Илья Эренбург. Оттепель
страница №3
...я начала кричать, что она не может так жить. Он удивленно спросил:"Скучаешь" А почему не работаешь?? Майя в ответ заплакала. Родилась дочка, и
Соколовский думал, что его семейная жизнь наладится. Но Майя не унималась;
каждый вечер он слышал те же жалобы: приятели Евгения Владимировича один
скучнее другого, это не люди, а машины, да и сам Соколовский бесчувственный
сухарь; настоящую жизнь она увидела только в каком-то американском фильме на
вечере ВОКСа; она должна отдать девочку своей матери и поехать на Кавказ:
доктора говорят, что ее нервы не выдержат. Вернувшись из Кисловодска, она
объявила мужу, что, во-первых, она не поправилась, хотя принимала ванны, ей
пришлось пережить ужасную трагедию; во-вторых, им необходимо сейчас же
развестись, иначе она умрет или попадет в клинику для душевнобольных;
в-третьих, она познакомилась с одним очень симпатичным человеком, он теперь
занимается коммерцией, приехал за пушниной, но он с высшим образованием,
адвокат, конечно, не коммунист, но сочувствует, по бумагам он бельгиец и
живет постоянно в Брюсселе, но он русский; одним словом, он уже навел
справки, ей дадут заграничный паспорт, через неделю она уезжает с ним в
Бельгию; конечно, Машеньку они возьмут с собой, он обожает детей, девочка
получит там настоящее образование; в общем все это к лучшему и для Майи, и
для Машеньки, и для Соколовского. Евгений Владимирович попросил об одном:
"Пиши мне, как Маша..." Жена расчувствовалась и поцеловала его, оставив на
небритой щеке две красные полоски.
Когда она уехала, Соколовский понял, что не любит ее, да и никогда не
любил. Он о ней не вспоминал, но часто видел перед собой Машеньку. В первое
время Майя присылала ему регулярно открытки с изображением готических
церквей и замков, сообщала, что Машенька здорова. Последнюю открытку он
получил незадолго перед войной: Майя писала, что Машенька очень любит своего
отчима, русский язык она не забыла, ее все зовут Мэри, это красивее, чем
Мари, в школе она считается одной из лучших, она не может написать отцу,
потому что ушла в кино с учительницей. Соколовский сказал вслух: "Мэри", - и
сам вздрогнул от печали, которая была в его голосе.
Много лет Соколовский не получал никаких вестей, не знал, жива ли его
дочь. Три года назад один инженер, который ездил с делегацией в Бельгию,
привез Соколовскому письмо от дочери. Мэри писала, что ее мать умерла еще во
время войны; в Бельгии было ужасно, русские спасли всех, и она горда тем,
что она русская; она училась в университете, но бросила, увлеклась
пластическими танцами, все говорят, что у нее большие способности, эти танцы
дают одновременно ритм современности и пластику древней Эллады; она
надеется, что когда-нибудь ей удастся побывать в России и показать свои
танцы; будущее, конечно, принадлежит Советскому Союзу, она не пропустила ни
одного русского фильма, ни одного доклада о жизни русских; она посылает отцу
две фотографии - на одной она снята, когда училась, на второй, маленькой,
она в хитоне, это теперь, в студии пластических танцев. Соколовский сердито
спрятал танцовщицу в ящик стола, долго с нежностью и недоумением разглядывал
другую фотографию, потом повесил ее на стенку и, глядя на нее, всякий раз
удивлялся: непонятно, что эта девушка с милым лицом - его дочь, что зовут ее
почему-то Мэри и что нет между ними ничего общего. Он ответил дочери, год
спустя она прислала коротенькое письмо: она уезжает в Париж, очень
торопится, очень довольна, - и на этом переписка оборвалась.
После неудачного брака Соколовский с недоверием относился к себе, и
когда ему нравилась какая-нибудь женщина, переставал с нею встречаться. Он
привязался к своему одиночеству, не мечтал ни о любви, ни о дружбе. Так он
дожил до пятидесяти с лишним лет, когда в заводском клубе встретил женщину,
которая встревожила его душу. Он не помнит, о чем именно он говорил с Верой
Григорьевной, когда они познакомились, - кажется, о музыке Баха. Вскоре
после этого он встретил ее на улице и попросил разрешения прийти к ней. Он
начал ее навещать, все острее и острее испытывая необходимость увидеть
улыбку, освещающую ее суровое лицо, услышать тихий голос, почувствовать, что
она рядом.
Он страдал бессонницей - засыпал сразу, но среди ночи просыпался, не
мог ни снова уснуть, ни встать, и в эти часы он вспоминал каждую встречу с
Верой Григорьевной, радости - они оба часто с удивлением и признательностью
думали, что в их суждениях, вкусах, пристрастиях много общего, - обмолвки,
недоразумения, ее отталкивание, холод, сердитые брови и ласковые глаза,
горячие, непонятные, как грозовая ночь в конце лета. Соколовский долго не
отдавал себе отчета, почему его привлекает Вера Григорьевна, но однажды,
проснувшись задолго до рассвета, сказал себе: да ведь она моя любовь,
поздняя, единственная! Всю жизнь мечтал о ней, ждал ее. Не скажу ей никогда
об этом, приду завтра или через неделю, буду молчать или заговорю о
Журавлеве, о жизни на Марсе, о Черчилле, о черте - все равно о чем, только
этого не скажу. Счастье мое, мой вечер, моя страсть! Вера, - так и буду
звать ее про себя, - как я радуюсь, что дожил до тебя!..
Он не разрешал себе часто посещать ее, боясь ей наскучить, и каждый раз
внутренне как бы готовился к встрече, радовался и томился, чувствовал, что
ничего нет тяжелее тех слов, которые не сказаны. Вот он придет, посидит,
потом Веру вызовут к больному, а если и не вызовут, он встанет - пора
уходить, она его не будет удерживать, и потом недели тоски, страсти,
ожидания...
Сегодня он сразу заметил, что пришел не вовремя. Вера расстроена, и он
не узнает, почему, не сможет ее утешить.
Она сказала ему, что умер Федосеев. Мальчику Кудрявцевой сегодня
немного лучше, мать радуется, а она знает, что он обречен. Конечно, многое
за последние годы открыли, и все-таки... Люди верят в медицину, смотрят с
надеждой на доктора, ждут спасения... Ужасно ощущение своего бессилия!..
Соколовский ответил, что человечество только начинает мыслить. Современникам
расщепление атомного ядра кажется чуть ли не чудом, а для потомков это будет
азбучная истина, как открытие кремня и огнива или как изобретение колеса.
Есть последовательность, движение вперед - значит есть и надежда.
- Это верно, но это абстракция, - сказала Вера Григорьевна, - а мне
приходится иметь дело с живыми людьми. Хочу их спасти и не могу. Вы в
прошлый раз говорили, что увлекаетесь астрономией. Я потом подумала: этому
можно позавидовать. Наверно, вам иногда удается взглянуть на нас с Марса или
с Венеры. - Она усмехнулась. - Это должно успокаивать.
- Что вы, Вера Григорьевна! Как раз наоборот... Разве, когда мы думаем
о бесконечности или, если хотите, о большей из всех данных, как нас учили в
школе, минута от этого становится короче, беднее? По-моему, она становится
куда значительнее - и тем, что пройдет, и тем, что за нею бесконечность
минут, эпохи, миры, жизнь.
Вера Григорьевна слушала голос Соколовского, слова до нее не доходили.
Она вспомнила беспокойные глаза Лены. Как же я ее не удержала? Ужасно трудно
понять другого, труднее, чем разглядеть моря на далекой планете. Вот
Соколовскому почему-то кажется, что он должен меня утешать. Как будто я Лена
.. Как все это тяжело и ненужно!
- Морозы какие стоят! - почему-то сказала она.
Он кивнул головой.
- По радио передавали, что ночью будет тридцать пять.
Они оба молчали. Соколовский глядел на Веру Григорьевну, не мог
оторвать от нее глаз, хотел ей что-то сказать и знал, что не скажет; его
глаза беспокоили Веру Григорьевну, она еще больше насупилась.
Он собрался было уходить и неожиданно заговорил-
- В Москве в Ботаническом саду мне псказали одно растение, вы, наверно,
знаете - часто держат в комнате, в нашем клубе тоже есть - алоэ, столетник Я
читал, что его применяют как лекарство. Так вот, им один пионер принес. Он
купил крохотный горшок, никаких у него больше цветов не было. Он раздобыл
книжку о цветоводстве, там было сказано, что алоэ растет в пустыне, так что
поливать его нужно редко, земля требуется самая плохая. Мальчику стало
обидно, что он не может ухаживать за своим алоэ, он на книжку плюнул,
пересадил, начал поливать, удабривать, словом обращался как с розой или с
орхидеей - и, представьте, чудо: алоэ так разросся, что не помещался в
комнате, пришлось его отнести в Ботанический, в оранжерею Не знаю, почему
мне это сейчас пришло в голову. Не сердитесь, я вас, наверно, утомил
разговором . Очень мне хотелось вас повидать...
Вера Григорьевна отвернулась, глухо сказала
- Не верю... Я говорю про растение. Если оно привыкло к климату
пустыни, такой режим должен был его погубить. Впрочем, я ничего не понимаю в
ботанике... Вы меня простите, Евгений Владимирович, я очень устала. Голова
болит...
Он поспешно ушел. Была лунная ночь того большого холода, когда дыхание,
кажется, сразу леденеет и когда птицы, замерзая на лету, падают вниз
камнями. В глубокой печали, по пустым улицам, залитым ненужным светом,
Соколовский шел к себе; губы его шевелились, изо рта шел пар. Что он говорил
и говорил ли? Или только шевелил губами, тихий, печальный, без мечты и без
слав?
7
Когда кончился последний урок, Лена в учительской увидела Андрея
Ивановича. Кажется, впервые за весь последний месяц она заулыбалась.
Конечно, она поделилась с Пуховым своими тревогами: в седьмом классе много
отстающих, а Геня Чижиков совсем отбился от рук, пропускает уроки, курит,
сдружился с какими-то хулиганами. Андрей Иванович начал ее успокаивать,
посоветовал поговорить с матерью Миши Буркова. "С Чижиковым я сам поговорю,
я его помню по третьему классу, озорник, но мальчик неплохой,.." Они вышли
вместе, Лена сказала, что проводит Пухова: ей хотелось еще его послушать, да
и не тянуло домой. Она теперь всегда искала предлог, чтобы прийти домой
попозже и не обедать с мужем.
Много дней прошло с того вечера, когда Лена поняла, что должна уйти от
Журавлева, но ничего в ее жизни не изменилось; она не могла ни на что
решиться, в отчаянии звала себя тряпкой, ничтожеством. Вот и проживу так до
конца. Стыдно, противно.. Шурочка, когда подрастет, первая будет меня
презирать ..
Андрей Иванович рассказывал:
- Новости у меня замечательные. Помните Костю? Ваш бывший ученик, в
прошлом году окончил... Нет, не Пунин, другой Костя - Чернышев. Рыженький .
Шалун был отчаянный, я с ним намучался, но хороший мальчик и способный,
читает много, думает. Обстановка у него была отвратительная: отец погиб на
войне, мать сошлась с кладовщиком, я его как-то встретил - негодяй и ко
всему запойный. Костя подал в институт, не сомневался, что примут, -
медалист. И представьте, не приняли: мест не хватило, нужно оставлять для
конкурса. Мальчик впал в полное отчаяние, а тут еще этот кладовщик выкинул
его из дома. Одним словом, беда. Я ему говорю: "Занимайся, как будто
приняли, главное - занимайся". Пошел я к директору, но вы Степана
Александровича знаете - слушает, соглашается и ничего не делает. Я обратился
в горком, они отвечают, что в середине учебного года это невозможно. Почему?
Ведь Костя вcе заочно проходил, я проверял - нагонять ему не придется.
Секретарь горкома говорит, что в порядке исключения может разрешить
министерство. Из министерства мне отвечают, что с их стороны возражений нет,
но вопрос должен решить директор. Иду снова к Степану Александровичу, он
смотрит бумажку из министерства, кивает головой, соглашается - обидно, что
мальчик погибает, - а в конце концов говорит, что поскольку министерство не
дало указаний, он не вправе... Я тогда взял и написал министру, написал, что
это мой бывший ученик, способности огромные, несправедливо, что не приняли,
и про семейные обстоятельства... Еще в старом году написал. И вот сегодня
Надежда Егоровна приносит письмо, ответ от заместителя министра, сообщает,
что даны указания принять. Вы себе представляете, Лена, какая это удача!
Лена посмотрела на него и улыбнулась. Удивительный человек! Ведь он
очень болен, - Вера Григорьевна говорила, что ничего нельзя сделать, мог бы
протянуть еще год-другой, - но не соблюдает режима. Она говорила, что
болезнь мучительная, а он не жалуется, скрывает от всех. Сейчас он счастлив
оттого, что Костю приняли в институт. Я теперь понимаю, какие люди сделали
революцию. Если бы я смогла чему-нибудь у него научиться! Идти рядом - уж
одно это приподнимает...
- Я сейчас к Косте, порадую мальчика. Его один товарищ приютил,
Санников, тоже мой бывший ученик, у него комната на Ленинской.
Лена забеспокоилась:
- Андрей Иванович, до Ленинской далеко, вам нельзя столько ходить.
Лучше я его к вам приведу.
- А зачем? Чудесно дойду, посмотрю заодно, как Санников устроился. Вы
на мtня не смотрите как на инвалида - еще поскриплю... Когда сегодня ответ
принесли, я на десять лет помолодел, уверяю вас. Откровенно говоря, я мало
надеялся на успех; думал, получат мое письмо и отошлют в институт, так часто
бывает. А вот разобрались... Огромная удача!
Он шагал осторожно; казалось, он ногами ощупывает землю, хотя зрение у
него сохранилось хорошее, иногда останавливался, делая вид, что разглядывает
окорок из пластмассы в витрине или старую афишу. Ему трудно идти, в страхе
подумала Лена и взяла его под руку. Он засмеялся.
- Я вам говорю, что помолодел, как Фауст. Вот иду с молоденькой
женщиной под ручку...
Он был в прекрасном настроении, шутил, смеялся, и лицо его
действительно казалось помолодевшим.
Возвращаясь домой, Лена все время думала о Пухове. Обычно, подходя к
дoму, она нервничала, глядела на часы, гадала, ушел Журавлев или нет. Теперь
она даже не вспомнила, что еще рано и муж дома.
Иван Васильевич сидел в кресле под лампой. Он закивал головой.
- Вот и хорошо, пришла. Я думал, придется опять одному обедать.
Лена стояла как окаменевшая, не прошла на кухню, ничего не говорила.
Журавлев удивленно спросил:
- Что с тобой?
Она села напротив него и очень спокойно ответила:
- Ничего.. То есть мне нужно с тобой поговорить. Хорошо, что я тебя
застала. Я давно собиралась сказать и все откладывала... Мы с тобой не
годимся друг для друга. Ты не сердись. Я убеждена, что и ты так думаешь... Я
очень долго колебалась - из-за Шурочки,- а теперь вижу, что больше не могу.
Понимаешь?
На минуту ее голос сорвался, но она сразу совладала с собой и снова
спокойно сказала:
- Все это очень тяжело, поверь мне, но я все продумала, больше не могу.
С моей стороны это будет бесчестно...
Иван Васильевич сначала подумал, что Лена дурит. Он считал ее
неуравновешенной, про себя иногда называл истеричкой. Он попробовал на нее
прикрикнуть, но Лена сказала, что нелепо устраивать сцены, нужно понять друг
друга, расстаться по-хорошему.
Они молча пообедали. Журавлев сказал, что на завод не пойдет - он
должен поработать над проектом Брайнина. Лена ушла. Он сидел и думал о
происшедшем. Наверно, Лена в кого-нибудь влюбилась. Все последнее время она
редко бывала дома. Ясно - нашла кавалера. Может быть, это молодой Пухов? Он
с ней очень фамильярно разговаривал. У такого в Москве была сотня фифок, это
бесспорно. В общем я слишком порядочный человек, всем доверяю. Представляю
себе, как она смеялась надо мной!
Поздно вечером Лена вернулась Журавлев ее поджидал, испытующе оглядел.
Лена не выдержала, отвернулась. Прямо от него прибежала, подумал Иван
Васильевич Ему хотелось ее оскорбить, сказать что-нибудь гадкое, но он
сдержался: в одном она права - действительно глупо устраивать сцены. Он
сказал спокойно, даже мягко:
- Лена, ты, может быть, в кого-нибудь влюбилась.
Лена вышла из себя.
- Какое тебе дело? Это не имеет никакого отношения... Я тебе сказала
прямо: не могу с тобой. Старалась и не могу. Не потому, что есть другой.. С
тобой не могу, понимаешь?
- Не нервничай. Вопрос серьезный. Завтра поговорим, а то мы оба начнем
кричать, ничего хорошего не получится.
Он снова разложил на столе бумаги и, глядя на них, начал думать, как
ему поступить. Он больше не сомневался, что у Лены любовник Она сказалась
вертушкой, это бесспорно. Но я ее сам выбрал, так что винить некого. В общем
ничего тут нет удивительного: воспитывают плохо, не внушают твердых правил.
Жизнь здесь довольно скучная, до города далеко, да и в городе развлечений
мало. Конечно, жена Хитрова занята работой, домом, но она серьезная женщина,
а Лена - вертушка. Мне не повезло... Разводиться все-таки глупо. У меня
дочь. Как я оставлю Шурочку без отца? Такого несчастья я прямо не могу себе
представить...
Он встал и прошел в комнату, где спала Шурочка. Он долго стоял над ней,
вытирая рукавом потные свисающие щеки, и громко жалобно дышал. Отнимают
дочку...
Всю ночь он не спал, а утром сказал Лене
- Живи как хочешь, я тебе не буду мешать. А разводиться нельзя, нужно
подумать о девочке.
Лена ответила, что все время думала о Шурочке. Журавлев сможет к ней
приходить или брать ее к себе, школы Лена не бросит, никуда не уедет,
постарается найти комнату в поселке.
Журавлев промолчал. Он пошел на работу, но весь день думал только о
словах Лены. Она действительно спятила - боится расстаться со своим хахалем.
Это же скандал: жена директора завода перекочевала к любовнику. Меня
засмеют. Да и не любят у нас наверху таких вещей, очень не любят.
Он попробовал урезонить Лену:
- Когда я мальчишкой был, забегали в загс, как на почту,- сегодня
распишутся, завтра берут развод. Теперь на это иначе смотрят. Законы
другие... На такое у нас косятся, скажут, как же ты можешь детей
воспитывать? Я уж не говорю о себе. Я член партии, стою во главе большого
предприятия. Чувства чувствами, но об этом тоже нужно подумать ..
Лена молчала.
На следующий день она не возвращалась к разговору. Прошла неделя.
Журавлев немного успокоился. Кажется, образумилась, поняла, что есть
некоторые нормы... - Он был с нею предупредителен, ни о чем не опрашивал,
старался поменьше ее обременять своим присутствием. Кто знает, может быть,
обойдется? Ничего страшного не произошло. У меня ответственная работа, мне
доверяют, это бесспорно. Любовные истории меня в общем мало интересуют. Я
люблю Шурочку, а девочка ко мне не изменится. Хорошо, что не будет скандала.
Наверно, во многих семьях такое же безобразие, но люди скрывают, никому
неохота выволакивать свое грязное белье. Коротеев правильно ругал писателей:
живем, можно сказать, в историческое время, честным людям не до интриг...
Коротееву остается только позавидовать - холостяк, не должен переживать
таких историй. Он вообще умница, поправки к проекту Брайнина дельные, он
учитывает специфику производства, но, конечно, придется все направить в
Москву, пускай там решают .
Когда Иван Васильевич окончательно успокоился, Лена объявила:
- Я нашла комнату: временно, до лета, у Федоренко, его послали на курсы
усовершенствования. В воскресенье все приберу, а вечером перееду..
Журавлев понял, что ее не переубедить. Ссориться глупо - и без этого
тяжело Лучше не усложнять.. Он тихо ответил:
- Делай как знаешь.
Лена перебралась к Федоренко в понедельник. Когда Журавлев пришел
вечером домой, ему псказалось, что квартира нежилая, хотя вещи были на
месте, все аккуратно прибрано. Он ходил из комнаты в комнату, беспокойно
разглядывая знакомые ему безделушки. Странно, что Лена ничего не взяла, она
очень любила эту шкатулку, я ей из Москвы привез - и оставила... В столовой
он вдруг увидел поломанную куклу Шурочки. Забыли, что ли? Иди Лена
выбросила?
Он взял в руки куклу и вдруг почувствовал, что нервы не выдерживают:
еще минута - и он заплачет. Нехорошо все вышло, очень нехорошо! А я думал,
что Лена меня любит. Когда Новый год встречали, сказал Брайнину: "Выпьем за
Лену, замечательная жена..." Чужая душа - потемки, это бесспорно. Но как
теперь скучно дома, и Шурочки нет, хочется куда-нибудь уйти, выпить...
Пришла работница Груша, принесла чайник, колбасу, сыр. Журавлев
поспешно спрятал куклу. Нужно взять себя в руки. Бывает хуже. У Егорова
умерла жена, а он работает. Моя жизнь - завод. Соколовский может зубоскалить
сколько ему угодно, но в Москве доверяют мне, а не ему. У него вообще
подмоченная репутация. Осенью Зайцев говорил, что есть предложение перевести
меня в Москву. Что ж, это неплохо. В конечном счете завод - одна из точек, в
главке я могу применить мой опыт в союзном масштабе. Конечно, если Зайцев не
выдумал. Но зачем ему выдумывать?.. Интересно, что ответят из министерства
насчет проекта Брайнина?
Он успокоился, и когда Груша спросила, можно ли убрать со стола,
ответил: "Чайник оставь. Я поздно работать буду, - может, пить захочется".
Лена на новом месте рано легла и все-таки чуть было не опоздала в
школу. Поспешно одеваясь, она думала: уснула в одиннадцать, а сейчас восемь,
и еще спать хочется... Она испытывала страшную усталость, как будто прошла
пятьдесят километров или весь день колола дрова.
Как это случилось? Непонятно. Тянула, тянула и вдруг все выложила.
Проводила Андрея Ивановича, мы долго искали, где комната Санникова, потом
шла домой и даже не думала о том, чтобы сказать... Удивительно!
Она быстро шла, торопилась и вдруг улыбнулась - вспомнила, как Коротеев
сказал: "Вы очень молоды, вам не понять.." За это время я успела
состариться, потеряла счастье, но не сдалась: поступила, как подсказала
совесть. Дмитрий Сергеевич мtня не любит, может быть, презирает. Думает, что
я хотела навязать ему мои чувства. Но он мне помог издалека, освободил от
большой тяжести. Пусть не любит, но когда я о нем думаю, сразу становится
легче...
- Леночка!
Это была Вера Григорьевна. Она поджидала Лену у здания школы.
- Я вcе время волновалась, что с вами, два раза заходила, вас не было
дома. Ну, а теперь вы веселая, идете одна и улыбаетесь. Значит, все
хорошо...
- Вера Григорьевна, я теперь вcе время дома сижу. Только адрес у меня
другой - я ведь переехала к Федоренко. Это корпус Г. Да вы знаете, где, -
мне его жена сказала, что вы ее лечили...
Вера Григорьевна сразу поняла все, ее суровое лицо стало нежным, даже
беспомощным Она начала уговаривать Лену поселиться, пока она не получит
комнаты, у нее.
- Так будет куда лучше. Комната большая, можно разделить, мешать мы
друг другу не будем, и от школы близко. Я ведь знаю жену Федоренко, ее
деньги соблазнили. Вы всегда будете волноваться за Шурочку... А у меня в
соседней комнате работница доктора Горохова, хорошая старая женщина, мы с
ней сговоримся, она будет смотреть за девочкой, когда вас нет. Сегодня же я
вас перетащу..
Был холодный февральский день, но солнце уже чуть пригревало, и, войдя
в класс, шумный, как птичий двор, взглянув на черную доску, исчерченную
мелом, по которой метался солнечный зайчик, Лена подумала: а ведь скоро
весна...
8
Андрей Иванович изволновался и слег; он скрыл от жены, что ночью у него
был припадок, сказал, что просто устал, хочет денек-другой полежать. Надежда
Егоровна встревожилась, привела Шерер, потом Горохова, уговаривала мужа
"принимать капли, которые прописал ей гомеопат, накрывала его двумя
одеялами, хотя в комнате было жарко, громко вздыхала, и Андрей Иванович
сердился на себя: нужно было понатужиться и встать...
Володя пришел с новостью: от Журавлева сбежала жена. Он рассказал об
этом со смехом: ну разве не анекдот" Андрей Иванович так обрадовался, что
пропустил мимо ушей насмешливые комментарии Володи.
- Это она хорошо сделала, - говорил Пухов, обращаясь к Надежде
Егоровне. - Никогда я не понимал, как она может жить с Журавлевым. Ведь я
Лену знаю, два года вместе работали, совестливая она, во вcе вкладывает
сердце, и ученики ее любят, я часто от моих мальчишек слышу: "Елена
Борисовна помогла..." А Журавлев - типичный бюрократ. Из-за таких люди
слезами обливаются, а им что! Одного растопчут, десять новых выскочат, как
грибы после дождя... Странное дело - я Лену недавно видел, вот когда пришел
ответ насчет Кости, она мне ничего не сказала... Как я за нее радуюсь, ты
представить себе не можешь!
Володя зашел к Соне, спросил:
- Ты знаешь жену Журавлева?
- Нет. То есть она приходила несколько раз к отцу, но я с ней не
разговаривала. А ты с ней знаком?
- Немного. Я ведь писал портрет Журавлева. Но я таких видел в Москве...
Смешно, как отец всех идеализирует! Наверно, он еще помнит девушек, которые
шли в народ, ну, или в революцию, - одним словам, на каторгу. А теперь они
выходят замуж за кинорежиссеров, за генералов. Или, как эта, за директора
завода... Отец в восторге, что она ушла от мужа.
- Откуда ты это взял?
- Факт. Последняя местная сенсация. Наверно, они стоят друг друга. Ты
не согласна?
- Я тебе сказала, что я ее не знаю. Журавлева я тоже мало знаю, о нем
говорят разное. Савченко, например, считает, что у него нет инициативы. Во
всяком случае, я верю отцу.
- Значит, ты довольна?
- Ну, чего ты пристал? Я тебе говорю, что я ее не знаю. Но если отец
говорит о ней хорошо, для мtня это очень много. Противно только, когда
разводятся. Разговоры, объявления в газете, суд... В старое время это,
наверно, было естественно, а теперь как-то стыдно. Ведь не детьми женятся,
можно выбрать, обдумать...
Володя расхохотался.
- Сделать анализы, пригласить экспертов!
- Ничего в этом нет смешного. Как ты нашел отца?
- По-моему, ему лучше. Когда я рассказал про Журавлеву, он даже
вскочил.
- Вот это и плохо. Он сам себя убивает. Оказывается, он три дня подряд
ходил пешком на Ленинскую - там собирались какие-то первокурсники, и он с
ними разговаривал. Ведь это ужасно! Я сама раньше говорила маме, что он
держится на своей энергии, но теперь я вижу, что мама права. Его нужно
убедить во что бы то ни стало...
Володя перестал улыбаться.
- Не согласен. Отец - особенный человек. И потом - это другое
поколение. Теперь кого-нибудь проработают - смотришь, у него уже инфаркт. А
старики по-другому скроены. Я часто себя опрашиваю: откуда у них такая
сила?.. Я понимаю, страшно за отца. Я смеюсь, смеюсь, а ты думаешь, мне не
страшно? Но с ним ничего нельзя поделать - жил по-своему и умрет
по-своему...
Володя ушел в город. Надежда Егоровна заснула; она прошлую ночь не
cпала - волновалась за мужа. Соня заглянула - отец читал. Она решила с ним
поговорить.
К этому разговору она готовилась долго, считала, что мать не может
убедить отца: у нее ведь один довод - его здоровье, он молчит или отвечает
шуткой, а час спустя отправляется к своим "подшефным". Со стороны отца это
ребячество. Он кладет свои последние силы на десяток мальчишек. Его дважды
просили написать большую статью о его педагогическом опыте. Он может это
сделать лежа, если ему трудно писать, пусть продиктует мне. Право же,
это куда важнее, чем плестись на Ленинскую и там беседовать с мальчишками!
Все это Соня, теряя порой от волнения голос, высказала отцу.
Андрей Иванович внимательно слушал; была минута, когда Соне псказалось,
что он с ней соглашается. А между тем все в нем возмущалось словами Сони, с
трудом он заставил себя ее выслушать.
Какая она чужая! И Чернышев, и Санников, и Савченко понимают меня.
Значит, дело не в возрасте. Надя тоже уговаривает меня не двигаться,
слушаться врачей, но никогда Надя не скажет, что глупо ходить к моим
мальчикам: она знает, что это нужно, мы ведь с ней вместе начали жизнь,
вместе ее прожили. У нее нет доводов против, она только боится за меня; мне
тоже страшно, что она останется одна. А Соне мои поступки кажутся детскими,
она так и сказала "ребячество", говорит со мной как старшая. Не понимаю...
- Не понимаю тебя, Соня, - сказал наконец Пухов. - Ты говоришь, что
одно важнее другого. Откуда у тебя весы, чтобы взвесить? Может быть, и
следует написать статью, я об этом часто думаю, кое-что подготовил. Но разве
это значит, что я должен забросить моих мальчишек? Ты пойми - у них нет
отцов, у Чернышева фактически нет и матери. Теперь ты твердо стоишь на
ногах, но вспомни, как ты прибегала ко мне за советом... Ведь это живые
люди, завтра они будут строить то, что мы начали. А ты предлагаешь, чтобы я
их бросил...
- Я не отрицаю, что это серьезная проблема. Но что ты можешь сделать
один? Такие вопросы должны решаться в государственном масштабе, иначе
получается кустарщина. Сегодня ты поможешь советом Чернышеву, завтра тебя не
окажется, и он подпадет под влияние какого-нибудь бандита. Я тебе сказала
про статью потому, что это действительно нужно. Ты, например, говорил, что у
тебя много доводов против раздельного обучения. Я читала об этом в
"Литературке", идет дискуссия. Если ты выскажешься, это может дать реальные
результаты, и не для десяти мальчиков - для десяти миллионов. А ты кладешь
последние силы на то, чтобы уговорить мать Сережи или поговорить с Мишей о
физике. Право же, это бессмысленно...
- Нет, Соня, осмысленно: общество состоит из живых людей, арифметикой
ты ничего не решишь. Мало выработать разумные меры, нужно уметь их
выполнить, а за это отвечает каждый человек. Нельзя все сводить к протоколу:
"Слушали - постановили". От того, как ты будешь жить, работать, какие у тебя
будут отношения с людьми, зависит будущее всего общества. Почему ты говоришь
с иронией: "Что может сделать один человек"? Не понимаю. Давно, за шесть лет
до революции, я пошел к знакомому студенту, у него собирался кружок, читали
Ленина, Плеханова. Я рассказал отцу, отец, у меня был тихий, даже робкий -
служил в конторе, привык к окрикам, - он мне говорит: "А сколько вас" Восемь
человек? Сумасшедшие! Что вы можете сделать?.? Так то был старик, ему
простительно. Да и времена были другие... А ты молодая, комсомолка, ты
дерзать должна, а не отмахиваться. Я ведь знаю, что у тебя горячее сердце,
почему ты надеваешь на сердце обручи?
Он поглядел на Соню и замолк: глаза ее лихорадочно сверкали, шевелились
губы - хотела ответить и не находила слов, и столько в ней было смятения,
что Андрей Иванович забыл про опор, обнял дочь:
- И совсем ты не такая...
Она ушла от отца взволнованная, он ее не переубедил, но смутил; она
почувствовала в его словах силу, далекую, даже непонятную.
Трудно жить, ох, как трудно!..
Она взяла книгу и принудила себя читать. Потом все в комнате посерело.
Соня не зажгла свет, подошла к окну. Снег казался лиловым.
Отец думает, что я уверена в своей правоте, он так и сказал: "Ты теперь
твердо стоишь на ногах". А на самом деле я все время спотыкаюсь. Не вижу
ничего, как сейчас на улице - не день и не ночь. Все непонятно. Хорошо уметь
отшучиваться, как Володя, хотя я ему не завидую: по-моему, он не находит
себе места. У жены Журавлева симпатичное лицо. Почему она ушла от мужа?
Раньше это было понятно: насильно выдавали замуж или брак строился на
расчете. Теперь все другое, а разводятся и теперь... Страшно, что нельзя
прочитать чужие мысли. Идешь впотьмах, кажется, что перед тобой счастье, а
еще шаг - и разобьешься. Ужасная игра! Как у меня с Савченко... Отец и этого
не понимает. Он всегда защищает Савченко. Это естественно: у них много
общего в характере. Но когда отец загорается, преувеличивает, невольно
чувствуешь уважение, он ведь дсказал всей своей жизнью, что для него это не
слова. А у Савченко это смешно - он еще и не жил по-настоящему. Я тоже еще
ничего не понимаю. Отец почему-то убежден, что я люблю Савченко, недавно
сказал: "Вот когда у тебя с ним все наладится..." Конечно, я его люблю.
Наверно, как ни скрывай, это видно. Но ничего у нас не наладится, в этом я
убеждена. Я что-то слишком часто о нем думаю. Глупо и ни к чему...
Она зажгла свет и дочитала статью о последних моделях генераторов для
Куйбышевского строительства. Посмотреть бы на эти машины!.. Позвонили. Соня
вспомнила, что мама спит, и побежала открыть дверь. Вот этого она не ждала:
пришел Савченко.
Они не виделись со дня рождения Андрея Ивановича. Первые дни Соня
думала, что он придет, вечером прислушивалась к звонкам. Конечно, он ей
нагрубил и вообще у них ничего хорошего не будет, но все-таки глупо
рассориться... Савченко, однако, не приходил.
Почти месяц он выдержал, давалось ему это нелегко; каждый вечер он шел
к Пуховым и, доходя до аптеки на углу улицы, поворачивал назад. Почему-то
именно возле аптеки он неизменно задумывался: зачем я к ней иду? Она ведь
ясно сказала, что не любит, даже разговаривать на эту тему не хочет. А
просто дружить я не смогу, даже если захочу, лучше не пробовать...
Он шел к себе или в клуб, иногда заходил к Коротееву, который был его
соседом.
Когда Савченко прислали из института, Коротеев сразу взял его под свою
опеку, ввел в работу, ободрил: "На первых порах всем трудно, одно дело -
теория, другое - возможности завода..." Однажды он позвал его вечером к
себе: "Посидим над проектом Брайнина, он его переделал..." Когда они кончили
работать, Коротеев стал рассказывать про ленинградский завод, где проходил
практику. Они просидели почти до рассвета, и, прощаясь, Коротеев сказал:
"Заходите, ложусь я поздно. Можно будет поговорить не только о машинах..."
Когда Савченко ушел, Коротеев улыбнулся. "Хороший мальчик. Я в его годы был
стреляным. Война была. А теперь все другое. У Савченко, кажется, еще пух
растет..."
Когда Савченко приходил, Дмитрий Сергеевич рассказывал про годы войны,
про ночной бой у Дона, где погиб молоденький поэт, которого шутя называли
Пушкиным и который всем читал одно стихотворение, начинавшееся словами:
"Когда я в старости тебя припомню", про маленький музей в разбитом немецком
городе, где среди оленьих рогов, препарированных птиц и нацистских знамен он
увидел изумительный портрет молодой женщины с подписью "Неизвестный художник
XVI века", про свою молодость. Иногда они говорили о последних газетных
сообщениях, о суде над Мосадыком, о забастовках во Франции, о совещании
министров; иногда спорили о книжных новинках. Савченко слушал Дмитрия
Сергеевича с восторгом, забывая про свою несчастную любовь. Восхищался он
легко, закидывал назад голову и показывал крупные зубы, ярко блестевшие на
смуглом лице. Он был похож на цыгана и, смеясь, говорил: "Наверно, бабушка в
табор бегала, отец говорил, озорная была..."
Вчера он провел вечер у Коротеева. Они говорили о литературе. Савченко
вдруг спросил: "Дмитрий Сергеевич, почему вы тогда, в клубе, напали на
Зубцова"? Коротеев усмехнулся и не ответил. Потом он ваял с полки книжку. "А
стихи вы любите"? Савченко заулыбался: "Кажется, больше всего..." Коротеев
начал читать:
...Они расстались в безмолвном и гордом страданье
И милый образ во сне лишь порою видали.
И смерть пришла, наступило за гробом свиданье...
Но в мире новом друг друга они не узнали.
Савченко восхитился и сразу померк, погасли глаза, исчезла яркая
улыбка: вспомнил Соню. Встречаемся, разговариваем, а смотрит на меня как на
чужого... Странно - тогда, в лесу, мне псказалось, что любит, целовала и так
глядела, так глядела, что до сих пор, только вспомню, хочется побежать к
ней, сказать: "Соня, да ведь это я..."
Он посмотрел на Коротеева. Тот сидел неподвижно, уронив книгу на пол.
Они долго молчали. Наконец Савченко набрался смелости:
- Дмитрий Сергеевич, как по-вашему, если у человека есть чувство, он
должен бороться за свое счастье? Мне иногда кажется, что это унизительно...
Коротеев едва заметно усмехнулся.
- Конечно, нужно бороться. Прорваться сквозь туман...
Савченко снова заулыбался.
И вот он пришел к Соне, он скажет ей все, прорвется сквозь туман,
достанет свое счастье.
- Соня, пойдем погуляем. Мне нужно тебе много сказать, а здесь не
говорится...
- Холодно на улице. Но если хочешь, пойдем.
Мороз снова крепкий - подул северный ветер. Люди идут быстро, а
Савченко и Соня не торопятся, им некуда торопиться. Со стороны они кажутся
счастливыми влюбленными, а они все время спорят. Савченко говорит о
Коротееве, об автоматическом управлении, о Берлинском совещании, об
итальянском фильме, который недавно показывали в клубе, и на все, что он
говорит, Соня возражает (только о станках она ничего не сказала).
- Фильм замечательный! - восторгается он. - Когда мальчик рассердился
на отца, я чуть было не заплакал.
- Сентиментально. Есть хорошие места, но конца нет. Я так и не поняла,
что будет делать этот безработный - пойдет к коммунистам или останется
несознательным...
Еще двести шагов. Савченко восторженно говорит о Франции:
- Никогда французы не допустят ратификации...
- Ты о ком говоришь? О коммунистах или о парламенте? Нужно считаться с
реальными силами. Ты всегда увлекаешься...
- Я говорю именно о реальном. Ты ведь учила, что идеи, доходя до
сознания миллионов, становятся материальной силой.
- В будущем, а мы говорим о том, что сейчас...
Еще двести шагов.
- Журавлев сегодня зря обругал одного фрезеровщика, назвал его
бракоделом. Вообще он негодяй.
- Ты всегда преувеличиваешь. Отец говорит, что он заурядный человек,
бюрократ.
- Коротеев тоже так считает. А по-моему, негодяй. Теперь он совсем
взбесился, после того, как его бросила жена. Ты слыхала об этом?
- Слыхала, хотя это сплетни. Меня не интересует его личная жизнь.
- А меня интересует. Я хотел бы понять: какая женщина могла его
полюбить? Я сегодня спросил Коротеева, что он думает о жене Журавлева, он
ведь у них бывал, но он ничего не ответил - спешил. Я убежден, что она лучше
его, и вообще это хорошо, что она его бросила.
- Не вижу ничего хорошего.
- А если он негодяй?
- Могла раньше подумать.
- Твой брат сделал портрет Журавлева?
- Кажется, да. Я не видела.
- А почему он решил изобразить такого негодяя?
- Не знаю. Наверно, заказали. Спроси его.
- Нет, я не стану его спрашивать. Когда Сабуров говорил про искусство,
мне понравилось. А у твоего брата странные идеи. Он, по-твоему, говорил
всерьез или разыгрывал?
- Не знаю. Он как ты - вы оба живете только своими впечатлениями, но он
все видит в черном цвете, а ты - в розовом.
- А ты?
- Я о себе не говорила. Я вижу так, как есть.
Они прошли много раз до аптеки и назад. Теперь Савченко говорит о
книге, которую недавно прочитал:
- Никакой это не реализм, просто принижение человека...
Соне книга тоже не нравится, но она сердится на Савченко:
- Не нахожу. По-моему, интересный роман, поставлена большая проблема.
Но ты не считаешь, что литературную дискуссию можно отложить? Слишком
холодно. Ты, кажется, хотел мне что-то сказать? Говори. А нет - так пойдем
домой, будем чай пить.
Савченко молчит. Вот уже красный кирпичный дом. Он говорит себе: сейчас
или никогда. Какая глупость, что нет слов, вот совсем нет, как будто я их
растерял на снегу!
- Соня, я тебе сейчас скажу... Ты не смейся, но я без тебя не
согласен... Сквозь туман, сквозь снег, все равно...
Она молчит. Он берет ее за руку, губами касается ее холодных губ. Она
шепчет печально:
- Не нужно... Пропасть между нами... Такая пропасть, что голова
кружится...
Через секунду, придя в себя, она уже обычным голосом говорит:
- Я ведь тебе сказала, что у нас слишком равные характеры. Хватит об
этом... Хочешь чай пить с нашими? Ну, что же ты молчишь? Не хочешь?
Савченко в гневе отвечает:
- Ты мне еще не сказала, что дважды два - четыре и что нужно держать
деньги в сберегательной кассе!
Надежда Егоровна зовет:
- Соня, ужинать иди. Отец сказал, что Савченко приходил. Почему ты его
ужинать не оставила?
- Он спешил на совещание, я его немного проводила - голова болит. Мама,
я ужинать не буду - так и не прошла голова...
Она запирается в своей комнатке. Ей очень горько: ведь она только что
отказалась от счастья. Если рассказать отцу, он скажет: "Ты с ума сошла, раз
вы друг друга любите, чего же себя мучить"? Объяснить нельзя, но я твердо
знаю, что мы не может жить вместе. Дело не в том, что мы разругались. Он
глупо мне сказал насчет сберегательной кассы, за одно это я могла бы его
возненавидеть. Но он еще мальчишка. Сейчас он, наверно, сам жалеет, что
погорячился. Я разбираюсь в этом лучше его. Мы можем завтра или через месяц
помириться. Но ничего из этого не выйдет. Как могут жить вместе два
человека, которые ни в чем друг с другом не согласны? Он считает, что я
чересчур практична, признаю только таблицу умножения. Нет, но я живу на
земле, витать я не умею. Не понимаю только, почему нас так тянет друг к
другу? Вот он не выдержал характера, пришел. И я не могу без него. Он меня
только что ужасно обидел, но если бы он сейчас явился, не знаю, хватило ли
бы у меня сил его прогнать. Что ж это такое? Когда он меня поцеловал возле
ворот, я думала, что сейчас расплачусь или кинусь ему на шею. Отец сказал,
что я надеваю на сердце обручи. Как бы хотелось пойти к отцу, сказать: "Ты
прав, я сегодня говорила не то..." И насчет меня ты прав. Такие страшные
обручи, что сердце не может биться, погибаю, вот просто погибаю!..
9
Все последнее время Владимир Андреевич Пухов был в скверном настроении.
Он не приходил к Соколовскому и, встретив как-то на улице Танечку,
откровенно сказал: "Ты не думай, что я обиделся, все это ерунда. Просто я не
в форме, никого не хочется видеть. Даже тебя..." Танечка ответила: "Я тебя
развеселить не могу, сама сижу и скулю, премьера у нас снова провалилась, я
поругалась с худруком, зуб болит, нужно пойти в поликлинику,- словом,
невесело..." Танечка всегда подозревала, что Володя "кривляется", но сказал
он ей правду: он действительно несколько раз собирался к ней и передумывал -
ей самой грустно, ее нужно утешить, а я сейчас способен нагнать тоску даже
на присяжного весельчака...
Почему я расклеился, спрашивал себя Володя, и то ему казалось, что он
скучает вдали от московской жизни, то он приписывал дурное настроение
безденежью, то просто вздыхал: старею.
С деньгами, правда, были у него трудности. Портрет Журавлева ни у кого,
кроме самого Ивана Васильевича, восторга не вызвал. Вовремя подвернулась
небольшая халтура: нужно было сделать для украшения сельскохозяйственной
выставки панно с изображениями племенных коров и кур. С коровами он быстро
справился - дали хорошие фотографии, а вот куры его измучили - сказалось,
что они должны быть белые и не похожи на обыкновенных. Владимиру Андреевичу
предложили поехать в совхоз и там нарисовать с натуры. Он рассердился: ехать
за восемьдесят километров из-за каких-то поганых кур? В конце концов ему
достали иллюстрацию из журнала. Он выполнил работу и вчера получил четыре
тысячи семьсот.
Он не повеселел, и это окончательно его смутило. Значит, дело не в
деньгах. Конечно, приятно, что я мог дать матери три тысячи, но веселее мне
не стало. Со мной происходит что-то поганое. Право же, когда в Москве меня
выкинули из мастерской, я был в лучшем виде. Даже когда Леля преподнесла
мне, что выходит за Шапошникова, я не так огорчался. Конечно, было обидно, я
ведь думал, что она мне нравится, но вечером мы пошли с Мишей в ЦДРИ, там
была жена Шварца, я начал за нею ухаживать, - словом, не поддавался
настроению. А теперь как будто по голове дали. И ничего ведь не случилось.
Если я пойду к Танечке, она меня встретит, как будто ничего не было, так и
сказала: "Бросишь хандрить - приходи". Но мне и этого не хочется. Соне я
сказал, что мне скучно в такой дыре, а, по правде, в Москву меня не тянет.
Там нужно любезничать с художниками, смотреть, кого похвалили, кого
разругали, прикидывать, все время отстаивать свое право на кусок
пирога. Я это делал и неплохо, а теперь не хочется. В тридцать четыре
года не полагается жаловаться на старость, но, вероятно, я здорово постарел.
Здесь меня никто не обижает, в местном масштабе - я первый художник. Есть
умный собеседник - Соколовский. Есть Танечка. Отцу, по-моему, лучше, это
хорошо. Я раньше не думал, что так к нему привязан. Нужно признаться, я его
изводил, это глупо. Конечно, его понятия устарели, но он редкий человек,
исключение, его нельзя обижать. Не могу все-таки понять, почему я впал в
уныние? Наверно, оттого, что думаю. В Москве мне было некогда, вертелся, как
белка в колесе. А здесь времени много, невольно начинаешь думать. Мне всегда
казалось, что только сумасшедшие могут думать не о чем-то конкретном, а
вообще. И вот я этим занимаюсь. Отвратительное занятие!
Володя стал реже отпускать шуточки, и глаза его потеряли тот вызывающий
блеск, который когда-то выводил из себя всех преподавателей, а еще недавно
довел до слез Танечку. Теперь он разговаривал со всеми вежливо и равнодушно.
Как-то в автобусе он сказался рядом с Савченко. Пришлось заговорить.
Савченко рассказал о новом станке Соколовского. Володя не любил машин, но
подумал: Савченко не такой дурак, как мне псказалось. В тот же вечер он
сказал сестре: "Я сегодня встретил Савченко. Он интересно рассказывал...
Вообще он производит впечатление умного человека". Соня удивленно на него
посмотрела, потом нахмурилась: "Не понимаю, почему ты мне об этом
докладываешь"?
В тот холодный вечер, когда Соня и Савченко ходили между домом и
аптекой, Володя вышел из дома, не зная, что ему делать. Увидев издали сестру
с Савченко, он усмехнулся и перешел на другую сторону: нечего пугать
молодежь... Куда пойти? Соколовскому я надоел. Когда я был у него в
последний раз, он ни о чем не хотел разговаривать, морщился, как будто выпил
бутыль уксуса. Интересно, что он делает вдвоем со своим Фомкой? Наверно,
рычат друг на друга. Куда же все-таки пойти? В ресторане "Волга"
командировочные уныло глотают биточки, а пьяницы дуют водку пополам с
мадерой и орут. Неинтересно. А на улице зверски холодно.
Вдруг он вспомнил про Сабурова. Почему бы не пойти к нему? В последний
раз я был у него, когда приезжал из Москвы в пятьдесят первом. Почти три
года... Можно посмотреть его шедевры. Бедняга, наверно, отвратительно живет.
Куплю закусок, вина... Он хотя сумасшедший, но выпить и закусить любит,
навалился на мамины пироги.
Володя зашел в магазин, накупил уйму снеди, взял водки, вина для жены
Сабурова и в такси поехал на противоположную окраину города. Улица,
спускавшаяся к реке, сказалась непроезжей. Володя с трудом разыскал кривой
розовый домик, где когда-то проживал мелкий купец, а теперь жили четыре
семьи, в том числе Сабуров с Глашей.
Войдя в комнатушку, Володя поморщился: черт знает что! Он представлял
себе, что Сабуров должен жить плохо, но такого не мог вообразить. Прежде у
Сабурова была комната в здании художественного училища, но оттуда его
выселили. Как раз перед этим он женился, комнату дали Глаше - дом числился
за издательством. Две койки, здесь же печка с кастрюлькой, здесь же сотня
холстов, тесно, не повернуться...
Глаша освободила для гостя старое, продырявленное кресло, заваленное
картоном, тряпьем, газетами, поломанной утварью. Сабуров радовался, как
ребенок...
- Спасибо, Володя, что пришел, и Глаша радуется. Понимаешь, как
совпало: сегодня день нашей свадьбы - два гада уже вместе... Я мечтал
отметить, говорил Глаше: "Позовем Пухова", - но не вышло. Конец месяца... А
у меня лично ничего не получается, говорили, что в театр возьмут, одни
разговоры . Да это неважно... Замечательно, что ты пришел! Чаю попьем, у
Глаши варенье есть .. Глаша, ведь мы с ним десять лет вместе учились. И
пришел... Это нам с тобой повезло!
Володя улыбнулся.
- Поздравляю. Будем праздновать. Я и винца немного принес. Можно выпить
за ваше счастье.
Глаша засуетилась: кажется, хлеба не хватит. Все Володя принес, а
насчет хлеба не подумал. Она сказала:
- Я сейчас сбегаю, "Гастроном" еще открыт..
Когда она ушла, Володя сказал Сабурову:
- Помнишь, когда приезжал Камерный театр, я с отцом поссорился, у меня
не было ни копейки, а я хотел повести Миру, и ты мне дал двадцать рублей...
Сабуров рассмеялся.
- Ты рассказывал, что еще осталось Мире на лимонад, а ты сам не пил.
Красивая была девочка. Ты не знаешь, что с ней стало?
- Погоди, я другое хотел сказать. Денег у тебя нет, это факт. Держи -
тысяча, больше у меня сейчас нет, но они мне абсолютно не нужны. Вернешь,
когда тебя сделают академиком. Мне не к спеху. Я тебе говорю - бери...
Слушай, если ты меня не считаешь товарищем, я обижусь...
Вернулась Глаша с хлебом. Сабуров предложил сразу сесть за стол, но
Володя попросил его показать свои работы. Сабуров отказывался:
- Зачем? Тебе еще не понравится. Лучше выпьем, вспомним школу.
Володя настаивал. Не так уж ему хотелось смотреть картины, но он
считал, что Сабуров скромничает, а в душе обидится, если Володя его не
похвалит. Глаша поддержала Володю:
- Обязательно нужно показать. Владимир Андреевич, у него последние
пейзажи и мой портрет - в этой зеленой кофте - это просто удивительно!
Володя любил живопись, хотя никому в этом не признавался, и когда при
нем заходил разговор об искусстве, молчал или балагурил. Несколько лет назад
он провел неделю в Ленинграде, каждое утро он cпешил в Эрмитаж и наслаждался
старыми мастерами. Выходя из музея, он возвращался к привычной жизни, думал,
где бы перехватить заказ, как расположить к себе Бландова из отдела
искусств, что привезти в подарок Леле.
Молча глядел он на пейзажи Сабурова; лицо его не выражало ни одобрения,
ни насмешки. Напрасно смотрела на него Глаша: так она и не поняла,
понравились ли Пухову работы мужа. Володя только коротко говорил "Не
забирай, погоди", или: "Отсвечивает", или "Покажи еще". Может быть, Сабуров
сильно вырос за три года, может быть, Володя был особенно восприимчив в тот
вечер, но он был подавлен. Он забыл про все, и напрасно Сабуров повторял:
"Хватит, давай ужинать..."
Глядя в музеях на поло...
