Владимир Степанович Григорьев. Григорий Шелихов
страница №15
...воей страны, -восхищенно мотали головами и, прикусив языки, переписывали реестры
товаров и запасов, отправляемых на их далекую родину. Ребята росли в
собственных глазах, становились важными людьми, перечисляя на бумаге
богатства, которые на больших парусных байдарах перелетят через океан,
- эти бусы, бисер, зеркальца, одеяла, топоры, ножи, котлы, леденцы,
табак. Они мысленно распределяли их там, на родине, между своими
отцами, матерями, братьями и сестрами...
"Ах, это Иннуко! Его три зимы назад взяли от меня, и вот он уже
прислал мне роскошный подарок", - скажет мать, завязывая красный
ситцевый платок поверх десяти рядов бисера и бус, намотанных на шее, и
укутываясь в байковое одеяло.
"Мой сын - большой человек в стране касяков, - важно говорит в
кругу соплеменников старый вождь Татлек, отец Атленчина, пробуя
пальцем блестящее лезвие топора. - Кто знает, может быть, он подарит
мне и ружье..."
Ребята знали еще, что десять человек из них поедут сопровождать
эти богатства туда, где живут и ждут их близкие. Они ревниво
оглядывали друг друга и с замиранием сердца ждали "экзамента" -
страшное слово! После него Григорий Иванович отберет десять лучших,
тех, что быстрее всех умеют читать, писать и класть числа на счетах.
Эти десять поедут домой. Так сказал каиш, а раз он сказал - так и
будет... Они вернутся туда, где ждут их родные скалы, лес, безбрежное
море, где они опять будут есть не хлеб и кашу, а мясо сивуча, сколько
хочешь густого китового жиру, носиться на байдарах по вздымающимся
волнам океана, идти по следам бесчисленных зверей в родных лесах...
Первого сентября, накануне отправки с Верхоленской пристани
последнего обоза, с которым должны были идти и люди, набранные
мореходом в подкрепление Баранову, Шелихов вызвал к себе Щукина.
- Половину кабальной ты отробил, а двести пятьдесят рублей за
тобой осталось, - сказал Шелихов. - Пора тебе, Афоня, к Баранову на
подмогу выезжать. С будущего году он в Америке свои корабли строить
зачинает, без тебя не обойтись...
- Копытца вывязил, а голова и душа, - ответил Афоня и приложил
руку к сердцу, - в твоих руках, Григорий Иваныч... И по остатку
кабальной ты можешь меня куда схочешь сослать.
- Мне твоя голова не надобна, своя имеется, а голова твоя, и
руки, и весь ты нужен там... Долго ли упираться будешь? - недовольно
проговорил Шелихов. - Для чего я тебя от Соймонова откупал? Забыл, как
мы с тобой тогда и о чем договорились?
- Кабальным да по своей охоте в Америку не поеду, а вольным хоть
завтра отправляй, - прямо глядя в глаза, сказал Щукин.
- Ты!.. - вспыхнул было мореход и сдержался. Чего, собственно,
добивается Шукин? Не знает разве, что в Америке каждый человек, если
волей больше головы дорожит, может уйти куда глаза глядят, какие бы
кабальные на нем записи не были. - Ладно, ступай! - сказал наконец
Шелихов.
"Всегда она такая, благодарность человеческая. Уж не я ли ему,
черту рябому, перину в жизни взбил! - кривил губы Григорий Иванович,
размышляя о зазнавшемся слесаре Щукине и о способах, как привязать его
к русскому гнезду в дорогой шелиховскому сердцу вольной земле. - Весь
под ногтем у меня, а кочевряжится: поеду - не поеду... И нет думы о
том, кто при деле своем в горшей неволе находится, я или он? А терплю,
ради себя терплю, что ль? - И невольно по совести сам подсказал себе
правдивый ответ: - А для кого же, Григорий-свет? Ты Щуке толковал о
вольной жизни, о вольных людях и будущих делах их на вольной земле, но
покупал работника на себя, а теперь... Вот Щукин тебя и проверяет,
каков на деле есть человек, что в мыслях на Ермаково место становится,
Ермаковы замыслы задумал вывершить... Лабазник ты, Григорий Иваныч, и
напрасно перед Голиковым и Фереферовым нос дерешь - одного теста..."
Поразмыслив и успокоясь от вызванного набежавшими мыслями
помутнения и обеднения той душевной бодрости, которой он преодолевал
до сего времени все стоявшие перед ним заботы, препятствия и
опасности, Шелихов в полночь вторично вызвал к себе Щукина.
- Теперь поедешь? - спросил он Афанасия, передавая ему выкупное
свидетельство и разорванную пополам кабальную запись.
- Сказал - поеду! - как будто равнодушно ответил "Золотые руки" и
с усмешкой добавил: - Почто кабальную разорвал, Григорий Иваныч? А
ежели я...
- Неволить не буду, на дело это я и сам по охоте встал.
- А будет ли дело, Григорий Иваныч? - с сомнением отозвался
Щукин. - Обсеем дальнюю землю русскими косточками, а жатву кто
собирать будет?
- Кто жнецом ни будет, нас забыть не должон... Иди, Афанасий,
собирайся! - Мореход не допускал сомнений в будущем начатого им дела.
Как везде, Россия твердой ногой стоит в Новом Свете.
Отпустив Щукина, Шелихов уселся за стол и до самого утра, дважды
сменив за ночь свечи, скрипел пером, набрасывая полууставной
скорописью самонужнейшие указания и поручения Баранову. Завтра,
обсудив дело с Натальей Алексеевной и Резановым, даст перебелить их
конторщикам. Связь с заокеанской землей была из рук вон плоха. От
корабля до корабля, отплывающего в Америку, приходило по году, а то и
больше. Дел и расчетов накапливалось для каждой оказии множество.
С восходом солнца войдя в комнату, Наталья Алексеевна застала
мужа за столом, заваленным исписанными листами бумаги.
- Гришата, на тебе лица нет - погляди на себя в зеркало! И за что
ты себя и меня мучишь?
- Добро, добро, как раз вовремя пришла! - не замечая тревоги
жены, загудел мореход. - Я Александру Андреичу писули сочинял на все и
про все, чтоб как мы прибудем... Послушай и, если что упустил,
нагадай. Наперед о городе ему пишу, Ираклия чертежи пересылаю, а
писулю в пояснение к ним... Жаль, Миколеньки нет, дело рассудил бы и
всегда к месту присоветует. С Анютой в саду, поди, гуляет. Эх,
досадно!
- А я перед вами тут как тут, как лист... с цветочком стою, -
послышался вдруг голос Резанова, галантно склонившегося в сторону
вошедшей с ним молодой жены. И год спустя после свадьбы Николай
Петрович неизменно сохранял в отношении жены тон изящной влюбленности
и рыцарской любезности. - Вместе и послушаем ваши предначертания,
Григорий Иваныч, к Америке относящиеся...
- К чертежам приятеля нашего Ираклия разъяснение преподаю! -
проговорил Шелихов и, как всегда, с наслаждением весь ушел в
раздольные планы американского благоустройства.
- "Поставленные ворота, - читал Григорий Иванович, - большие,
крепкие, наименовать "Чугацкие" или "Кенайские" или как-то иначе...
Вообще названия мест писать, как принято от здешних обитателей, а
своими названиями не обезображивать. На батареях надо иметь хотя бы
двадцать пушек. Утром при поднятии флага обученные мальчики должны
бить в барабан, по вечерам играть музыку в крепости или при батареях.
Караулы в гавани и по всем артелям наистрожайше соблюдать.
Подтверждать, чтобы ружья были чистые. Всех не умеющих стрелять
обучать с прилежанием. За повреждение ружья записывать без отпущения.
Секрет огнестрельного оружия накрепко каждому сохранять.
Наименовать город сей, пока дальнейшее от начальства последует
повеление, в честь российской славы - Славороссией... Обелиск
поставить в честь русских патриотов..."
- Гришата, ты все о наружном печешься, опять о пушках, ружьях
пишешь, - перебила морехода Наталья Алексеевна, - а для американских
жителей, братьев Куча нашего, - им защиты ты требуешь?
- Не сбивай, Наталица, выслушай - то, о чем говаривали по
вечерам, все изложил... Ну, о строениях и устройстве градском умолчу -
скучно тебе. О людях хочешь? Изволь! "...Вверенных и подчиненных тебе
мореходов нашей компании, передовщиков и работных без лицеприятия в
строгости и порядке содержать..."
- Опять в строгости! - грустно заметила она.
- Экая нетерпеливая! Сбиваешь меня с порядка, - ворчал муж,
отыскивая прерванную строку. - Ага!.. "...ссоры, драки, несогласия,
развраты строго наблюдать и исправлять". Своих, русских, надо допреж
всего в чувство привести! - пояснил Шелихов. - Они там завоевателями
расположились, испанские и английские обычаи заводят... Сие истребить
надо, а что до американцев касаемо, так вот мое распоряжение! - Он
перебросил несколько исписанных листиков и, с напускным
неудовольствием поглядывая на слушателей, прочел: - "...тамошних
обитателей, аманат, служащих при компании каюрами и в работницах,
содержать в хорошем призрении, сытыми, а работниц обувать и одевать и
никого не допущать до обиды не токмо делом, но и словом. Шить и мыть
каюркам никому не позволять.
...На всех лисьевских алеут нынче и впредь, сколько их будет,
иметь содержание отменно хорошее, одевать и обувать, как русских,
негнусно. Если пожелают восвояси - проводить честно. Об усердных людях
и их жизни иметь верную записку и всякое человеколюбивое попечение".
- Содержать негнусно - это хорошо! А как из земли их вытащить, ты
подумал, Гришенька? Помнишь, мы с тобой вместе дивились, как они в
ямах земляных живут, в них родятся, в них и умирают... До сего дня
горькой жизни их забыть не могу!
- Обо всем думано, ты только дай дочитать. "...Крепости на
Афогнаке..." Помнишь, Наташа, тот крутой за Кадьяком каменный остров,
лесом укрытый? "...на Афогнаке и в Кенаях устроить елико прочнее, а за
крепостью для приезда алеут хорошие и теплые с перегородками избы, у
сеней быть и нужнику, в крыле из сеней - бане, в которой мыться каюрам
и аманатам. И сараи для коз, теплые и добрые, и разные хлевы, потому
что скота я еще пришлю из Охотска и, если сыщу, доставлю собак злобных
и пригодных. А для овощей иметь загороженные огороды.
...Следует потщиться уговорить поболее мужных американцев и
американок к сожительству на новых заселениях, дабы можно было бы все
скорее обработать и возделывать, чрез что и американцы скорее
приучатся к нашей жизни. А особливо к сему можно употребить
выкупленных пленных и впредь выкупаемых и кроткими мерами привлечь к
себе их преданность".
- Ежели ты ему добро сделаешь, никто над индейцем в благородстве
и верности верха не возьмет... У них это крепко! - вздохнул Шелихов,
вызывая в памяти присутствующих тень безвременно погибшего колошского
атаутла Куча. - На сие дело я наказывал Баранову не жаться, всеми
способами простодушных диких к себе приближать. В каждом письме и
сейчас вот про то напоминаю: "...Молодых и хороших ребят и девок к
вывозу для обучения заблаговременно приискать и у себя обучать
российской грамоте и разговору для переводов, а особливо стараться по
простирающейся Аляске к Калифорнии от пятидесяти градусов северной
широты до сорока градусов сколько-нибудь взять переводчиков".
О плаваниях предстоящих, торговлишке и прочем таком особо пишу -
на общее рассуждение моих компанионов... - порылся Шелихов в
исписанных листах и, найдя, что искал, прочел: - "...Всякого рода
зверя выменивать добровольным торгом. В долг никому ни подо что
товаров не давать, покупать наличное за наличность - им веселее, да и
нам такой торг без греха. Долговые дачи, мною самим признаны на
практике вредными".
Подписал: "Морских Северного океана вояжиров компанион Григорий
Шелихов", а компанионам писулю свою и прочесть не могу - закусают, как
гнус оленя в тайге! - с горечью закончил он чтение письма.
- Письмо ваше за трактат почесть можно, Григорий Иваныч!
Цивилизованнейшие мореплаватели обхождению с туземными народами на нем
учиться должны! - живо откликнулся Резанов. - Калиопа, муза
героического эпоса, и Клио, строгая муза истории, будут спорить о
праве занести в свои свитки в назидание грядущим поколениям такое
блистательное свидетельство о величии духа и разума русских людей. Я
переведу ваше письмо и пошлю его аббату Рейналю... Помнится, вам
нравилась и в моем неискусном переводе его "Философическая и
политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих
Индиях"? Господин Рейналь за счастье почтет вписать хоть одну светлую
страницу в свой обширный и безрадостный труд.
- Не стоит труда писать, где уж нам... Клеопы и Кли... Клии эти
нас и за людей вровень с собой не считают! - путаясь в мифологических
туманах резановского красноречия, смущенно отказывался Шелихов от
чести войти в историю. - Одна такая Клепа - английский посланник, что
ли, - усмехнулся он, вспоминая надменно напыщенную фигуру лорда
Уитворта, - не посовестилась за ужином у самого Гаврилы Романыча
Державина кинуть в лицо русским людям: не бывать-де вам в Новом Свете,
нечего вам, мол, в Америке делать... И что же, проглотили!
- А Рейналь ответил бы: "Англия известна была в Новом Свете
одними токмо разбоями, часто удачными и всегда многозначащими!" Это
его собственные слова о колонизационной деятельности Англии, - сказал
Резанов. Память Николая Петровича цепко удерживала прочитанное.
2
Напоминание о разбойной Англии попало в больное место Шелихова.
Опасности постоянно грозили Славороссии. Шелихов пристально следил за
численно нарастающими морскими и сухопутными попытками Англии
проникнуть в северо-западную часть Тихого океана и присвоить огромные
пространства Америки на далеком Западе - то самое "белое пятно", на
котором, по уверению англичан, не было даже туземного населения. Давно
ли плавал здесь на трех кораблях Кук и дважды приходил в
Петропавловск-на-Камчатке! В прошлом году его помощник капитан
Ванкувер на двух королевского флота кораблях на Кадьяке снова
объявился и сказывал, что прибыл для измерения и нанесения на карту
"открытых Куком" берегов. А какое ему до того дело! Прибыл, говорит, и
пробудет, пока не закончит... А чем закончит?!
Шелихов молчал, подавленный нахлынувшими на него безотрадными
мыслями. Ответ на вопрос, чем закончит капитан Ванкувер свое
ознакомление с ничтожной силой и снаряжением русских на берегах
Америки, не вызывал, казалось, никакого сомнения: выгонит. И хорошо,
если живыми выпустит...
Григорий Шелихов ошибался, он так никогда и не узнал то главное,
что заставило капитана Ванкувера пренебречь инструкциями английского
адмиралтейства и мирно удалиться от берегов, объявленных немногими
встреченными там русскими "землями российского владения".
Три года спустя после смерти Шелихова, в 1798 году, в Лондоне
вышел отчет Ванкувера о том, с чем встретился он в Тихом океане у
северо-западных берегов Америки.
"...Индейцы, - писал Ванкувер, - были весьма живы, ловки и
искусны в торговых оборотах и отнюдь не употребляли во зло оказанную
доверенность... Многие из них говорили русским языком, и, судя по
тому, что мы понимали из их разговора и знаков, казалось, что они
весьма привязаны к русским.
...Хотя русские и не показались нам ни образованными, ни весьма
трудолюбивыми, но тем не менее они во всех колониях берут к себе детей
туземцев и содержат их в особенном для сего выстроенном здании, где
обучают их русскому языку. Покорив туземцев под свою власть, русские
удерживают влияние над ними не страхом победителей, но, напротив,
приобретая любовь благосклонным обращением.
...Участие, которое берут туземцы в успехах и благосостоянии
русских, основано на твердых правилах, и привязанность и уважение
туземцев к русским не легко можно уничтожить влиянием иностранцев,
желающих повредить торговле русских; напротив того, должно
предполагать, что привязанность сия еще более утвердится".
Взвесив отчет Ванкувера и бремя войны с революционной Францией,
английское адмиралтейство не, сочло возможным поддержать королевским
флотом требование Гудзоновой и Ост-Индской компаний, настаивавших на
изгнании русских из Америки.
Малопривычный труд писания, бессонная ночь и, возможно, прием
гостей на именинах жены дали себя знать. Сердце сжимала уже знакомая
щемящая боль. Кружилась голова.
- Мне... того... опять я на риф сел, Наташенька, - стесненно
глядя на жену, признался Григорий Иванович и уронил голову на стол.
- Покличьте людей, Николай Петрович, в спальню Григория Ивановича
снести. Как туман снега, съели его заботы и труды непрестанные, а тут
вы с клеопами... клопами и прочей гадостью! - обернулась Наталья
Алексеевна в сторону сопровождавших ее молодоженов.
Изумленно взглянув на обычно благоволительную к нему тещу,
Резанов молча повернулся и вышел из комнаты.
- Маменька, за что вы Миколеньку обижаете? Чем же он причинен?
Батюшка, сами знаете, только с ним в разговорах душу отводит, -
заступилась Аннушка за мужа. - Ах, когда же Николеньку в Петербург
вернут?
- Нам за океан ехать, а не в Петербург. Петербург этот и погубил
орла нашего... Бережно несите! Глядите, о притолоку не хватите, -
наставляла Наталья Алексеевна приведенных Резановым людей. - И куда
девалась сила-удаль твоя, Гришенька! - горестно шептала она,
вглядываясь в заострившиеся, как у мертвеца, черты мужа.
Спешно прибывший старик Сиверс, прощупав пульс и выслушав сердце
морехода, долго и горестно качал головой.
- Будем еще раз пробовать мой китайски медикаментум, но должный
открыто сказывать - табак... ах, как это по-русски? - а-а, табак дело!
Колумбус наш на место сердца... имеют... пузир от бык...
Сиверс с полной откровенностью растолковал Наталье Алексеевне
тяжелое состояние Шелихова. Нечего и думать ехать в Охотск, а тем
более в зимнюю экспедицию на поиски незамерзающего, неведомо где
находящегося порта.
3
На старом, много испытавшем на своем веку галиоте "Три святителя"
- на нем десять лет назад Шелихов совершал свое первое плавание в
Америку - Кусков вышел из Охотска только в половине октября. На такой
поздний переход через океан не отваживался еще ни один русский
корабль.
Злые "кошки" - боковые песчаные отмели Тунгусская и Уракская -
три раза задерживали перегруженный галиот на своих бурунах. В то время
эти "кошки" с севера и юга стерегли вход и выход из Охотского порта.
Пройти через них было возможно только на гребне приливной или отливной
волны и при попутном ветре. Штурман на "Святителях" Бочаров пил без
просыпа, куражился и не захотел брать лоцмана. На бурунах, во время
тяжкой и опасной работы по снятию с мели, потонуло несколько человек.
Возвращаясь каждый день на берег после неудачных попыток выйти в
открытое море, люди пропились в охотских тайных кабаках-"мухоловках"
до нитки - "срам прикрыть нечем" - и в конце концов взбунтовались,
отказались плыть в Америку.
Кусков с командой, наряженной ему в помощь охотским комендантом,
вылавливал "дезентиров" поодиночке и силой отправлял на корабль,
завязав в мешки... Васька Бубнов выбрался на палубу и, закричав:
"Погибать, так на родной стороне!", в мешке скакнул за борт и потонул.
Рассказы вернувшихся из Охотска людей на этот раз нагоняли на
Шелихова тоску и уныние. Ежегодное отправление и прибытие кораблей из
Америки редко обходилось без происшествий, но они быстро забывались.
Сейчас же тревога не покидала души морехода. Если погибнет
корабль, погибнут эти люди, Кусков, Щукин, выехавший в Охотск в
твердой уверенности, что хозяин разделит с ними опасности позднего
плавания через вздыбленный осенними штормами океан, - на чьей душе
грех будет? Не считаясь с самолюбием, насмешками компанионов и
необходимостью принять на себя тысячные убытки, Шелихов охотно бы
вернул "Святителей" в порт и до весны держал людей на своем коште.
- Передайте хозяину нашему поклон и почтение. Скажите, что на том
свете увидимся, от того света и купец не отвертится, - говорил
шелиховским дворовым Щукин в Охотске перед отплытием в Америку.
В переданном ему вернувшимися привете "Щуки - золотые руки"
мореход почувствовал скрытое к себе презрение, но лишен был
возможности растолковать Щукину причину, по которой он, Шелихов,
остался. От этого растущего раздражения и мрачного предчувствия утраты
былой удачи Григорий Иванович упорно стал нарушать лечебные
предписания Сиверса. Сидя дома, он целые дни проводил в одиночестве за
разглядыванием карт и чтением книг, раздумывая, по какому образцу
издать еще раз проверенный отчет о плавании. С ближними говорил мало и
редко, на жену глядел хмуро, со скрытой укоризной: засахарить готова,
а что честь и удачу утеряю - до этого ей мало дела...
Обычная в доме Шелиховых бодрая и деятельная жизнь замерла. С
приезжими доверенными и приказчиками Григорий Иванович запирался у
себя, забирал к себе и почту, приходившую в Иркутск дважды в месяц. С
домашними ничем не делился. Ходил с изрядно отросшей бородой, которая
даже для Натальи Алексеевны неожиданно оказалась густо посеребренной
горькой солью старости - сединой. Все чувствовали: с хозяином творится
что-то неладное. Николай Петрович Резанов, по-видимому обиженный
непонятным отчуждением тестя, появлялся с женой только за обедом.
Молодая чета проводила время в разъездах по городу или у себя в
отведенных им комнатах.
Неожиданное событие вернуло Григорию Ивановичу утраченное
равновесие. В середине декабря в Иркутск прискакал фельдъегерь из
столицы. С фельдъегерями обычно доставлялись особо важные указы и
распоряжения правительства.
На другой день наместник Сибири генерал-поручик Пиль затребовал к
себе в губернаторский дом Шелихова и Резанова. Чтобы предстать пред
очи начальства неопустившимся, Григорий Иванович надел после
некоторого колебания парадный камзол и вызвал на дом цирюльника снять
бороду.
- Поздравляю обоих с монаршей милостью! - важно приветствовал их
наместник. - Обоих, говорю, потому что монаршая милость господину
Резанову оказана, как явствует из полученных мной приватных сведений,
во внимание к заслугам перед отечеством его тестя - твоих, Григорий
Иваныч! - о них я неоднократно всеподданнейше доносил государыне... -
Наместник передал побледневшему Резанову свиток с привешенной к нему
на шнуре печатью с двуглавым орлом.
- "Указ нашему сенату... - подавив охватившее волнение, читал
Резанов, - коллежского советника Резанова отпустить из Иркутска по
взыскании из утраченных расходчиком, под его наблюдением бывшим,
трехсот двадцати пяти рублей и..."
От волнения у Резанова перехватило дух. Сбылось невозможное и
невероятное! Даже в интимнейшие минуты жизни, поддерживая надежды и
мечтания жены о предстоящей жизни в столице, Николай Петрович сам
этому все же не верил. "Lasciate ogni speranza voi ch'intrate..."* -
непрестанно повторял он про себя знаменитый стих Данте, начертанный
якобы над входом в ад. И вместе с тем Николай Петрович прекрасно
понимал, что великое множество людей, безвинно загнанных в славное
царствование Северной Семирамиды на край света, могли бы почесть
условия, окружавшие его в Иркутске, за избавление от выпавшей на их
долю адской жизни. (* "Оставь надежду всяк, сюда входящий".)
Со слов Григория Ивановича Резанов знал не только о
приготовленном для них в Петербурге гнезде - купленном у вдовы
секунд-майора Глебовой доме, но и все тайные пружины, которые были
заведены хитрым и смелым отцом несравненной Аннет в пользу возвращения
его, Резанова, к жизни в цивилизованном обществе. О-о, теперь Николай
Петрович научился ценить то, что потерял! Он уже продумал свое будущее
и нашел пути служить великому делу просвещения и цивилизации.
- Аль... тести?! - не удержался, чтобы не скаламбурить Николай
Петрович, глядя на тестя с невольным удивлением пред силами,
направляющими движение слепых монад в этом лучшем из мыслимых его
учителем Лейбницем миров.
- Те-естя? - протянул наместник, по-своему понявший странный
возглас Резанова. - Сомневаетесь, молодой человек, кому одолжены
благодарностью? Неизреченному снисхождению государыни к заблуждениям
молодости и ее же милостивому вниманию к заслугам почтеннейшего тестя
вашего, принимая кои во внимание, я... - наместник выдержал внушающую
паузу и многозначительно закончил: - я также давал благоприятный отзыв
о вашем поведении и усердии к службе, о чем, надеюсь, не заставите
меня пожалеть.
Пряча улыбку, Резанов молча поклонился, как будто не находя слов
для выражения благодарности и верноподданнических чувств. Не мог же на
самом деле прощенный ссыльный передать генерал-поручику Пилю
смехотворный рассказ Григория Ивановича о том, как накануне отъезда из
Петербурга он, Шелихов, сторговался с Альтести на пяти тысячах рублей
за возвращение своего зятя в столицу по высочайшему указу. Екатерине
земной не дано было откровения прозреть выгоды, приносимые
пройдошистому греку метелкой, той самой, что лежала под иконостасом в
кабинете фаворита и которой грек смахивал пыль с изображения небесной
покровительницы Платона Зубова...
- Вот и я теперь не в долгу перед тобой, Григорий Иванович! -
шутил наместник, припоминая поднесенные ему мореходом в день рождения
на Ивана-воина великолепные шкуры морских бобров. - Оправил зятя
твоего перед государыней! Молодой человек образумится, поглядевши нашу
жизнь, - испытание на пользу пойдет. В столице Николаю Петровичу все
дороги открыты, через него и у тебя рука там будет... Ну, с богом!
Наталье Алексеевне нижайший поклон скажи...
Шелихов с трудом находил принятые в таких случаях слова
благодарности. "Указ нашему сенату" не вызвал в нем удовлетворения,
которое обычно приносили удававшиеся предприятия.
Уедет Николай Петрович, увезет в далекий, чужой Петербург Анюту,
любимую дочь. Для интересов компании, для процветания дел и успеха в
удовлетворении нужд Америки не плохо, конечно, иметь в Петербурге в
лице Резанова дружественную и твердую руку. Мореход был убежден, что
блестящий зять его быстро станет в столице большим человеком... "Да
мне что в том!" - размышлял Шелихов.
Во все дни и часы Григорий Иванович чувствовал теперь
неотступающую тяжесть в сердце. Долго ли при такой неотвязной хворобе
жить осталось? Подлец Альтести в погоне за пятью тысячами поспешил
выполнить обещание... Придется еще и деньги платить петербургским
акулам за то, что отняли легкодушного друга и умного советчика,
обрушили теперь на одного Григория Шелихова махину невпроворот
огромного и сложного предприятия. Неладно дело обернулось, да ничем не
поправишь - поздно!
Бурная радость, с которой встретили домашние известие о
возвращении Николая Петровича в Петербург, окончательно убедила
Шелихова в невозможности удержать при себе, а значит и при деле, зятя
и дочь.
- В Петербург! Едем в Петербург, Аннет... вы увидите Неву! Через
год я повезу вас в Париж, в Италию! - кинулся к жене Резанов, едва они
переступили порог гостиной.
В неудержимом порыве Анюта Резанова рванулась навстречу, чтобы,
подскочив как можно выше, повиснуть на шее мужа, но вспомнила: надо
привыкать к благовоспитанности в новой жизни, остановилась в разбеге и
присела в глубоком реверансе, придерживая обеими руками края платья.
"И таким-то на Алеуты ехать? С раскрашенными дикими в одно жить -
в ямах земляных, в грязи, в зловонии, в звериных шкурах ходить, вечно
трепетать за жизнь свою и близких? - чуть ли не вслух думала Наталья
Алексеевна, любуясь молодой четой. В памяти всплывало пережитое в
совместном с Григорием Ивановичем путешествии в Америку. - Я в счет не
иду! С тобой, Гришата, я и сейчас мокрети аляксинской не испугаюсь, ни
перед чем не остановлюсь, а этих в марево американское не дам
завлечь..."
На лице мужа, молча остановившегося в дверях, Наталья Алексеевна,
как в открытой книге, читала мысли и чувства, затемнявшие ему
принесенную в их дом нечаянную великую радость. И впервые за долгую
жизнь готова была на открытый бунт против мужского безумия и
одержимости.
- Будет вам, детки, бесноваться. Через две недели в столицу вас
выпровожу... Сколько дела пред такою дорогой! Николай Петрович, вам с
Анютой о своем подумать надобно и с Григорием Иванычем, чаю, обо всем
договориться немалое время потребно... Гришенька, - обернулась Наталья
Алексеевна к мужу, - там на конторке письмо к тебе из Петербурга от
этого... забываю, прости господи, фамилие греческое! Я
полюбопытствовала, прочла - письмишко занятное... Фельдъегерь
доставил, только-только вы к генералу выехали...
Письмо из Петербурга избавляло от необходимости высказать свое
отношение к принятому Натальей Алексеевной решению. Жена знала, как и
чем вовремя отвести своего Гришату от ненужных и излишних
высказываний. Григорий Иванович хмуро усмехнулся и отправился в
кабинет знакомиться со столичными новостями.
"Милостивый государь и досточтимый благодетель! - писал Альтести.
- Письмо сие будет доставлено вам одновременно с высочайшим указом
сената для его высокопревосходительства генерал-поручика Пиля об
отпуске господина Резанова в Петербург, где его на первых порах
встретят геральдические львы и драконы, оными да не пренебрегает.
Поелику ваша человеколюбивая особа неожиданной щедрой помощью
извлекла меня из челюстей бедствия и не лишает надежды на повторение
ее в будущем, почитаю долгом остеречь вас от лишних надежд в деле
вашем на поддержку знатных невежд и не весьма дальновидных политиков.
Хитроумный лорд У., вернув себе после вашего отъезда милости О.
А., сумел убедить через нее известное вам сильное лицо в
неблагоприятных кондициях вашей репрезентации Америкой. Война с
Францией неизбежна, через это с англицами и американцами заключены
дружественные трактаты.
Посему и предоставление государственного чина управителю
приватных г. Шелихова поселений в Америке, и дозволение господам
офицерам военного императорского флота рядиться на службу компании
признано несвоевременным. Оставленные мне на сей предмет указы
сберегаю для сдачи по вашему указанию в архив компании. Сатисфакцию
интересам вашим не премину найти.
Представление его сиятельства графа А. Р. Воронцова ее величеству
на предмет переселения в американские земли трех тысяч душ черносошных
государственных крестьян с семьями - в нашем кабинете высмеяно, как
проявление неприличествующего вельможе вольтерьянского духа. Решено
гр. В. отпустить на покой. Имею распоряжение написать генерал-поручику
Пилю о дозволении вам перевести в Америку, или куда заблагорассудится,
десять семейств плугатарей из ссыльно-поселенных.
Резекция* Польши, сдруживши Россию, Австрию и Пруссию, решена
ныне к огорчению Франции, которая из противодействия, стремясь сколько
можно навредить, ищет причинить новую войну со шведами. Вам надлежит
остерегаться шведских капер, в которые нанялся, как говорит мой друг
Евстратий Деларов, небезызвестный вам по Аляске арматор Кокс.
(* Рассечение, раздел.)
С неубывающим почтением и преданностью вам остаюсь вашего
человеколюбия слуга покорный
Симон де Альтести".
4
Письмо Альтести, крайне неблагоприятное для дела в Америке,
заставило Григория Ивановича встряхнуться. Напасти, со всех сторон
надвинувшиеся на заветное дело жизни, пробудили в Шелихове присущую
ему волю к борьбе. Вечером за ужином пили мед и наливки за удачу
молодых в столичной жизни.
- Пусть вороги наши плачут, а мы посмеемся! - как в недавнее
доброе время грохотал мореход, чокаясь бокалом с переливающимся через
край пенистым душистым квасом.
- Григорий Иваныч, кто же квасом одоление запивает? - подшучивал
над тестем Резанов.
- Умен ты, Николай Петрович, да насквозь профранцужен - не знаешь
того, что русские, хотя квас пили, а всех били, кто на них подымался,
- хитро улыбаясь, отшучивался Шелихов.
- Нет, квасом не отыграетесь, Григорий Иваныч... Квас - это
напиток таковский! - наседал на тестя Резанов.
Уловив насмешливые нотки в голосе Николая Петровича, тесть
насторожился и после минутного раздумья сказал просто и проникновенно:
- Квас и патриотичность понятия невместные, получается "квасной
патриот", Николай Петрович. Нет во вселенной большей любви к
отечеству, патриотов к нему усерднее, чем русские люди! Великими
делами доведена сия истина, а еще большие дела придут и потрясут
иноязычные народы... Квас - это у меня к слову пришлось, да
припомнилось, как в столице любовь к отечеству квасом разбавляют, к
чему и вам вкуса бы не приобрести! - под общий смех ввернул зятю
шпильку Григорий Иванович. Мореход умел постоять за то, чем дорожил.
Посторонних в доме не было. Аннет уснула, свернувшись клубочком в
углу дивана. От Натальи Алексеевны, которая умела слушать, не
вмешиваясь в мужские разговоры, секретов быть не могло. Сообщенные
Альтести новости большой политики, хотя Резанов и не преминул
презрительно фыркнуть на дворянское "де", присоединенное канальским
греком к своей фамилии, заставляли пересмотреть со всех сторон
намеченный план действий в Америке. Отъезд Резанова в Петербург
диктовал необходимость разделить, кому и что делать в ближайшее время,
и договориться на случай... Мало ли какой случай подстерегает
человеков! Мореход всегда гордился тем, что он умел подкараулить
случай, обратить на пользу себе и людям даже самый неблагоприятный из
выпадавших.
- События в мире складываются явно на пользу российских заведений
в Америке! - ловко и кругло нанизывал Резанов на единую нить мысли,
которые смутно бродили в уме Шелихова, не находя нужной оболочки для
своего выражения. - Они... они несут передышку и возможность закрепить
завоеванное...
- Токмо об этом и думаю - как укрепиться, корни пустить, -
поддакнул Шелихов.
- Зубовы не хотят заниматься такой... futilite,* как Америка? Тем
хуже для них - время зубовых не вечно. Цари и бояре не искали Сибири,
ее добыли простые русские люди, Ермак с казаками. Найти русским свое
место в Америке труднее, чем испанцам, французам и англичанам, - этих
путь был вдвое короче и несоразмерно проще... (* Ничтожество, пустяк
(франц).)
Резанов говорил, не стесняя себя в выборе выражений, несколько
книжным и условным языком образованных людей своего времени.
Напряженное внимание, с которым тесть слушал его, подогревало
красноречие Николая Петровича.
- Америка, окрещенная вами Славороссией, страна, не имеющая
карты, границ, установлений цивилизации, - страна Утопия! Она
существует пока только в вашей фантазии и в счетных книгах компании,
обогащающей людей... Хорошо, не будем о них говорить! - согласился
Резанов, заметив пренебрежительный жест морехода. - Чтоб родилась ваша
Славороссия, объявилась как сущее, нужны усилия десятков таких - не
льщу! - богатырей, как Шелихов, как Баранов, железный человек, но и
ваши подвиги пребудут втуне, ежели не обопрутся они на тысячи
трудолюбивых...
- С этим и стучался я к Александру Романовичу, - живо откликнулся
Шелихов. - Да понял, не в ту дверь попал, как стал он допытывать,
почему помещиков в Америку не зову.
- Из письма Альтести явствует, что граф Воронцов принял, однако,
в резон ваш стук, - заступился Резанов за Воронцова. Его Николай
Петрович почитал наиболее законченным в российских условиях
приближением к своему идеалу просвещенного государственного мужа. -
Отставку и отклонение прожекта Александра Романовича я полагаю самой
неблагоприятственной нам новостью из того вороха, что подбросил
Альтести. Без заселения Америки россиянами и не видать нам Америки,
раньше или позже! Из людей, окружающих трон, лишь Александр Романович
понял, что нынешние шумы вокруг европейской политики именно
благоприятны для осуществления сего мероприятия... Сколько русских
наберется в нашей Славороссии? - живо спросил Резанов.
- Кладите двести человечков с теми, что с Кусковым отъехали, да
лебедевские ватаги, токмо они с нами, как турки, всегда в войне, о
двустах душах считайте, - ответил, прикинув, Шелихов и запнулся, когда
пред его умственным взором возникли во всей своей оторванности и
заброшенности эти травинки-побеги русского корня, прозябающие на
суровых берегах, у подножия чудовищных ледников, огнедышащих вулканов
и необозримых девственных лесов неведомой страны.
- Все одно, - тихо и уверенно добавил Шелихов, - и с теми, что
сейчас там промышляют, берусь и Бентама, и Кокса, и бостонского Астора
десять лет на мою землю не допускать, а об руку с Барановым и тобой,
любимик мой, и вдвое дольше сдержу... Никогда не допущу!
Так, строя сложные стратегические планы преодоления столичного
скудоумия и небрежения к интересам отечества, перебирая всяческие
возможности привлечения россиян в Америку, они остановились на том,
что Николай Петрович подаст в Петербурге при удобном месте и случае
мысль ссылать в Америку объявившихся в Южной России духоборов -
последователей новой опасной в глазах правительства ереси.
Русские пахари, насильственно переселяемые в дикие степи
Новороссии, заразились ею от поселенных там же Екатериной
фризов-анабаптистов, придерживавшихся учения сожженного германскими
феодалами на костре в Мюнстере портняги-ремесленника Яна Бокельсона.*
Господствующая церковь резонно усмотрела великий соблазн возрождения
чужеземной ереси на российской почве и воздвигла крестовый поход
против духоборов. (* Голландец Бокельсон, портной, вождь воинствующих
анабаптистов, более известный под именем Иоанна Лейденского, которого
германские феодалы в 1536 г. сожгли на костре в Мюнстере.)
- Проездом через Нерчинский острог видел я этих людей - много их
в Сибирь на рудники нагнали, - рассказывал Григорий Иванович. - Из
потемкинской Новороссии в нашу Славороссию они охотой пойдут! Со
многими беседовал... Правильные люди! Вера эта для мужиков наших через
то лакома, что на честнейших правилах основана, и важнейшее их
попечение ко всеобщему благу относится... Нам что до того, како
веруют? Мы не попы и не помещики...* (* Под давлением церковников и
дворян-помещиков Екатерина II первая начала преследовать духоборов.)
- "Религия и разум не могут существовать одновременно", заметил
Вольтер, а я зарок себе положил: подальше от церковных дрязг! - сказал
Резанов. - Прославят нас заступниками богопротивников, этого
недоставало!
- Препоручите Альтести обратить нам на пользу сию оказию. Он за
деньги с Пугачева анафему снимет! - продолжал Шелихов настаивать на
своем. - А на мужиков для Америки денег не жаль...
- Золото открывает все дороги! Попробую содействовать вам,
Григорий Иваныч, если случай представится, но заранее предвижу: успеха
не будет! - согласился Резанов. - И клянусь всегда и везде ваше дело
считать своим кровным делом. Хоть не по сердцу мне коммерция и разные
мануфактуры, но коль это касается Америки, сделаю все, что смогу!
5
Зачисление на службу по герольдии отравляло Резанову радость
возвращения в столицу.
Преувеличивая ничтожность предстоящих занятий по должности и
предвидя незначительность своего положения в обществе, Резанов
оставался в стороне от забот Натальи Алексеевны, хлопотавшей насчет
отбора приданого Аннет и всего необходимого им для жизни в столице.
- С милой рай и в шалаше! Что нам нужно, не так ли? - говорил
Николай Петрович, обращаясь за поддержкой к жене.
- Нам совсем немного нужно, - соглашалась Аннет, - какие-нибудь
мелочи разве... Голубая tunique, и розовая chinoise* с собольей
опушкой, медальон с вашим портретом и та чашечка, из которой мы вместе
чай пьем, и... - рассудительная Аннет стала добавлять к столичному
"шалашу" такое количество "мелочей", что Наталья Алексеевна,
поглядывая на посрамленного зятя, в конце концов торжествующе
улыбнулась. (* Покрой модного тогда женского платья.)
Первоначальный поезд Резановых, намечавшийся в три, от силы пять
саней, вырос в целый обоз из тридцати обшитых кожами и парусиной
кошев, груженных отборными мехами, сибирским полотном, китайскими
шелками, чаем, причудливыми вазами, драгоценной фарфоровой посудой и
всякими диковинками заморских стран.
- Увы, нам все это навряд ли пригодится, ma bienveillante et
chere belle-maman,* - страдальчески качал головой Николай Петрович. -
Кого может ожидать на свои приемы архивная крыса герольдии? (* Моя
любезная и дорогая теща (франц ).)
- Не век в герольдии сидеть будешь, Николай Петрович, да и крыса
в столице, ежели хвост позлащен, за льва сойдет! - грубовато, по
простоте своей, пошутил Григорий Иванович и, поймав недовольный взгляд
Натальи Алексеевны, поторопился замять неудачную шутку: - Полковник
Бем в поезд к вам просится. Тоже в столицу собрался, справедливости
искать, а денег на лошадей и кошевы нет. Надо у него побывать, узнать,
сколько саней нарядить. Через честность и добросердие человек нужду
терпит!
Бывший правитель Камчатки полковник Магнус Казимирович Бем был
уволен правительством в отставку "за вредное государственным интересам
попустительство иноверцам". Происки и доносы купцов и чиновников,
которым он препятствовал обирать туземное население этого
отдаленнейшего уголка Российской империи, свалили честного служаку.
Уроженец Польши, искренний демократ и подлинный патриот своего
несчастного отечества, раздираемого произволом магнатов и своеволием
тупой шляхты, Бем в конце 60-х годов примкнул к либеральной партии
Чарторийских, но после зверского подавления восстания украинских
крестьян, известного под названием Колиивщины, разочаровался в
искренности намерений своей партии и, перейдя на русскую службу, уехал
в Сибирь. Обманутый либеральным началом царствования Екатерины, Бем
думал осуществить на этой отдаленной окраине свои идеалы общественного
устройства. Сибирь стала второй родиной Бема, в которой он честно и
усердно работал по устроению восточных границ российской державы.
Полковник Магнус Бем пользовался большим уважением среди
ительменов Камчатки, и вооруженные столкновения ительменов c русскими
при нем совершенно прекратились. Человек необычного душевного
своеобразия, он взял себе в жены девушку-ительменку из смешанного
русско-туземного населения Камчатки. Приохотив ее к грамоте и чтению
книг, до глубокой старости он прожил с нею в трогательном согласии. В
Иркутске Бем жил уединенно и скромно. Единственной страстью его была
охота и книги, которые он читал, свободно владея несколькими языками.
Не замечая никого из иркутян, Бем бывал только в доме знакомого ему
еще по Камчатке Шелихова, - там Бема и его жену всегда встречали с
почетом и искренним радушием. Каждый раз при встречах мореход не
упускал случая, несмотря на неизменный отказ Бема, ссылавшегося на
старость и недуги, уговорить его на переезд в Америку, предлагая
отдать ему под управление любую часть края.
Шелихов и Резанов и прежде бывали у Бема. Но в этот раз, приехав
к нему, они поразились тем, что увидели. Бем сидел с книгой на
единственной деревянной скамье перед столом, на котором стоял
роскошный золотой сосуд в виде греческой амфоры - подарок из Лондона,
недавно пересланный ему через Петербург. Получив его, Бем решился
ехать в столицу "искать чести".
- Немного же у вас рухляди, Магнус Казимирович, - осторожно
сказал Шелихов, оглядывая несколько увязанных тюков и коробов.
- Да, да, совсем немного! Мы все распродали, чтоб до столицы
доехать, - грустно улыбнулся Бем, вставая навстречу гостям. - Двух
кошев хватит! Единственно, что прибавится, это... - он горделиво
кивнул на золотую амфору. - Подарок английского адмиралтейства за
спасение Куковых кораблей. Без малого десять лет штука сия ко мне
добиралась из Петербурга! Переслать вовремя оказии найти не могли.
В середине амфоры на золотой в виде развернутого свитка пластинке
была выгравирована латинская надпись. Шелихов долго рассматривал
надпись с любопытством и попросил Николая Петровича прочитать ее.
- Мне известно, что англицы Магнусу Казимировичу за спасение
Куковых кораблей благодарность высказывали, - доведи мне, Николай
Петрович, это надписание по-русски!
- Не знаю, хватит ли моей латыни... Ну, если что не так, Магнус
Казимирович меня подправит, - озабоченно потер Резанов лоб и перевел
изложенную торжественной церковной латынью благодарность британского
адмиралтейства русскому начальнику Камчатской области полковнику Бему
за спасение и починку кораблей мореплавателя Кука и снабжение их
продовольствием и необходимым снаряжением для обратного плавания на
родину.
Закончив перевод, Резанов вопросительно посмотрел на Бема.
- Превосходно переложили, Николай Петрович, - проговорил Бем,
склонив седую голову. - Не скрою: подкупили меня британцы игрушкой
этой, а наипаче надписью - поверьте, не золотом! Все же оказанную
помощь людям иногда даже англичане оценить умеют, а я за
воспомоществование мореплавателю Куку без дозволения высшего
начальства абшид* получил, да еще и начет - тысяча четыреста рублей и
сорок шесть копеек, - глаза Бема вспыхнули презрением, - из пенсии до
сего дня выплачиваю!.. (* Отставку.)
- Начальник! - жена Бема упорно продолжала называть так мужа в
присутствии посторонних, хотя бы и знакомых ей людей. - А я и чаем
гостей напоить не могу, самовар в короб уложен.
- Не хлопочи, Татьяна, они не осудят, - доверчиво улыбнулся
полковник Бем из-под седых усов, прощаясь с приехавшими.
В день Нового года поезд Резанова, к которому присоединились две
кошевы Бема, выехал из Иркутска. Шелихов с Натальей Алексеевной
провожали вылетавших из родительского гнезда дочку с зятем до Олонка,
верст за тридцать от Иркутска вверх по Ангаре. Григорий Иванович
подарил Резановым на дальнюю дорогу возок, побывавший уже с ним и
Кучем в Петербурге.
Выйдя из возка, в котором они вместе с детьми ехали до Олонка, на
проложенный в снегу след, Шелихов с Натальей Алексеевной долго
наблюдали, как обшитый волчьими шкурами дорожный кораблик, катившийся
по снежной долине на запад, исчезал в дымке солнечного заката
морозного сибирского дня. Затем возок слился с полоской нагнанного
обоза, наконец в сизой заволоке на горизонте растворился и самый обоз.
- Они к жизни, а мы... - вздохнул Григорий Иванович и закончил
поспешно и бодро, заметив слезы, застилавшие глаза Натальи Алексеевны:
- Домой, за работу! Колюч ветер с Ангары - и мне глаза застил...
Никишка вмиг вскочил на передок кошевы и гикнул на лошадей. При
полном месяце, светившем в лицо, въехали Шелиховы в давно уже спящий
Иркутск.
Наталья Алексеевна, утомленная двухнедельными сборами и проводами
детей в столицу, крепко уснула, а Григорий Иванович зажег в своем
кабинете кулибинский зеркальный фонарь, разложил на столе бумаги и
карты и с наслаждением углубился в составление новых заманчивых планов
продвижения по американской земле и завоевания просторов Тихого
океана...
Зеркальный фонарь горел ярко и ровно: многочисленные зеркальца в
двадцать пять раз увеличивали силу света вставленной в фонарь свечи.
"Полуночным солнцем", вспоминал Григорий Иванович, называли
туземные американцы дивный светец русского мужичка-самоучки, такого
же, как и он, Шелихов, беспокойного человека - Ивана Петровича
Кулибина. "Страждает, поди, бедняга в столице среди дворянского
скудоумия. Эх, таких бы людей в российской Америке собрать... Но
условий нет, ничего еще там не налажено, самая жизнь людей не
обеспечена". И мысли Григория Ивановича тут же перенеслись к Баранову
и его сподвижникам, борющимся в великих трудах и опасностях за будущее
края.
"Александр Андреевич Баранов чем же не сила? Изрядный химикус, и
стекловар, и винокур, и рудознатец, из истории начитан, в географии
учительно разбирается и карты не хуже любого морехода читает!.. А
Щука? Природный механик - какой он ворот на зубчатых колесах для
якорей морских наладил!.. А Цыпанов, кузнец, не гляди, что к вину
привержен, - блоху подкует, ежели нужда в этом будет... Или вот еще
Ираклий, архитект мой из грузинов кавказских. Он за Катьшей и на Край
света потянется, - думал Григорий Иванович, замечавший робкие нежные
взгляды, которыми обменивались смешливая егоза Катенька, вторая дочка
Шелиховых, и молчаливый, всегда грустный грузин. - Отдам за него
Катерину... Какими строениями украсит этот человек страну, принесшую
ему счастье!"
Взволнованный подсчетом сил из народа, двинутых им на завоевание
Нового Света, мореход вспомнил буквально без году неделя примкнувшего
к его делу разумного и степенного купеческого сына Михаилу Матвеевича
Булдакова. Молодой вологжанин подавал надежду освоить дело и повести
самостоятельно любую доверенную ему часть. Вспомнил и
офицера-кораблестроителя, обрусевшего англичанина Шильдса, и Пурюва, и
Медведкова, и многих-многих, чьи имена и лица всплывали в его памяти.
Отъезд Резанова в Петербург, встреченный с таким огорчением,
Шелихов склонен был сейчас рассматривать как перст судьбы, указующий
путь к осуществлению его смелых проектов и зачинаний, погребенных в
столичных канцеляриях чиновными ярыжками вроде Жеребцова.
Даже неуемная тревога за позднюю отправку корабля стихла,
сменившись уверенностью в успехе отчаянного осеннего рейса: слов нет,
риск велик, но в таких ли переделках русские бывали - хотя бы и его
самого, к примеру, взять, - да сухи из воды выходили... "Кусков
доведет "Святителей" до Кадьяка - за него мать молится! - убеждал себя
Щелихов. - Кусков доставит огнестрельный припас, продовольствие и
товары, без которых Баранову не удержаться до лета. На "Святителях" и
семена огородные, и картофель - год не упустят, обсеются и огороды
засадят. Собак ездовых, колымских, получат, подкормят на летней рыбе и
будущей зимой, закончив промысел бобров, в глубь страны на обыск
двинутся - давно пора, за десять лет от берега оторваться не можем..."
Тяжело одному за все и всех в ответе быть, но... отправить корабль в
Америку надо было неотложно!
Отдавшись течению своих мыслей, Шелихов тут же з...
