Владимир Степанович Григорьев. Григорий Шелихов
страница №10
...елепием и чином, а так как и сам изрядно прозяб -поторопился с отпуском.
- Во блаженном успении вечной покой подаждь, господи... - с
чувством возгласил отец Сидор, отдавая тело Куча болотной ижорской
земле.
- Со святыми упокой... - простуженным баском отозвался наспех
диакон. Глухо застучали о крышку гроба мерзлые комья. Погребальные
костры в Северной Пальмире не положены и для самых славных атаутлов
Америки.
С кладбища, доставив по дороге попа и диакона к их домикам,
Шелихов вернулся в тех же расшивных санях. Сунув провожавшим гроб
дворовым мужикам целковый на водку, мореход, встреченный у порога
Аристархом, прошел в свою комнату и спешно - времени оставалось
немного - занялся туалетом. Он волновался - встреча предстояла с
капризным фаворитом, рука которого, как казалось Шелихову, держала
ключ в будущее...
- Все сделал, как приказали, Григорий Иванович, - докладывал
Аристарх, помогая Шелихову облачиться в белый атласный камзол и
расправляя брыжи кружевного галстука и манжет. - Я уже докладывал
Гавриле Романычу пред отъездом их в сенат... Эх, разгладить бы
кружевца не мешало, слежались в дороге... Мишка! - закричал он, зная,
что за дверями стоит неотлучный при нем казачок. - Мигом доставь сюда
Варьку с утюжком горячим!
До прихода Варьки старый дворецкий, обнаруживая тонкое понимание
людей и обстоятельств, повторил Шелихову доклад, сделанный Гавриле
Романовичу.
- Как внесли мы суму, откуда ни возьмись сама Ольга
Александровна, велят за нею идти и привели нас к себе в спальную...
Через короткое время - меня даже изумление взяло - вошли Платон
Александрович, в шлафроке, и к сестрице своей по-французски
обратились, а оне в ответ как затарахт... заторопятся, слова вставить
не дадут - он и обмяк... Разглядывать шкурки начали, в руки берет и
даже принюхивает, какие лучше - отдельно в кучку бросает, а она ему со
смехом про англица этого... Вытвора... рассказывает. Платон
Александрович бровки нахмурили... "Не дам, ничего не дам, ни армии, ни
флота! - ручкой взмахнувши, крикнули - и потом: - Это ко мне, Оля,
отошли, а к фриштыку, когда американец твой явится, - про вас это, как
я понимаю, Григорий Иванович, - дай знать, я выйду".
Закончив одевание, Аристарх отошел и со стороны критически
оглядел Шелихова.
- Теперь, Григорий Иванович, все на вас как надо, хоть к самой...
пред самой, - запнулся Аристарх на мысли, испугавшей его своей
дерзостью, но, взглянув еще раз на ладно скроенную фигуру морехода,
уверенно закончил: - Истинно говорю, не стыдно вам и пред государыни
светлые очи предстать.
- Эв-ва, хватил, Архипушка, где уж тут с суконным рылом да в
калашный ряд, не нам, купцам, на таких местах стоять, - с нарочитым
смирением отозвался Шелихов, удовлетворенно оглядывая в зеркало свою
статную, преображенную кавалерственным костюмом фигуру. Мелькнула
мысль о том, что, поставь их судьба рядом, не уступил бы ни в чем
первому фавориту государыни, силачу и красавцу графу Алексею
Григорьичу Орлову-Чесменскому, о приключениях которого ходило много
фантастических рассказов.
В белом атласном камзоле, при шпаге, пожалованной в прошлый
приезд вместе с нагрудной медалью - портретом государыни в алмазах,
Шелихов выглядел мужем в расцвете сил - типичным сколком не вымирающей
в народной памяти породы русских витязей-богатырей.
Григорий Иванович с удовольствием подметил простодушное
восхищение своей особой в глазах Варьки. Лицо и бархатный голос
кружевницы он запомнил еще с банной встречи.
- Спасибо, деваха, должок за собой - не забуду, - ласково кивнул
он зардевшейся от похвалы пригожей девушке, умевшей в нужных случаях -
он прекрасно помнил это - держаться с бесстрастностью китайского
божества Будды. - Проводи меня, Архип Сысоич, без тебя не выйду из
ваших хором, - подмигнул он Аристарху, подставляя плечи под
принесенную догадливым Мишкой белую медвежью шубу.
3
Каурые, отдохнув в тепле и на овсах державинской конюшни, рванули
как в степную даль. Только шелиховский ямщик-бурят мог через мгновение
остановить их бешеный разбег. Кони замерли перед колоннадой подъезда
зубовско-жеребцовского дворца.
Рослый гайдук с непокрытой головой вырос как из-под земли перед
выбиравшимся из возка мореходом:
- Пожалуйте! Ольга Александровна к себе просят...
Шелихов не заметил фигуры Зубова, промелькнувшей в ближайшем к
подъезду окне второго этажа. Зубов отошел от окна в раздумье,
неприятно удивленный вылезшим из возка белым медведем. Игрушечный
красавчик питал антипатию к людям большого роста и внушительной
осанки.
- Что хорошего? Обыкновенный гвардейский солдат! - говорил он в
интимном кругу, вспоминая огромного и великолепного князя таврического
Григория Александровича Потемкина, своего тогда обойденного, а теперь
уже умершего соперника.
Платон Александрович, не задумываясь, отослал бы купеческого
верзилу обратно к подославшей его старой лисе Державину, если бы не
женский интерес, открыто заявленный к ражему купчине сестрицей...
В высшем петербургском свете, с легкой руки заграничного
острослова, российского посланника в Англии графа Семена Воронцова,
сестра Зубова, Ольга Александровна, навсегда прослыла comme un
sapajou.* (* Обезьяной (мартышквй) (франц).)
Капризный нрав и манеры Зубовой-Жеребцовой лишь закрепили во
мнении света авторитет зоологических познаний и наблюдательности
Воронцова. Ольга Александровна стала причиной вражды двух ближайших к
солнцу фамилий: молодого фаворита Зубова и сиятельного, образованного
Воронцова. Масло в огонь подливала протекавшая на глазах у всех
затяжная связь "мартышки" с английским посланником при петербургском
дворе лордом Уитвортом.
История сохранила в фамильном архиве Воронцовых глубинную
подоплеку влияния Жеребцовой на брата-фаворита и проявляемой к ней в
свою очередь нежности благородного милорда Уитворта.
Узы королевской службы и личной приязни связывали Уитворта с
Уильямом Питтом-младшим. Питт, лидер вигов - партии английских буржуа,
в страхе перед успехами республиканской Франции проделал в последнее
время политическое сальто-мортале в лагерь своих недавних противников
- "кавалеров" тори, защищавших самый косный во всем мире английский
феодализм. В борьбе за сохранение британской монополии в
промышленности и торговле Питту очень важно было иметь на своей
стороне Россию, которая бы с готовностью согласилась воевать с
французскими промышленниками не чем-нибудь, а русскими солдатами. Эту
политику при дворе Екатерины II как нельзя лучше можно было проводить,
используя интимную связь английского посла в России Уитворта с Ольгой
Александровной Жеребцовой. Она, сестра могущественного фаворита графа
Зубова, имеет на своего брата влияние, а через него, следовательно, и
на императрицу.
Оно так и было.
Сестрица Оленька, бесстыдная обезьянка, как бы шутя, с хохотком,
забавными ужимками и большим остроумием начиняла Платошу уитвортовой
мудростью. Не стеснялась она делиться с братом и женскими секретами,
применительными к его обязанностям "гениального и милого ребенка"* в
интимных покоях престарелой императрицы. (* Так в переписке с
Потемкиным Екатерина называла Зубова.)
Магическая сила советов и поучений сестрицы помогала Зубову
держаться на головокружительной высоте. Он привык ее слушаться и с нею
одной, может быть, считался всерьез...
Утренний разговор с сестрой задел в душе Зубова самые
чувствительные струны.
Бесцеремонный намек Уитворта на "бабьи юбки", из кружевной
колыбели которых вырастают российские вельможи, пробудил всегда живший
в Зубове страх за свое положение: вдруг дойдет что-нибудь до ушей
самой да заставит оглядеться и прислушаться? Завистников, подлых душ
много, позволь только рот раскрыть - они-то... Бр-р-р!
Допустим, поклеп англичанина пройдет незамеченным - пятном только
на Ольге останется, - тоже простить ведь нельзя, иначе каждый начнет
тебя дегтем мазать... Уитворта из Петербурга придется выгнать, чтоб
другим неповадно было... Черт с ней, с Англией, найдем других
партнеров!
Оленька говорит, купец ее - сущий испанский конквистадор. Он сам
и его предприятие, ежели как следует взяться, сулит немалые выгоды.
Медведь российский хочет берлогу себе в Америке устроить. Что ж, если
для того имеет трезвую голову и понимает, кого и как за помощь
благодарить, - можно посмотреть. Подумаем и, гляди, двух зайцев убьем
- в Новом Свете милордам английским и купчишкам бостонским покрепче на
ногу наступим, а там и дорогу гладкую себе к золоту, к несметным
богатствам откроем.
Алчность разогревала кровь временщика. В конце своей жизненной
карьеры, умирая одиноким стариком в отнятом у Радзивиллов литовском
имении Янишках, он оставил состояние в пятьдесят миллионов рублей,
В какое-то мгновение Зубов вдруг решил перехватить морехода у
сестры - Ольга подождет, пока он хорошенько, с глазу на глаз, у себя в
кабинете, прощупает сибирского медведя, чтобы зверь понял, перед кем
стоит и от кого удостоился чести говорить...
Платон Александрович хлопнул в ладоши и, как был в бухарском
халате, в сопровождении двух выскочивших из-за дверей черных арапов в
ослепительно пестрых восточных костюмах, увенчанных зеленой
башнеподобной чалмой, вышел на мраморную площадку с двусторонней
лестницей цоколя, крытой красным сукном, широкой, что улица.
Остановившись и взглянув как бы невзначай вниз, Платон
Александрович голосом приятным и мелодичным, с французским оттенком
чуть в нос, - тем волнующим голосом, которым он читал перед
царственной Като* Вольтерова "Магомета", - окликнул поднимавшегося в
сопровождении гайдука Шелихова: (* Интимное имя Екатерины в ее
переписке с Вольтером.)
- Эй, кто там? А-а, это ты, открыватель Америки! Наслышан про
тебя, со всех сторон жужжат... Ну, входи, подымайся бодрее, и пройдем
ко мне... Здесь прохладно что-то, - зябко повел плечами изящный
фаворит, оглядывая в лорнет с ног до головы остановившегося ступенькой
ниже морехода.
Молча стоявший под графским лорнетом, Шелихов еще острее
почувствовал свою отчужденность от этих людей, а гнуть спину перед
ними заставляла судьба. Припомнились простые и суровые, полные
уверенного в себе достоинства фигуры бостонских купцов и английских
шкиперов на вольных просторах океана и у берегов американской земли.
Голова морехода, которой он давно определил гнуться пониже ради
заветной цели, неожиданно поднялась.
Он был поражен роскошью покоев, убранных дворцовой мебелью,
гобеленами и картинами, подаренными Екатериной своему фавориту из того
Эрмитажа, куда доставляла сокровища искусств обширная агентура из всех
уголков Европы, - рубль мужицкой России был тогда в цене.
Зубов привел морехода в комнату, из окна которой подозрительный
фаворит предварительно высматривал всех подъезжавших к его дому. Эта
обширная комната - рабочий кабинет фаворита - была обставлена просто и
даже бедно. У наружной стены между двух окон - огромный стол,
заваленный книгами и бумагами; разбираться в них был приставлен все
тот же Симон Альтести, особо доверенное лицо при Зубове.
Весь левый угол занимал двухэтажный иконостас с неугасимой
лампадой, горевшей перед образом святой великомученицы Екатерины,
работы молодого Боровиковского. Портрет императрицы и образ в
иконостасе поражали сходством Екатерины земной и Екатерины небесной.
Перед иконостасом стоял обтянутый черным сукном узкий аналой, с
псалтирью, развернутой на покаянном псалме царя Давида.
Иконостас Зубова оттенял возвышенный идеализм хозяина и, в
особенности, религиозный пиэтет его пред высокой покровительницей.
Убранство кабинета государыне было прекрасно известно, но она,
конечно, не знала того, что поддерживать вечное пламя в лампаде и
сметать пыль с псалтири относилось к обязанностям того же Альтести.
Над столом, в простенке между окон, висел кусок белого атласа в
витой серебряной раме. Посредине поля, окаймленного гвоздиками и
бутонами роз, незабудковой гладью, были вышиты слова оды,
преподнесенной упоительному красавцу в день его совершеннолетия,
пепиньерками* Смольного для благородно-рожденных девиц монастыря: (*
Выпускницы институтов.)
Monseigneur! Joyau de la patrie,
Pour Votre prosperite nos coeurs sont attendries.*
(* Ваше высочество! Сокровище родины, Вашим преуспеньем восхищены наши
сердца (фращ ).)
Очаровательные ручки, вышивавшие на атласе, не теряли связи с
предметом своих устремлений через того же Альтести. Разбитной грек,
содержавший в Стамбуле "веселый дом", сохранил навык устраивать тайные
свидания девиц со своим высоким патроном.
В ожидании возвращения временщика Альтести валялся, утопая в
подушках, на широкой турецкой софе. Над его головой, увековеченные
кистью Григория Лукича Левицкого в знаменитом групповом портрете
"Воспитанницы Смольного монастыря", красовались, застыв в прощальной
фигуре менуэта, тайные жертвы екатерининского фаворита.
- Опять валялся и пачкал софу... Исчезни, нечистый дух! - грубо
бросил вскочившему при его появлении клеврету Зубов. Шелихова этот тон
насторожил. Альтести держал себя вчера в державинском доме на равной
ноге с немаловажными особами, а тут - ни тени человеческого
достоинства.
- Почто гоните, ваше сиятельство, - понадоблюсь... А с его
степенством мы очень хорошо знакомы, и дело купца я знаю от
соотечественника моего, Евстратия Деларова, знаю лучше, чем наши
колумбы в Иркутском в нем разбираются по приказчичьим отпискам из
Америки, - как будто безобидным и нарочито простодушным тоном
отозвался Альтести, не трогаясь с места.
Зубов заметил, как мореход удивился, услышав имя Деларова.
Кляузный и трусливый грек Деларов три года управлял поселениями и
делами торговой компании Шелихова на Алеутах и Аляске и только в
прошлом году был заменен новым правителем Александром Андреевичем
Барановым, о даровании которому государственного чина по должности и
для представительства намеревался просить Шелихов.
- Видишь, братец, как обо всем мы осведомлены? - не упустил Зубов
подхватить вовремя подброшенный догадливым Альтести пузырь для
плавания в американских делах.
Имя Деларова Зубов услыхал впервые. Невежественный, поглощенный
дворцовыми интригами временщик имел самые скудные и сбивчивые
представления о подвигах русских добытчиков и землепроходцев, на утлых
шитиках добиравшихся до самого Нового Света, но высокое положение
обязывает знать и вникать в мельчайшие дела и нужды подданных. К тому
же мореход со своей Америкой набежал в руки, как заяц на охотника, -
нельзя более кстати...
- Выкладывай, купец, товар - Америку свою... Что подойдет и
понравится, все откупим, за деньгами и честью не постоим! - шутливо,
подделываясь под презираемый в душе "скаредный", как он называл,
русский язык, прощупывал Зубов морехода.
Большой и тяжелый, с потемневшим суровым лицом, стоял Шелихов
перед надменным щуплым юношей, капризно развалившимся на софе. И вдруг
в душе его померкли все крепкие мысли, живые слова и яркие краски,
накопленные для описания чудного видения - открытой им за туманами
океана богатой и вольной американской земли.
"Аркан нужен, без аркана с таким не договоришься, - думал
Григорий Иванович, не зная, как держать себя дальше. - Душа в ем
ежовая - малая и, видать, колючая, а обволочка на ней моржовая: не то
что словом - пулей не пробьешь... Помогай, заступница наша Рыльская,
на мель не сесть, своего не потерять и для людей найти. Блоху на слюни
ловят, а князей на золото... Воюй, Григорий!"
- Дозвольте просить, ваше сиятельство, секретного разговора
касательно государственного дела странствований и открытий моих, -
пророкотал Григорий Иванович голосом, придавшим Зубову на софе сидячее
положение. В глазах временщика, до этого скучливо скользивших по
комнате, минуя стоящего перед ним Шелихова, отразилось нескрываемое
изумление, когда мореход, склонив голову в английском суховатом
поклоне и придерживая рукой эфес отброшенной вбок от себя шпаги,
притопнув ногой по-военному, еще настойчивее повторил свою просьбу.
В голове Зубова промелькнула смутная мысль об Эльдорадо -
затерянной в Америке сказочной долине сокровищ. Может быть, сибирский
флибустьер нашел ее и хочет поделиться тайной... Взглядом он показал
Альтести на дверь и, заметив недовольно-удивленную гримасу на лице
грека, прикрикнул:
- Исчезни! Да скажи Ольге Александровне, чтоб не ждала меня,
вместо себя купца ей, скажи, пришлю... Ну? - с деланным равнодушием
обратился он к Шелихову. - Выкладывай свою сказку, только денег за нее
не проси...
Григорий Иванович меньше кого бы то ни было мог быть подготовлен
к пониманию того, насколько русские интересы в Америке оказались вдруг
связанными с тем, что разыгралось в его присутствии за державинским
столом между Ольгой Александровной и Уитвортом, но чутье добытчика и
морехода и в этот раз счастливо провело его через подводные камни не
только капризных и зыбких настроений неверной души временщика, но и
тех сложных отношений, которые складывались в придворной политике при
решении серьезных дел.
- Купец я, ваше сиятельство, и сказками не промышляю, - в том же,
перенятом от иностранцев, сурово-сдержанном тоне ответил Григорий
Иванович, а сам подумал: "Врешь, вьюноша, и деньги дашь, и в компанию
попросишься". - Американской землей кланяюся великой государыне, новым
царством, как некогда Ермак Тимофеич Сибирью...
- Ты задавить нас, Шелихов, хочешь! Мы с Сибирью управиться до
сегодня не можем, - с насмешкой в голосе перебил временщик Григория
Ивановича. - Вот если бы ты... Персию... - мечтательно продолжал
Зубов, зацепившись за излюбленную тайную мысль, развернувшуюся три
года спустя в неудачную для России войну с Персией. - На такое дело я
бы деньги дал, а Америка...
"Эх, лишнее болтнул, Григорий", - подумал мореход, слушая
насмешливую реплику Зубова, но... отступить - наверняка проиграть, и
пустил в ход последний и опасный козырь, прибереженный на решающий
момент игры за волю и долю в будущем.
- Англицы и бостонцы о той земле правильнее нас понимают и рыщут
вокруг да около наших владений. Полковник ихний Бентам неподалеку от
нас на реке Чилкат изрядную английскую фортецию возвел да зачастил к
нам с дружбой... По долгу присяги не смею, ваше сиятельство, от
государыни тамошних дел утаивать - однажды он, этот Бентам, прибывши в
Охотск, после того как мы рому ямайского для знакомства полведра
выпили, взял да и выложил, за чем ездил: переходи, грит, господин
Шеликоу, - так меня англицы окрестили, - на королевскую службу. Дадим
тебе майорский чин, триста солдат, запас огнестрельный, положим на год
сто галлонов рому и тысячу гиней жалованья, чтобы ты подвел всю
американскую землю под английский флаг. России там делать нечего...
- Чем... гм... еще, купец, тебя англицы покупали? - с деланным
равнодушием спросил Зубов морехода, вставая с софы. Воображение
фаворита разыгрывалось: Уитворт в Петербурге и английский полковник из
Америки дословно повторяли друг друга... Заговор? Мы найдем чем
огорчить вас, милорд Уитворт...
- Подведешь Америку под королевскую руку, баронский титул
получишь и, захочешь, губернатором над нею останешься, - без запинки
ответил Григорий Иванович. В сущности, Шелихов ничего не выдумывал и
не лгал. Такие разговоры и посулы он не раз слышал, сидя за бутылкой
рома с мимолетными друзьями - английскими шкиперами и другими
искателям приключений на просторах Тихого океана.
- Баронет... как, бишь, тебя... Шелихоу? Барон Шелихоу! Уморил,
ха-ха!.. Об этом надо рассказать ее величеству, от души посмеется... -
Деревянный смешок фаворита не смущал морехода. "Смеешься, игрушечный,
а сам давно ли и за какие славные дела графом стал, герой
постельный..." Григорий Иванович спокойно, ничем не выдавая своих
мыслей, смотрел на вдруг забегавшего перед ним по комнате временщика.
Внезапное решение осенило Зубова. Он остановился перед мореходом,
запахнул полы бухарского халата и, расставив ноги, процедил голосом
важным и строгим:
- Покупаю, купец, сказку твою, но много, еще раз говорю, не
проси. Сказывай - первое, второе, третье - в чем нуждаешься, да
покороче...
Григорий Иванович даже опешил от столь, он чувствовал это,
пустого и неверного поворота в деле, ради решения которого готовился к
долгому хождению по мукам, предполагая обсуждение этого дела в Совете
с седовласыми государственными мужами. Без расспросов, без
представления обстоятельных сведений, карт и чертежей географических,
без издания указов и законов обдуманных разве мыслимо такое решать?
Неужто ему, Колумбу русскому, ненужное мерещилось - поставить Великий
океан на службу родине, как срединное море российское? И неужли
русские люди не будут вспоминать подвига именитого гражданина и
морехода Шелихова со товарищи, - вспоминать из колена в колено, когда
наступит, а оно обязательно придет, золотое времечко?.. Нет, нет! Этой
мысли не могла допустить пламенная душа Григория... Заплошала ты,
Россия-матушка, после великого государя Петра Алексеевича - он-то
знал, за каким делом Лужина и Евреинова, Беринга и Чирикова и прочих
землепроходцев на восход солнца за океан посылал...
Голос внутреннего долга и совести, присущий русским людям, со
всей силой протестовал против такого "торгово-выгодного" для него, но
бездушного, по-птичьему легкого решения судеб родины, завязанных на
Великом океане.
4
Захваченный бурным потоком этих противоречивых мыслей, мореход
внезапно ощутил острую боль, будто раскаленным гвоздем пронизавшую
сердце. Он зашатался, хватая воздух руками в поисках опоры. Еле
передвигая непослушные ноги, добрался до письменного стола и здесь
плашмя вытянулся на покрывавших стол бумагах.
Зубов видел, что с мореходом происходит что-то неладное, но ни
одного движения не сделал, чтобы помочь, и только когда Шелихов упал
на стол, захлопал в ладоши, вызывая слуг. Зубов, кажется, даже был
доволен проявившейся на его глазах немощью морехода.
- Помоги ему и вызови доктора, если надо, - равнодушно кивнул он
в сторону Шелихова вошедшему вслед за слугами Альтести.
Но мореход уже оправился и встал, неловко оглаживая себя руками.
Допуская, что Шелихов переволновался в приливе благодарных чувств,
Платон Александрович снизошел до того, что вспомнил о необходимости
закончить разговор об Америке...
- Гм... кх... - кашлянул он. - Так говори, американский барон, в
чем нужда твоя ко мне, а то мне некогда, пора ко двору ехать...
Досадуя на негаданно накатившуюся слабость и упущенную из-за нее
возможность подробно рассказать о нуждах новозаложенных колоний,
Шелихов, путаясь и сбиваясь, мешая первостепенное и необходимое с
маловажным, заговорил с хрипотой и натугой:
- Первое, ваше сиятельство, указ издать о присоединении
американской Аляксы и Алеутовых островов к скиптру российскому...
Правителя нового послал я туда - Баранова, Александра Андреева... в
должности утвердить прошу и чин, равнозначный месту и интересам
державы нашей, дать Баранову надо... Денег, ваше сиятельство, прошу из
казны государственной в ссуду беспроцентную на двадцать лет пятьсот
тысяч рублей на судостроительство, на домы, заведение хлебопашества и
прочие нужды... Я реестр составил, дозвольте подать, ваше сиятельство!
- Шелихов извлек из заднего кармана камзола и подал Зубову объемистую,
исписанную и разграфленную тетрадь "Опись первоочередным
коммерциальным, навигационным и воинским надобностям северо-восточной,
северной и курильской Торговой Компании".
Зубов брезгливо, двумя пальцами, взял тетрадь и, усевшись за
стол, начал было читать, скомандовав стоявшему за спинкой кресла
Альтести:
- Переворачивай страницы, да не спешно... Любопытно, во что
колумбы русские Америку нам ставят?
- Великий открыватель Америки Христофор Колумбус генуэзский
поднес ее испанским государям безденежно! - мгновенно отозвался
Альтести и, не угадав настроения патрона, осекся, услышав резкое:
- Дурак!
Просмотрев несколько перевернутых Альтести страниц и убедившись в
скучности и бесплодности занятия - Зубов не понимал назначения
большинства предметов, на приобретение которых испрашивались
разрешение и средства, - временщик захлопнул тетрадь и, не забыв
предварительно осмотреть, по свойственной ему мелочной аккуратности,
взятое с подставки севрского фарфора "Фавн и пастушка" гусиное перо,
начертал поперек заглавного листа размашисто и не задумываясь:
"По высочайшему повелению предлагаю утвердить. Зубов".
"Президенту коммерц-коллегии графу Александру Романовичу
Воронцову. Выдать по сему двести тысяч рублей ассигнациями. Зубов".
"Правителю дел коммерц-коллегии д. с. с. господину Жеребцову.
Проверить реестр, особливо в части огнестрельного запаса и
корабельного снаряжения. Доложить мне об исполнении повеления
государыни. Зубов".
- Доволен, Шелихов? - вслух прочитав наложенную резолюцию,
спросил временщик.
- Премного доволен, ваше сиятельство... только чин положить
правителю американских колоний запамятовали и дозволения не дали
моряков военных на службу нанимать без перерыва государственной
выслуги.
- А не боишься, что перед правителем своим и офицерами флота
шапку ломать придется?
- По нашим делам перед кем только не приходится спину гнуть, ваше
сиятельство, - с горечью сказал Григорий Иванович на колкость
фаворита.
В глазах Альтести промелькнула насмешливая искорка: "Что, патрон,
скушал?" Авантюрист готов был видеть в Шелихове собрата по судьбе,
заставляющей умных служить дуракам.
- С ним, - кивнул Зубов Шелихову на Альтести, - закончишь, чего
мы с тобой не договорили, он доложит мне. - И добавил: - Безденежно
выполнит... денег не давай, ежели и моим именем будет вымогать...
Взглянув на брегетовы часы, стоявшие перед ним в настольном
футляре, фаворит встал и поспешно, не кивнув даже головой на прощанье,
удалился в смежную с кабинетом туалетную комнату. Опытные руки и
изобретательный ум массажиста-англичанина, рекомендованного Уитвортом,
куафера-француза и портного-поляка превращали расслабленного и
блеклого по утрам красавца Платошу в блестящего вечернего папильона,
неутомимо развлекавшего, с помощью советов сестрицы Оленьки,
старческую дремоту пресыщенной Семирамиды...
Альтести выжидающе смотрел на Шелихова, лицо и фигура которого
выражали уныние.
- Отложим?! - уверенно спросил Альтести. Авантюрист и сам был не
прочь выиграть время, чтобы на досуге прикинуть цену своих услуг и
хранившихся у него кляуз Деларова. Америки продаются и покупаются не
каждый день. Чего бы он стоил, упустив справедливый куртаж с обеих
сторон. - Вам еще с Ольгой Александровной управляться предстоит... -
И, не поняв недовольного взгляда Шелихова, поспешно добавил: - О, je
ne suis pas jaloux... Acceptez mes sentiments.* (* О, я не завистлив!
Примите наилучшие пожелания (франц.).)
- Устал... не могу! - невпопад ответил мореход и направился
следом за Альтести на площадку лестницы, разделявшую половину Ольги
Александровны от апартаментов ее брата.
- Вам направо и... прямо в рай! - игриво напутствовал морехода
Альтести.
Все тот же рослый красавец гайдук, который встречал Григория
Ивановича у подъезда, подкарауливал его теперь на площадке лестницы.
- Ольга Александровна просят...
- Скажи, прошу прощения... занемог, скажи... не могу, не могу...
- бормотал Шелихов, отмахиваясь от заступавшего ему дорогу гайдука.
Непереносимая боль в сердце снова разгоралась и не давала вздохнуть.
Григорий Иванович сходил, шатаясь и оступаясь. Его провожали
испуганно-удивленные и сочувственные взгляды зубовских дворовых людей,
под разными предлогами пробравшихся в нижнюю гардеробную поглядеть на
сибирского купца. Про диковинные приключения купца и об его умершем
индейце-слуге, а может быть, и вовсе не слуге, а сыне - кто их знает,
этих путешественников, - они уже прослышали от держа-винской дворни,
не скупившейся на фантастические подробности.
Волоча за собой поданную ему внизу и всех изумлявшую белую
медвежью шубу, Григорий Иванович вышел на воздух и, схватив с земли
комок снега, сунул его себе под кружевное жабо рубашки - словно на
уголь, горевший в груди...
Уставясь мутными глазами в бледное и испуганное лицо гайдука,
вышедшего следом за ним на улицу и пытавшегося что-то сказать, Шелихов
понял вдруг, что этого рослого и красивого парня страшит ожидающая у
Ольги Александровны неминуемая расплата за его, Шелихова, невежливое и
непонятное бегство.
- Посади меня, друг... сам видишь - на ногах не держусь. А Ольге
Александровне скажи, что явлюсь по первому приказанию, ежели жив
останусь...
Гайдук бережно подсадил его в возок и угрюма оглядел верхние
окна, в одном из которых увидел госпожу, яростно грозившую ему сжатыми
кулачками. Неистова была в своем гневе и расправах Ольга
Александровна. Зубовская дворня знала это на собственном опыте.
Озираясь по сторонам, рослый малый пришибленно направился с докладом к
обманутой в волнующих ожиданиях барыне.
Сбежавшая вниз Наташка, бойкая горничная Жеребцовой,
неравнодушная к красивому гайдуку, схватила его за руку и плачущим
голосом, смахивая рукавом набегавшие слезы, залепетала:
- Иди, бегом беги, Стенюшка. У нас ужасть что творится. Все
фалфоры побила... За тебя и мне с пяток оплеух досталось... Как смел,
кричит, его выпустить! Запорю Степку, на каторге сгною. Господь
помилуй, что будет, господи... Стеня, родненькой...
Как бык, поставленный к убою, тоскливо поводя вокруг глазами,
Степан слушал причитанья девушки. Краска сбежала с румяного черноусого
лица. Стецько Голован был вывезен из киевского имения графа Зубова. С
барыней, Ольгой Александровной, у него сложились тяжелые, непонятные
отношения. Никому столько не приходилось терпеть от ее капризов, как
Степану. Заставляя красавца раба служить при своем туалете, во время
которого, едва отвернувшись, она меняла рубашки, барыня не упускала
случая, чтобы не ущипнуть Степана за неловкость и неумелость его рук.
Не раз из туалетной комнаты, наполненной приторными запахами, Степан
шел на конюшню и ложился под розги на навоз, расплачиваясь за разбитые
пудреницы и склянки с притираниями. Но хуже всего был стерегущий,
хищный взгляд кошки, которым барыня провожала каждое его движение...
- Иди, Степан, из барской воли не вырвешься, хуже бы не вышло, -
как бы угадывая его мысли, проговорил находившийся при гардеробе
нижний гайдук Афанасий и с усмешкой добавил: - И ты, Ташка, с ним
пройди, может, тебя барыня застыдится - не размахнется...
"Фриштык" с мореходом Ольга Александровна, сохраняя за собой
выгоднейшие позиции, готовилась провести в своей спальной.
Комната, обтянутая персидскими шелками и турецкими коврами, была
пропитана запахом мускуса и входивших тогда в моду духов пачули.
На стенах висели перекочевавшие из Эрмитажа через братца Платошу
картины Ватто, Буше и Фрагонара. В твореньях этих мастеров преобладали
сюжеты острые, мифологические и галантные, - все это было в пряном
вкусе хозяйки.
У стен высились горки с хрусталем, изделиями из фарфора, дерева и
кости. Знатоки после осмотра, повертев их в руках, ставили на место с
многозначительным: "Гм! гм!" Ольга Александровна обожала свои изящные
игрушки и предвкушала удовольствие показать их наивному сибирскому
богатырю.
Но сейчас нарядной комнаты нельзя было узнать. На полу валялись
осколки разбитых безделушек, хрусталя и зеркального стекла. Столик,
сервированный Степаном в углу между двух канапе, лежал на одном из
них, опрокинутый со всем содержимым. Разлитые вина и настойки
зловещими пятнами покрывали голубую обивку канапе, сброшенную скатерть
и паркет пола.
Такой погром могли произвести только пьяные гвардейцы или
спущенная с привязи взбесившаяся обезьяна.
Прославленная французская couturiere* мадам Жерве, поставлявшая в
дома столичной знати моды и сплетни, не угодив однажды чем-то
Жеребцовой, попала в положение свидетельницы неистовой ярости русской
барыни. (* Портниха.)
Француженка отомстила за пережитый страх и унижение чем могла: в
высшем свете Ольгу Александровну Жеребцову, невзирая на всемогущество
ее братца, сторонились и обходили comme un sapajou furieux.* (* Как
яростную обезьяну.)
Но если портниху Жерве защищало звание подданной французского
короля, то гайдук Степан, стоявший с помертвевшим лицом на пороге
барской спальни, был беззащитен как подданный русской самодержицы.
Степан был дворовым человеком графа Зубова, подаренным сестрице
Оленьке, облюбовавшей широкие плечи Стеньки и голубые глаза на румяном
черноусом лице...
Стецько Голован, вырванный из вишневых садов Украины, став среди
зубовской дворни Степаном Головановым, уже давно с ненавистью постиг
весь ужас бесправия крепостных. Он стоял перед лицом госпожи, вольной
в его животе и смерти.
- Занедужили господин Шелихов, барыня... Снегом душу
примораживали. Вышедши на улицу, ком снегу под рубашку положили, -
пытался объяснить Степан Ольге Александровне, бесновавшейся перед ним
в чулках: в ярости она не могла найти туфель.
- Ему снег, а тебя на угли!.. Розгами запорю, в солдаты сдам!..
На каторгу сошлю, сгною в рудниках!..
Обезумевшая от злобы душевладелица выхватила из обсыпанного
серебряной пудрой головного шиньона подарок лорда Уитворта - золотую
шпильку, похожую на кинжал, с голубой из индийской бирюзы мухой, и
намеревалась выколоть глаз Степану, как тут вмешалась Наташа.
Девушка проскользнула в комнату Жеребцовой за Степаном и,
притаившись за ширмой у двери, трясясь как в лихорадке, стерегла
каждое слово и движение разгневанной госпожи.
- Помилосердуйте, Ольга Алексан... барыня!..
Ольга Александровна от неожиданности отступила на шаг и затем
неистово закрутила над головой схваченный со стола серебряный
колокольчик.
- Досифея! Чтоб сей минут явился! - закричала она вбежавшему
лакею.
Стенька и Наташа переглянулись - что-то недоброе задумала
госпожа. Конюшего Досифея, угрюмого и равнодушно-жестокого исполнителя
барского гнева, боялась и ненавидела вся зубовская дворня.
- Этой... Ташке, - встретила Досифея бешеными глазами Ольга
Александровна, - сейчас же обрежешь косу, в людской при всех снимешь,
и сегодня же отправишь в симбирскую деревню, я напишу старосте, чтобы
отдал ее замуж за Никишку...
Наташа, стоявшая перед барыней с низко опущенной головой,
всплеснула руками и без сил опустилась на пол. Пастух Никишка, старый,
дурашливо-нечистоплотный, злобный горбун пользовался дурной славой в
деревне, из которой была взята Наталья.
Степан, знавший Никишку по Ташкиным описаниям, сделал невольное
движение в сторону барыни, которое не укрылось от ее взгляда.
- А этого на конюшню... сто... нет, двести... двести розог
всыплешь! - закричала барыня. - Со всей строгостью, и солью
присыпать... На ночь в подвал посади, а утром еще раз выпорешь и
отвезешь к полицмейстеру, я и о нем сама напишу, его в Сибирь надо, в
солдаты навечно, чтобы и там меня помнил!.. Да не забудь, Досифеюшка,
квитанцию рекрутскую взять - мне доставишь...
После этого мартышка почти успокоилась и подошла к зеркалу
взглянуть, как отразилось на ней перенесенное волнение.
Степан и Наташа в безнадежном молчании смотрели на
охорашивавшуюся перед зеркалом барыню.
- Пошли! - махнув рукой на дверь, деловито бросил Досифей.
Соприкосновение Шелихова с жизнью и нравами столичного общества
принесло, таким образом, печальный и неожиданный конец любви Натальи и
Стеньки - людей простых и далеких от целей и действий открывателя
Америки. Размолвка за державинским столом между Уитвортом и Ольгой
Александровной имела некоторую связь и с другими, более значительными
событиями. Эта размолвка совпала во времени с поворотом
зигзагообразной высокой политики императрицы, отразившейся в конечном
итоге и на дальнейших судьбах всего шелиховского предприятия.
Разрыв связи английского посла с Ольгой Александровной, умело и
незаметно внушавшей своему брату-фавориту все те же мысли и желания,
которые Питт-младший передавал через Уитворта, Екатерина использовала
по-своему - она охладела в своих дружеских чувствах к Англии. Для
Питта это тем более было досадно, что английская политика, душившая
континентальную промышленность и торговлю под предлогом борьбы с
французской революцией, все больше стала вызывать сопротивление
России. При такой обстановке Екатерина отказалась в конце концов от
намерения послать русских солдат в Париж на обуздание гидры революции.
Ход дел сложился вскоре совсем не так, как хотелось бы Англии, - не
только было снято запрещение на ввоз в Россию французских товаров, но
и сборы за вывозимые в Англию хлеб, пеньку и сало оказались
повышенными.
Глава четвертая
1
Встретив Григория Ивановича, Аристарх увидел, что с полюбившимся
ему и всей державинской дворне человеком случилось что-то неладное.
Позванные люди бережно провели морехода в дом, на пороге которого их
уже ждал обеспокоенный Гаврила Романович, незадолго перед тем
вернувшийся из сената.
- Бережливо... эй, вы, бережнее ведите! - покрикивал Гаврила
Романович, теряясь в догадках по поводу неприятной оказии. Не вышло ли
чего худого - унеси моя печали! - между Григорием и Платоном
Александровичем, от этого враз дождешься...
- Сердце схватило... жжет - мочи нет, - проговорил Шелихов,
заметив наконец перед собой встревоженное лицо Гаврилы Романовича.
- Заложить мои сани!.. Ты, Аристарх, сам езжай за господином
Роджерсоном, проси моим именем срочно пожаловать... Ан нет, пошли кого
потолковее, я письмо передам, а ты проберись в зубовский вертеп и
разведай досконально, что там приключилось, и ко мне... Живо!
Часа через два в дом Державина прибыл популярный в высшем свете
собственный ее величества лейб-медик сэр Реджинальд Роджерсон.
Дородный медлительный англичанин заслуженно пользовался славой
искусного лекаря, несмотря на то, что щепетильно избегал шарлатанских
приемов и поражающих воображение лекарств медицинской науки своего
времени.
Чуть ли не целый час осматривал и выслушивал сэр Роджерсон
уложенного в постель морехода. Доктор заинтересовался приключениями
больного, о которых ему рассказал Державин.
- Very well!* Очень карошо... Горячий артрит!.. Он пил много
виски и джин... Лечение? Строгий диэта и лежать, еще лежать и еще
лежать - conditio sine qu non!** Полезно випустит немного кров...
Лекарстви? - задумчиво и сомнительно протянул Роджерсон. - Никакой
лекарстви... Давайте мне знайт здоровье этой славный капитан... (*
Превосходно (англ.) ** Обязательное условие (лат.).)
Две недели пролежал Григорий Иванович в красной гостиной
державинского дома, борясь со смертью, притаившейся в натруженном
сердце. Гаврила Романович, получив вечером того же дня через Аристарха
представление о разыгравшихся на половине Ольги Александровны событиях
и уверясь, что они ничем не угрожают его личным отношениям с Зубовым,
окружил своего сибирского дружка внимательным уходом.
Две недели от постели Шелихова не отходила ни на шаг определенная
Аристархом в сиделки кружевница Варька, и сам Аристарх не упускал
случая в каждую свободную минуту проведать больного. Ежедневно, иногда
и дважды на день, к нему захаживал Гаврила Романович, урывая минуту от
дел и гостей, не переводившихся в его хлебосольном доме.
- Лежи, лежи да помалкивай, Григорий... отдышишься, будет время -
поговорим ужо... Я скажу Аристарху бруснички тебе подать, - с
добродушной улыбкой торопливо бросал Гаврила Романович и исчезал на
призывные звуки роговой музыки, доносившиеся до постели Шелихова.
В конце второй недели, когда Григорий Иванович начал уже
вставать, к державинскому дому неожиданно и без приглашения подъехал
сэр Роджерсон.
- Сидяйте, сидяйте, капитан, - дружески остановил он вставшего от
окна навстречу ему морехода, - я хотел проверять, как ви здороф, и
приекал... дать вам совет на дальши жить... Я нашел у вас сериозни
беспорядок - еще один такой пароксизм и ви будете плавайт в безвестни
океан... Виски, джин ни-ни! Плавайт Америкэн - ни-ни!
После вторичного и последнего осмотра Роджерсон разрешил Шелихову
приступить к делам.
- Какое, ах, какое здоровье поглотила ваша жизнь! - сказал
англичанин, прощаясь со своим случайным пациентом и помахивая без
всякого смущения связкой драгоценных шкурок белых песцов, поднесенных
ему мореходом в благодарность за лечение и правдивый, как он сам
смутно чувствовал, хотя и бесполезный прогноз.
Вечером того же дня к Григорию Ивановичу забрел, не зная, куда
себя девать от скуки, Державин. Жизнерадостный поэт после смерти жены
не любил оставаться один. Гостей в этот вечер не было, он и решил
навестить Шелихова.
- Наконец-то выдался свободный часок поговорить о планах твоих,
Григорий Иваныч... С Платоном Александровичем, слышал я, ты все
уладил. Пригодилась нить путеводная, которую я тебе в руки вложил, -
говорил Гаврила Романович, заметно напирая на собственное "я". -
Поедешь теперь в Иркутск, положив Америку в карман... Помнишь, обещал
я тебе, Григорий, все получишь, чего душа твоя пожелает? На мое и
вышло... Ну, расскажи-ка, расскажи, что от жмота молодого выцарапал...
Ох, тяжел Платон Александрович, хуже гостинодворского лабазника...
Таврический князь, покойный Григорий Александрович Потемкин, перед
этим поистине водопадом щедрот изливался...
- Ничего не достиг я, Гаврила Романович... Читайте, вот! - и
Шелихов подал Гавриле Романовичу извлеченную из кармана висевшего на
кресле камзола тетрадь американского устроения, с наложенной поперек
резолюцией Зубова.
- "По вы... высочайшему повелению... пред... предлагаю... ут...
вердить", - еле разбираясь без очков, читал Державин. - Ишь, кутенок,
сколь много на себя берет, силу, верно, чувствует... Скажи пожалуйста,
как уверен, - ворчал, качая головой, Державин, но остался верен
основному правилу своей жизни и с улыбкой сказал: - Не будем судить
промысел божий, Григорий Иваныч, нам что... наша изба с краю...
Помнишь, ежели читал, стих мой "Вельможа"?
А ты, второй Сарданапал,
К чему стремишь всех мыслей беги?
На то ль, чтоб век твой протекал
Средь игр, средь праздности и неги?
Чтоб пурпур, злато всюду взор
В твоих чертогах восхищали,
Картины в зеркалах дышали,
Мусия, мрамор и фарфор?
Читая свои стихи, он их по моде времени почти что пел...
- Не любит Платон Александрович виршей моих - по сей день
"Водопад" забыть не может. Страсть ревнует он Потемкина! - и голосом,
натужным от возбуждения, Гаврила Романович продекламировал пышную
строфу, где было сказано о Фирсе. В этом Фирсе, сиречь Терсите,
прославленном лгуне и трусе "Илиады", Зубов, захвативший власть,
принадлежавшую Потемкину, якобы узнавал себя.
...Алцибиадов прав! - И смеет
Червь ползать вкруг его главы?
Взять шлем Ахиллов не робеет,
Нашедши в поле, Фирс? - увы!..
- Во-о, то-то и оно, Гаврила Романович! - живо откликнулся
мореход, неожиданно обнаруживая способность к пониманию литературных
выпадов Державина против зла, просачивавшегося через все поры народной
жизни. - Все у нас в Фирсовых руках... лучше от них подале стоять и
милости ихней не искать, не то они и Америку мою к своим рукам
приберут, руки у них загребущие...
Державин, раскрывши рот, изумленно глядел на Шелихова.
- Опять ты ересь порешь, Григорий Иваныч... Чужой кто услышит, по
головке не погладит за этакие речи... А ты подумал про отечество свое,
Русь-матушку, державу российскую? Сойдете вы на вольный берег, двести,
пятьсот, ну, тыща удалых головушек. Кто вы, чьи вы, чей флаг над
домами своими подымете? Губернии Нетевой, Тараканьего княжества, герб
государственный - кистень с лаптем... Эх ты, Емеля! - пренебрежительно
улыбнулся Державин, как государственный муж, поучающий стоящего перед
ним дикаря. - Русское подданство тебя отяготило и твоих оглашенных с
тобою... Нет, Григорий, в наш век нового царства не построишь с шайкой
очуманелых добытчиков и беглых рабов... Если не соседний какой
краснокожий царек вас перестукает, так англицы заберут, испанцы,
голландцы, любая из мореплавающих наций, имеющая подмогу с родины.
Сумлеваюсь, чтоб они всех вас в губернаторы и купцы произвели, а если
и пообещают для приманки, то все едино, только надобность минует, в
солдаты, в матросы, в холопы поверстают безродных, безотечественных
людей... Ей-ей, правду говорю!
По унылому лицу Шелихова Гаврила Романович видел действие своей
отрезвляющей речи и охотно продолжал громить ересь, обуявшую человека,
которым, по его мнению, могла бы гордиться Россия.
- Америка поделена... Америкой, Григорий, англицы владеют да
новоявленная американская штатная республика... даже мы ее признали!..
Да кое-где испанцы еще держатся - этих не будем в расчет брать. Но
англицы либо бостонцы беспременно вас сожрут, а Россия, отечество,
скажет: "Туда им и дорога, изменникам и предателям отечественного
интереса!" Неужели такой памяти добиваешься в потомстве, Колумб
росский? - патетически воскликнул Державин, увлеченный собственным
красноречием. - Забыл, что и твою державу аляксинскую защищать нужны
пушки, солдаты, ружья, амуниция, огнестрельный запас - порох да
пули!.. Кто же тебе их даст? Англицы, бостонцы, которым ты и сейчас
бельмом в глазу сидишь? Или Россия, отечество, от которого ты отрекся?
За англицами стоит король и Англия, за бостонцами - Штаты Американские
и их президент... Георгием Вашингтоном зовут, слыхал про такого?
- Слыхивал, - вяло ответил мореход.
Гаврила Романович, сам о том не догадываясь, обнажил все
затаенные шелиховские до конца не выношенные думы и одну за другой
разбил, растрепал до пустой, как оказывается, середины. Как утопающий
за соломинку, мореход ухватился за упомянутое Гаврилой Романовичем имя
Джорджа Вашингтона, славного вождя недавней, победоносно закончившейся
войны "бостонских" американцев за независимость обрабатываемой ими
земли. Смогли же они сокрушить тиранию английских владетельных
лордов...
- А как же, Гаврила Романович, разъясните мне, хлебопашцы,
ремесленники и купцы на восточной стороне Америки побили генералов и
войско английской короны, волю полную и права человеческие себе и
потомкам своим завоевали?.. За ними никто не стоял, а отечество ихнее,
Англия, мачехой над ними изгалялось...
- На кого равняться вздумал, Григорий! Бостонцы двести лет
терпели, силы копили... У них, когда они на мятеж поднялись, пять
миллионов народу было, они в армию миллион набрали! - В понимании
Гаврилы Романовича Соединенные Штаты Северной Америки, несмотря на
признание их правительством Екатерины - в пику Англии, оставались
сомнительным продуктом мятежа и измены. - Англия, - говорил Гаврила
Романович, - в войне с французами чего только туда не навезла, какие
только арсеналы и крепости там не воздвигла - пушки, амуниция, порох!
Они изменой сколько добра захватили, выждали время подходящее. Вот чем
бостонцы взяли! Только не верю я, чтоб они лучше нашего зажили...
Заведутся через малое время и у них дворяне поместные, хуже будут
менялы и лавочники, когда в знать вылезут... Помяни мои слова, доживем
- сам увидишь!..
Но лицо Шелихова вдруг просветлело, в глазах исчезли напряжение и
задирчивая озлобленность. "Переломал ушкуйника", - с удовлетворением
подумал Державин. А "ушкуйник", передумывая сказанное Державиным,
сделал неожиданный для себя вывод: "Терпеть надо, силу копить, а там
видно будет", - и радовался этой мысли, как ценной находке.
- Правильно, - воскликнул он, - вот как правильно сказали,
Гаврила Романович!.. На всю жизнь и во всех делах вашим научением
руководствоваться буду. Я и сам так думал, но до концов не добирался.
Вовек не забуду!
- Нигде, кроме отечества, доли не найдешь, Григорий!.. Ты знаешь,
я неправды не терплю... Через то и враги мои, сколь ни ярятся, не в
силах меня погубить. Государыня знает, что не лжив язык Гаврилы
Державина, и ценит за то, что сама говаривала - "горяч и в правде
черт", за то же и к виршам моим снисходит и под защиту всегда берет! -
И с плутоватой усмешкой Гаврила Романович, театрально взмахнув рукою в
перстнях, проскандировал:
...Снисходишь ты на мирный лад,
Поэзия тебе любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.
- Вот, учись, Григорий Иваныч, - с неожиданной серьезностью
сказал Державин. - Подвиги, истинно геройские дела в наше время тоже
подавать надо, как вкусный лимонад... Жаль, не слыхал ты, как
Александр Васильевич Суворов о победах своих докладывает -
ку-ка-ре-ку!
- Перед кем же Суворов кукарекать о своей доблести принуждается?
- наивно спросил не искушенный в загадках жизни высоких сфер мореход.
- Перед самой... перед государыней-матушкой! - живо ответил
Гаврила Романович и, спохватившись, добавил в пояснение: - Чудак он
преестественный, Александр Васильевич, всегда коленце какое ни на есть
выкинет... Ничего не поделаешь, братец, не лимонад, так квас ...
