серебряные рудники Нерчинска и Акатуя.
Не легка была доля мелких служащих, также и приказчиков, губивших
здоровье, а часто и жизнь при выполнении разных поручений торговых
домов, в бесконечных тысячеверстных разъездах по сибирскому разбойному
бездорожью.
Шелихов пробрался в Сибирь из далекого Рыльска, с Украины. Сменив
здесь сермягу и лапти, в чем скитался годами, на купеческую однорядку
и юфтовые сапоги новонайденной оседлости, Шелихов не утратил понимания
страданий и недовольства народной массы, среди которой он сам еще так
недавно был никому неведомым и нищим искателем счастья. Корень зла
русской жизни своего времени он видел только в засилии
дворян-тунеядцев и во всем подражающих им чиновников.
На пороге девятнадцатого века в далеком Иркутске при новых
исторических условиях жизни русского народа в деяниях Шелихова, как и
в его образе, ожила и заблестела свежими красками тогдашней
современности сказочная былина седой русской старины о Садке, богатом
госте:
Во славном во Нове-граде
Как был Садко купец богатый гость,
А прежде у Садка имущества не было:
Одни были гусельки яворчаты.
Случай, поднявший Гришату Шелихова, бойкого и предприимчивого
приказчика купцов-миллионщиков, начался, как уже сказано, со встречи
со старым Трапезниковым в Охотске, у берегов студеного Ламутского
моря.* Трапезников в поисках свободной земли для преследуемых
правительством людей старой веры растратил большое состояние и выбыл
из среды именитого сибирского купечества. Но за ним осталось прозвище
"морского царя". Прозвище это дали Трапезникову по его же рассказам об
островах и землях, которые он находил в своих странствованиях на всех
широтах океана выше сорокового градуса. (* Под таким названием на
картах петровского времени и позже среди сибиряков-старожилов было
известно Охотское море.)
"Морской царь" высказал однажды Гришате Шелихову дружелюбный
совет:
...Ступай во Новгород
И ударь велик заклад,
Заложи свою буйну голову.
. . . . . . . .
И спорь, что в Ильмень-озере
Есть рыба - золоты перья.
. . . . . . . .
Дам три рыбины - золоты перья.
Тогда ты, Садко, счастлив будешь.
С той поры Григорий Шелихов без остатка отдался одной мысли:
найти обещанную "морским царем", старым Трапезниковым, сказочную "рыбу
- золоты перья", скрывавшуюся на востоке, в водах Великого океана, -
сиречь "богатую землю" Америку.
Шелихов не упускал случая раздразнить спесь и алчбу сибирских
купцов-богатеев и славой и барышами "от вылова" такой "рыбины - золоты
перья". "Рыбина" эта не что иное, как открытие Америки и проникновение
на ее материк с того далекого северо-западного конца, который неведом
был и великому Колумбу. Оконечность эта только стала подозреваться
мореплавателями позднейшего времени. Ценой великих усилий и тонкого
подхода раззадорил все же Гришата Шелихов именитых купцов принять в
заклад его буйну голову - он возглавил дерзкое по отваге плавание на
трех утлых суденышках к суровым Алеутским островам и к не захваченным
еще людьми Западной Европы берегам Америки.
- Ударим-ка о велик заклад:
Я заложу свою буйну голову,
А вы залагайте лавки товара красного. -
Три купца повыкинулись,
Заложили по три лавки товару красного.
. . . . . . . .
И поехали ловить в Ильмень-озеро
. . . . . . . .
Добыли рыбку - золоты перья.
Стал Садко поторговывать,
Стал получать барыши великие.
"Морской царь" - старый Трапезников - и впрямь не обманул Гришату
Шелихова. Карта и приметы Трапезникова помогли ему найти в Восточном
океане неисчерпаемую кладовую драгоценных мехов - чудесную
Славороссию. Наградил он отважного морехода и еще большим, чем
богатство, - умной красавицей женой.
Много женщин встретил на своем жизненном пути Григорий Шелихов,
много девичьих кос распустила его рука, много приветливых очей
затуманилось в день последнего расставания, но жизнь его текла по
былинному складу, а из песни слова не вывернешь.
- Как станешь выбирать девицу-красавицу,
Так перво триста девиц пропусти,
И друго триста девиц пропусти,
И третье триста девиц пропусти:
Позади идет девица-красавица,
Красавица девица Чернавушка;
Бери тую Чернаву за себя замуж -
Будешь, Садке, во Нове-граде...
Шелихов знал и любил больше других бывальщин знаменитую
"старинку" о Садке, госте Новгородском. Восхищался ею, находя
родственные черты между собой и героем бывальщины. В одну из поездок
перед плаванием в Америку привез с Урала из Невьянского завода и
подарил Наталье Алексеевне сборник таких "старинок", собранных, как
говорили, старым казаком Киршей Даниловым и отпечатанных в Москве на
деньги знатного богача Демидова.
"Надо бы у Наташеньки поспрошать, куда книжицу девала, я-то
забыл, а любопытно поглядеть, как Садко с купцами разделался и куда
золоты перья девал", - забеспокоился как-то мореход, поймав себя на
смутных воспоминаниях о поразившей когда-то его воображение чудесной
старинке-бывальщине.
- Скучаешь? - догадливо отозвалась Наталья Алексеевна на
расспросы о книжке. - Цел вернулся, на сухом сидишь, хочешь хоть по
книжке у морского царя в гостях побывать?
- Да нет, не то... - смущенно отрекся Шелихов от такого
несообразного желания. - Хотел посмотреть, как он с купцами-богачами
разделался.
- Это я тебе и в книжицу не глядя скажу, - смеясь ответила
...
