Илья Эренбург. Оттепель
страница №10
...лай Христофорович, улыбаясь, сказал:- Для вас сюрприз. Из Москвы позвонили, что вас включили в делегацию
инженеров. Поедете в Париж. Интереснейшая поездка! Вы ведь языком немного
владеете?
- Слабо. Читать могу, а разговаривать не приходилось... Не понимаю:
почему меня выбрали?
- Еще осенью, когда я был в Москве, меня спрашивали, кого мы можем
рекомендовать из молодых инженеров. Я назвал несколько имен, среди них и
ваше. Всего поедут четырнадцать человек, возглавляет Рябцев. Просили, чтобы
вы были в Москве не позднее второго, - там разные формальности. Так что
придется через неделю двигаться...
Савченко сказал Голикову:
- Знаешь, зачем вызывали? Посылают в Париж. Как-то неожиданно...
- Тебе чертовски везет! Понимаешь? Ну, что ты молчишь? Париж увидишь...
Савченко задумался: а какой он?.. Перед глазами встали картинки:
Эйфелева башня, очень широкая улица, поток машин, а позади арка...
Голиков прав - интересно. Обидно только, что могут без меня вернуться к
проекту. Соколовский настроен мрачно, считает, что похоронили. Он сказал,
что уезжает на несколько дней в Москву. Я обрадовался, думал, что он решил
пробиться с проектом, - оказывается, по личному делу. К проекту все-таки
вернутся, я убежден...
А Соня? Приехала, а я уезжаю... Все равно я к ней больше не пошел бы.
Один раз, может быть, перед ее отъездом. Совсем не показаться нельзя,
подумает, что ревную или обижен. Да, но теперь она уедет, а меня не будет. Я
могу зайти, чтобы проститься. Лучше позвонить, а то поддамся, как вчера,
настроению и все выложу... Какое у меня право ее расстраивать? Париж я
увижу. Башня, арка, машины... А Сони нет...
Он вынул из бумажника маленькую фотографию, долго глядел на нее, пока
не помутнело в глазах. Тогда он грустно улыбнулся и сел за чертежи.
14
Дежурная по этажу сказала:
- Госпожа Ванденвельде? Сто шестнадцать.
Соколовский вдруг растерялся: конечно, он знал, что его дочь носит
фамилию мужа, что она иностранка, и все же ему показалось нелепым, что
Машеньку называют "госпожой". Почему-то он счел нужным объяснить:
- Я ее отец.
Дежурная равнодушно ответила:
- Пожалуйста, пройдите, это в конце коридора направо.
Соколовский постоял у двери, прежде чем постучать, машинально подумал:
"Нужно отдышаться", - хотя поднялся в лифте.
Дверь открыла молоденькая женщина, как показалось Соколовскому, скромно
одетая; она весело воскликнула:
- Я тебя жду весь вечер! Феликс пошел в театр, а я сижу и гляжу на
часы.
Евгений Владимирович стоял в дверях.
- Почему ты не садишься? Правда, у нас хорошая комната? Только очень
смешная, в стиле наших бабушек:..
Евгений Владимирович зачем-то оглядел обыкновенный гостиничный номер с
атласными креслами, китайской вазой и огромным бронзовым пресспапье на
столе. Он поймал себя на мысли: боюсь даже на нее поглядеть.
- Дай я на тебя погляжу. Ведь ты была вот такая, когда увезли. А по
фотографиям ничего нельзя понять.
Мэри рассмеялась.
- Я тебя вообще не помню, мне было три года. Ты очень молодо выглядишь,
похож на спортсмена. У вас, кажется, тоже увлекаются спортом, у нас на этом
полное помешательство. Я иногда играю в теннис, но редко, а Феликс вообще
неспортивный, он предпочитает пойти на концерт или встретиться с друзьями. Я
убеждена, что он тебе понравится, он совсем не похож на то, что вы называете
"буржуями".
Соколовский удивился: хорошо говорит по-русски. Кажется, болтушка. А
может быть, оттого, что стесняется? Наверно, стесняется... Держится просто.
Зачем только у нее такие каблуки?.. А вообще даже странно, что ее называют
"госпожой". Могла бы быть московской студенткой...
- Ты хорошо говоришь по-русски.
- Тебя это удивляет? Мама со мной говорила только по-русски. В
гостинице тоже удивляются. Переводчица сказала, что не чувствуется акцента.
Зато я делаю ужасные ошибки, она меня сегодня два раза поправила: я сказала,
что "имею интерес ко всему русскому" и что хочу "взять метро". Смешно,
правда?
Он наконец-то ее разглядел. Хорошенькая. Как Майя... И нос матери, чуть
вздернут. Но серьезней, глаза умные. А говорит без умолку, это тоже от
Майи...
Как будто угадывая его мысли, Мэри сказала:
- Ты знаешь, мама очень страдала. У нее вообще неудачно сложилась
жизнь. Мой отчим - симпатичный человек, но ужасно легкомысленный, любит
женщин, даже теперь, когда ему шестьдесят шесть или шестьдесят семь, не
помню. Перед войной он безумно увлекся одной египтянкой. Я не могу его
обвинять, но маме было нелегко. Он переехал к этой женщине. Мне было десять
лет, но я уже все понимала... Отчим дал маме деньги, она купила магазин, там
продавали шерсть - у нас очень любят вязать, это успокаивает нервы. Мама
весь день работала, конечно, это невесело. Ты ведь помнишь маму?.. Она
мечтала поехать в Мексику или в Индию, словом, была создана совсем для
другой жизни... Она умерла от воспаления легких. Во время оккупации мы жили
ужасно, пришлось уехать к сестре отчима в Монс, это небольшой город, зима
была, как в Сибири, и никакого отопления. Мама простудилась. Она мне
сказала, чтобы я обязательно разыскала тебя...
Далекое прошлое встало перед Соколовским: Тверской бульвар, Пушкин,
молоденькая студентка, а он говорит ей о счастье...
- Мама всегда металась, не могла найти себя. У меня, наверно, ее
характер: я способна загореться и сразу остыть. Я тебе писала, что бросила
танцы, хотя все считали, что это глупо. В "Ле суар" писали, что я подаю
надежды. А я вдруг поняла, что это ошибка... Тебе нравятся пластические
танцы?
- Не видал... Ты присылала фотографии, но по ним нельзя судить.
- Это совершенно новый жанр. Я думала, что у вас революция во всех
областях, а теперь мне кажется, что вы предпочитаете старое. Как Феликс...
Мы были вчера в Большом театре, техника, конечно, замечательная, но меня
рассмешило: прошлый век. Вроде этой мебели... Нет, я танцевала совсем
по-другому: никаких классических па, тело подчиняется ритму... Но не стоит
об этом говорить: танцы для меня - прошлое. Ты слыхал о Лепере?
- Нет. Кто он - танцор?
- Я же тебе сказала, что танцы меня больше не интересуют. Лепер -
художник. Теперь говорят, что не будет железного занавеса, я убеждена, что
здесь он потрясет всех...
- Значит, ты решила заняться живописью?
- Да. Можно сказать, что я вернулась к живописи В колледже я очень
много рисовала. Конечно, это было несерьезно, но меня хвалили. Я сделала
тогда портрет мамы, все говорили, что она как живая... Потом я бросила, год
пробыла на юридическом факультете и увлеклась танцами. Теперь я наконец-то
нашла себя: мое призвание - живопись.
- Где же ты учишься?
- Я работаю скорее самостоятельно. Лепер мне иногда помогает советами,
но он переехал в Париж и в Брюсселе бывает редко. Я уже выставлялась, даже с
успехом. Я привезла два маленьких холста и фотографии показать тебе. Я
ужасно боялась, что ты сегодня не приедешь, - ведь завтра вечером нас везут
в Ленинград.
- Я думал, вы пробудете дольше. Почему вы торопитесь?
- Ты не можешь себе представить, как это дорого! Феликс теперь
зарабатывает немножко больше, и то пришлось весь год откладывать...
- Где работает твой муж?
- В "Нидерландском кредитном банке". Только, пожалуйста, не думай, что
он сидит все время у окошка. Он выполняет финансовые операции. Конечно, он
мечтал о другом, когда он был студентом. Он писал стихи, вообще его
привлекала литература. Он и теперь иногда пишет театральные рецензии. Но
жизнь - это жизнь... Я не могу пожаловаться, он прилично зарабатывает. Но
если бы ты знал, какая у нас дороговизна! Ничего нельзя себе позволить...
Впрочем, это неинтересно... Расскажи лучше, как ты живешь. За четыре дня я
немного осмотрела Москву, но я совершенно не представляю, как выглядит
город, где ты живешь. Когда я в Брюсселе посылала телеграмму, мне сначала
сказали, что такого города вообще нет, потом нашли... Там много жителей?
- Не очень. Сто шестьдесят тысяч.
- Но это огромный город! Как Льеж.. Ну и что ты там делаешь?
- Работаю на заводе. Я ведь инженер...
- Я знаю. Нас хотели вчера повезти на какой-то завод, у вас ведь
промышленность на первом плане. Феликс говорит, что вы сделали огромные
успехи. А я в этом ничего не понимаю. Когда я попала в Париже на завод Рено,
я думала, что сойду с ума от шума. Меня затащил Феликс, он увлекается
автомобилями. Мы купили осенью маленький "Ситроэн", поехали в Ниццу. Какая у
тебя машина?
Евгений Владимирович хотел ответить, что у него нет машины и он не
любит пользоваться заводской - предпочитает пройтись пешком, а если нужно в
город, существуют автобусы, но он подумал: зачем говорить, она еще решит,
что это от нашей бедности... Ему стало смешно: нашел перед кем дипломатию
разводить!.. И, смеясь, он сказал:
- А у меня ноги. Еще крепкие... Вот ты на таких каблучках, наверно, и
ста шагов не сделаешь. Рассмеялась и Мэри.
- Ты совершенно прав. Это дикая мода. Жизнь становится спортивной, а
вдруг нужно ходить на каблуках Людовика Пятнадцатого... У тебя нет семьи?
- Нет.
- Почему?
- Не вышло.
Он невольно подумал о Вере, и улыбка счастья на минуту осветила его
суровое лицо. Мэри сказала:
- Я тоже очень рада, что тебя увидала...
Ему стало стыдно: ведь это моя дочь, Машенька... Он ласково на нее
поглядел. Ну, болтает вздор... Откуда я знаю, что она при этом думает?..
- Я глядел на твои фотографии и все гадал: какая ты, как тебе там?..
Ведь это от нас очень далеко... Хорошо, что ты веселая, увлекаешься своей
работой...
- Ты, наверно, не думал, что твоя дочь станет художницей. Ты любишь
живопись?
- Как будто люблю. Да я мало видел... Хорошо, что вы поедете в
Ленинград, увидишь Эрмитаж...
- Феликс обожает фламандцев. А меня старые художники как-то не трогают:
они показывают внешний мир, оболочку. Я мечтаю дать живописную мысль в
полноте цвета. Это звучит глупо, и потом мне трудно об этом говорить
по-русски: я не знаю терминов. Лучше я тебе покажу мои работы, хотя при
таком освещении они проигрывают...
В правом углу холста Соколовский увидел спирали ядовито-зеленого цвета,
в центре и слева на сиреневом фоне виднелись жирные оранжевые и синие пятна.
- Леперу понравилось, хотя это не в его манере- он любит заполнять
динамическими формами всю плоскость, а, ты видишь, у меня в глубине мертвое
пространство.
- Не понимаю, - хмурясь, сказал Соколовский, что ты хотела изобразить?
- Столкновение синего с оранжевым. Это как удар, а потом пустота... Ты
не можешь себе представить, как трудно чисто живописными путями передать
отчаянно!
Она сказала это с таким жаром, что Евгений Владимирович растерялся:
- Почему отчаяние?.. Ты говорила, что увлечена ра ботой. С мужем живешь
дружно. Молодая...
- Я не знаю, как тебе это объяснить... Мы, вероятно все воспринимаем
иначе... Ты думаешь, что я бросила танцы, как меняют перчатки? Ничего
подобного! Я не знаю, как себя найти... У меня есть знакомый писатель, он
недавно сказал: "Отчаяние - это аттестат зрелости"... Но не будем об этом
говорить. Лучше я тебе покажу другой холст. Ну, как?
- Я в этом ничего не понимаю... Хорошо, что ты увлекаешься работой, это
главное...
Соколовский вдруг вспомнил письмо Володи. Человек понял, что сделал
пакость. Я его могу обругать, выгнать. И все-таки он мне куда ближе, чем
она. Даже не понимаю, как это может быть?..
Лицо Соколовского помрачнело, и Мэри, растерянная, сказала:
- Я вижу, что тебе противно. Скажи одно - ты меня не осуждаешь?
- Что ты! Как я могу тебя осуждать? Я откровенно сказал: не понимаю. Ты
живешь в другом мире, тебе виднее, что ты должна делать. Я сейчас вспомнил,
как ты плакала, когда тебя увозили, - было холодно, тебя хотели укутать
потеплее, а ты не давалась...
Мэри неожиданно заплакала. Он перепугался:
- Я тебя обидел?
Она покачала головой, потом вытерла слезы, напудрилась и тихо сказала:
- Ты думаешь, я не чувствую, какие мы чужие? Я из-за этого все время
болтаю, боюсь расплакаться...
Ему хотелось прижать ее к себе, сказать, что он часто думал о ней,
утешить, - может быть, и правда, за веселым лицом скрывается настоящее горе?
Он успел только шепнуть "Машенька", как дверь раскрылась.
- Это Феликс. Познакомьтесь... Ну, как было в театре? Мы пойдем вместе
ужинать, хорошо? Я буду переводчицей..
Соколовский приглядывался к мужу Мэри. Кажется, приличный человек и
серьезный. На финансиста не похож, я бы его принял скорее за скрипача.
Волнистые волосы, галстук бабочкой, а глаза рассеянного человека, даже
мечтателя...
Феликс рассказал, что смотрел "Вишневый сад", хотя он не понимает
по-русски, пьеса его растрогала. Они поговорили о Чехове, о музыке, о
старинных городах Фландрии.
- Вы не представляете себе, в какой обстановке мы живем! Прежде все
говорили только о бомбе, подсчитывали - куда упадет, что исчезнет с лица
земли. Теперь немного успокоились: разговоры о делах, о бумагах. На улицах
повсюду рекламы. В газетах убийства и светские сплетни. Для меня искусство -
глоток свежего воздуха. С тех пор как я встретил Мэри, мне стало легче жить.
Конечно, мы с ней часто спорим, у нас разные вкусы, но она необычайно
чувствительна, как все русские. Жены моих сослуживцев - мещанки, а Мэри
никогда не опускается до грязи жизни...
Он ее любит, подумал Соколовский, это хорошо. Чувствуется, что они
живут дружно.
Евгений Владимирович спросил Феликса, какое впечатление произвела на
него Москва.
- Трудно сразу ответить Для нас здесь слишком много непонятного. Я
ничего не имею против идеи. Когда я был студентом, я даже увлекался
коммунизмом, но потом отошел от политики... Вы много сделали, я не
представлял себе, что Москва - такой большой город. Мой покойный дядя
когда-то работал в Екатеринославе, он мне рассказывал, что в России, кроме
Петербурга, нет городов. Нам есть чему поучиться... Мне понравилось, что у
вас в театрах полно, судя по виду, ходят и рабочие. У нас рабочие ходят
только в кино. Мы говорили со студентами, они производят впечатление
веселых, наверно, потому, что уверены в своем завтрашнем дне. Когда я был
студентом, меня не покидала мысль: смогу ли я устроиться? Некоторые вещи мне
показались странными: у вас, например, очень много народу и мало магазинов,
купить трудно, да и выбор небольшой, особенно в одежде. Конечно, это
пройдет, я ведь знаю, что вы пережили во время войны... Мне очень приятно,
что моя жена русская. Кто знает, может быть, за вами будущее?
Мэри воскликнула:
- Конечно, будущее за ними! Посмотри на моего отца - вот тебе сильный
человек. Он даже не попробовал меня распропагандировать, но я чувствую, что
он настоящий фанатик, мне это нравится... - Она сказала по-русски
Соколовскому: - Я все время гляжу на публику. Не сердись, но это очень
смешно: они танцуют вальс как наши бабушки...
Когда они встали, Феликс сказал Соколовскому, что завтра должен пойти в
министерство внешней торговли и не сможет поехать с другими туристами в
Загорск. Мэри не хочет ехать без него, говорит, что ее не интересуют
монастыри. Может быть, Соколовский ей что-нибудь покажет?
На следующее утро, когда Евгений Владимирович пришел к Мэри, она сразу
сказала:
- Тебя удивило, что у Феликса здесь дела?
- Нисколько.
- А мне показалось, что ты удивился. Пожалуйста, не думай ничего
плохого. У него просто поручение от одного из клиентов банка - это
текстильная фабрика в Вервье. Феликс говорит, что у них кризис, а у вас
очень мало хорошего трикотажа. Конечно, Феликс предпочел бы этим не
заниматься, но с поездкой мы залезли в долги. Вообще ты, наверно,
представляешь себе, что мы ужасные "буржуи". А если бы ты видел твою дочь в
Брюсселе... Впрочем, это неинтересная тема... Я боялась, что ты не
придешь...
- Как же я мог не прийти? Что тебе показать?
- Ничего. Мне надоело осматривать... Лучше посидим просто.
Мэри не походила на вчерашнюю - не смеялась, почти ничего не говорила.
Она попросила отца:
- Расскажи мне что-нибудь о твоей жизни, о друзьях, где ты бывал.
Он долго рассказывал и о военных годах, и о лесах Урала, и о Савченко,
и о своей работе, но все время ему казалось, что она его не слушает. Наконец
он сказал:
- Ты сегодня какая-то грустная.
Она ответила чуть раздраженно:
- Это тебя удивляет? Пока ты говорил, я думала, что все это для меня
совершенно чужое. Может быть, даже больше, чем для Феликса... А он считает,
что я здесь у себя дома. Конечно, я умею говорить по-русски, но когда ты мне
начинаешь говорить о вашей жизни, я ровно ничего не понимаю. Это ужасно -
попасть в страну, где я родилась, и все время чувствовать себя иностранкой!
Можно впасть в полное отчаяние. Я сегодня всю ночь об этом думала...
Ее голос дрогнул. Соколовский ласково взял ее тонкую, холодную руку.
- Машенька, останься! Ну, на месяц! Поедем ко мне. Посмотришь, тогда
поймешь... Мы с тобой подружимся...
Она убрала свою руку и необычно резко сказала:
- Как ты не понимаешь, что это невозможно? У меня своя жизнь... И потом
- мы достаточно друг друга измучили за один день...
Она посмотрела на часы.
- Скоро должен прийти Феликс. Я понимаю, что тебе не так интересно с
ним сидеть. Хотя ты ему очень понравился. Но это не повод, чтобы тебя
удерживать.
Соколовский встал.
- Что ж, тогда будем прощаться
Она его крепко обняла и в дверях сказала:
- Не сердись! Все получилось ужасно глупо. Пожалуйста, береги себя!
С аэродрома Евгений Владимирович поехал не домой, а к Вере. Она
удивилась:
- Уже? Ты сказал, что пробудешь там неделю. ..
Он молча сидел в кресле; сказал, что устал от самолета. Вера взяла
книгу, чтобы меньше его беспокоить своим присутствием. Он иногда взглядывал
на нее, она не замечала или делала вид, что не замечает.
Все время он думал об одном: Машеньки нет, а встретился я с чужой
женщиной, зачем-то уговаривал себя, что это моя дочь... Может быть, она и не
такая вздорная. Каблуки - это она признала, что глупая мода, а кружки и
спирали?.. Говорила, что искренне. А почему нет? Ведь ее воспитали
по-другому. Мне кажется, что у нее какая-то маска, а сама действительно
мечется, но может найти места в жизни. Она сегодня сказала правду - ужасно
почувствовать себя дома чужой. Я не спал всю ночь, мучился; оказывается, она
думала о том же. Боюсь, что она и в Бельгии чужая. Разве там мало людей, с
которыми я смог бы сговориться? Сколько угодно! А с ней не вышло. Может
быть, потому, что мы оба слишком многого ждали от встречи... Вышло так, что
для меня она чужая. Разве она может понять, чем мы живем? Дурацкое
пресспапье заметила, а людей проглядела Даже ее Феликс больше понял...
Вспомнив мужа Мэри, Соколовский чуть усмехнулся. Говорил о Ван-Эйке, о
мистицизме, о Генделе, а сегодня побежал продавать подштанники... Впрочем,
чего я на него взъелся? Человек как будто неплохой. Денег у них мало. Она
говорила, что ему противно этим заниматься... В общем судить легче, чем
понять. Он как-то проще. Не понимаю, откуда у нее этот тон превосходства?
Знаменитость Лепер - вот кого нам не хватало! А что мы, наперекор всему,
другой мир создали - это ей неважно... "Отчаяние - аттестат зрелости".
Вздор! Уж если сравнивать, так надежда - это первый и последний экзамен. Да,
именно и последний; ведь если не надеяться, то нельзя и умереть
по-человечески, разве что окачуриться...
Он оборвал себя: ну с кем я спорю?.. Встретил чужую женщину, не понял
ее, расстроил, да и сам расстроился, а теперь митингую. Может быть, она
действительно в отчаянии? Откуда я знаю! Ведь нельзя судить по дурацким
треугольникам... Сейчас сидит в поезде и думает: "Я мечтала, что отец меня
поймет, а он сказался бесчувственным сухарем. Мне повеситься хочется, а он
говорил о каблуках..." Ничего не знаю... Нет, вот что я знаю: близость нужно
заслужить, выстрадать...
Он встал и подошел к Вере.
- Как было там? - спросила она.
- На аэродроме машины не сказалось. До города меня довез Маслов. А
оттуда пришел... Нет, теперь я скажу правду - прибежал! Именно бежал.
Знаешь, почему? Мне нужно было как можно скорее тебя увидеть... Нет, погоди,
я сейчас договорю... Для тебя, как для врача, сердце - это мышца. Но ты
понимаешь, что значит сердце вообще? Твое сердце... Вот где мой дом! Кончил.
Теперь можно пить чай ..
15
Соня поставила на стол три прибора. Надежда Егоровна сказала:
- Володи нет, поехал к Бушагину на дачу.
- Кто этот Бушагин?
- Бухгалтер издательства. Володю не поймешь: ни к кому не ходил, кроме
Соколовского, а теперь нашел приятеля... Почему он не встречается с
Сабуровым? Художник, симпатичный, и жена у него хорошая. Мог бы зайти к
Рачковскому. А он выбрал Бушагина. Жену я его знаю, даже говорить не
хочется. Лена рассказывала, что девочка ходит оборванная, матери никогда нет
дома... Не нравится мне Володя. Он и прежде был невеселый, а теперь как в
воду опущенный.
- Может быть, влюбился?
- Да что ты, Соня! Не такой он человек, все у него шиворот-навыворот...
Вчера я зашла к нему, думала, его нет, прибрать хотела, а он сидит, смотрит
в одну точку, не слыхал даже, как я вошла. А лицо у него было, Соня, такое
страшное, я тебе передать не могу! Спросила - может быть, болит где-нибудь;
он рассмеялся, говорит, здоров, как бык... Знаешь, чего я боюсь? Несколько
раз он возвращался сильно навеселе. Я стала плохо спать, все слышу...
Никогда этого прежде не бывало. Говорят, что Бушагин запойный, лечили его и
не вылечили. Как бы Володя не спился .. Я теперь его лучше узнала. Он всегда
притворяется, говорит, что доволен, что ничего ему не нужно. А каким он
может быть внимательным! Меня сколько раз утешал. Волновался, что с
Соколовским... Вдруг начал говорить, какая замечательная Танечка. Ну почему
он на ней не женился?
- Я и не спросила: что с Танечкой?
- Вышла замуж, за врача, уехала с ним куда-то далеко, в Казахстан.
Перед отъездом зашла ко мне, узнать ее нельзя - сияет... Не знаю только,
надолго ли ее хватит. Сама говорила, что трудно от театра оторваться...
- Актриса она слабенькая. У нас в Пензе вообще труппа сильнее.
- А ты часто ходишь в театр?
- Не очень.
- А что делаешь по вечерам?
- Как когда. Бывает, что собрание... Иногда хожу в гости - к
Харитоновой или к Суханову. К себе я не зову: ведь нужно пройти через
комнату Ксении Ивановны, а она в десять уже спит...
- Соня, сколько лет Суханову?
- Под пятьдесят Точно не знаю. А что?
- Нет, я просто спросила. Ты ведь говорила, что он тебе нравится...
- Он хороший инженер, помог мне войти в работу. Да с ним интересно
поговорить. Два года провел в Китае. Вообще ему есть что рассказать.
- Он что, холостой?
- Двое детей, старшая на втором курсе. Жена у него противная -
разговаривает только о тряпках или ругает домработницу, все новости с рынка.
Не понимаю, как он ее выдерживает...
- Ты так говоришь, как будто к нему неравнодушна.
Соня рассмеялась.
- По-моему, Суханов даже не замечает, с кем разговаривает - с женщиной
или с мужчиной. Вероятно, поэтому женился на Степаниде Александровне. Такая
женщина могла бы составить счастье Журавлева... Савченко рассказывал, что
Лена счастлива. Тебе она нравится?
- Очень. И отец ее любил.
- Я ее почти не знаю.
- Сегодня день рождения Наума Борисовича, он меня позвал, конечно, с
тобой. Я сначала подумала: Яша уехал, значит, будут одни старики, тебе
неинтересно - и сказала, что ты, кажется, занята. Но Брайнин потом сказал,
что Придут Коротеевы и Савченко. Пойдем - увидишь Лену... Знаешь, Соня, я
хочу в ближайшие дни позвать к нам Брайнина, Егорова, Коротеевых,
Соколовского. Может быть, Вера Григорьевна придет. Ведь ты у нас редкая
гостья... Вот не знаю, удастся ли это сделать до отъезда Савченко...
- Савченко уезжает?
- Наум Борисович говорил. Я думала, ты знаешь...
- Куда он уезжает?
- В Париж, с делегацией...
Соня так рассердилась, что забыла про самолюбие.
- Мог бы сказать! Очевидно, считает, что раз его посылают в Париж, ему
нечего разговаривать с простыми смертными! А между прочим, теперь многих
посылают, у нас один инженер недавно ездил в Швецию...
- Это он постеснялся сказать: только ты приехала, а он уезжает. Соня,
он о тебе всегда спрашивал.
- Ты думаешь, он меня интересует? Да я с ним разговариваю только
потому, что он приходил к отцу, навещает тебя... Откуда сирень?
- Первая. Сережа принес.
- Ты погляди: повсюду "счастье" - семь, восемь, девять, считать
надоело. Какая-то сумасшедшая сирень...
- Пахнет чудесно. Я поставлю тебе в комнату... Соня, ты сейчас что
будешь делать? Погода хорошая...
- Хочу почитать. Я ведь утром выходила. Мне Суханов дал интересную
книгу...
Вечером Надежда Егоровна спросила:
- Ну как-ты решила? Пойдешь к Брайниным?
- Нет. Начала читать и не могу оторваться...
На столе лежала начатая книга об электроупрочнении инструментов, но
Соня не читала, все время она думала о Савченко.
Виновата, конечно, я. Но разве я знала?.. Удивительное дело, можно
всему научиться, все понять, а что у себя внутри - загадка. Когда я приехала
в Пензу, я была убеждена, что начинается настоящая жизнь, а Савченко - это
прошлое, как подруги, как родительский дом, экзамены. Говорила себе: теперь
нужно жить всерьез. На работе сначала не клеилось. Суханов язвил. Я
забывала, где что. У себя, как только начинала читать, прибегала Ксения
Ивановна, устраивала сцену, почему я на кухне свет не погасила. Казин
предложил поехать с ним за город, я почему-то согласилась, он говорил на
возвышенные темы, а потом схватил, порвал блузку, я едва отбилась. Все было
не так, как я предполагала. А Савченко мне писал, что любит и так далее, как
будто ничего в моей жизни не изменилось.
Конечно, мне хотелось, чтобы он не послушался и вдруг приехал. Но я
себя за это ругала. Думала, пройдет. Получилось наоборот: у него прошло, а я
схожу с ума. Готова ему кинуться на шею. Поздно... Подумать только - уезжает
в Париж и не сказал мне, просто не счел нужным! А я сейчас на все готова.
Даже при маме не удержалась. Впрочем, мама убеждена, что я влюблена в
Суханова. Тем лучше... Но что со мной делается? Не могу ни читать, ни
сидеть, - кажется, сейчас бы побежала к нему... А он у Брайниных, наверно,
всех развлекает, душа общества...
Я с ним вела себя как последняя дура. Говорила: нужно подумать,
проверить, подождать. Наверно, оттого, что ничего еще не понимала. Мне
казалось, что взрослая женщина должна быть рассудительной. Отец меня за это
ругал, а я не сдавалась. Говорила себе: мое призвание - математика, а не
поэзия, нечего разводить драмы! Доходила до пошлости, стыдно вспомнить:
сказала Савченко, что нужно подождать, потому что мы не получим квартиры.
Ясно, что он меня в душе презирал. Ведь теперь я понимаю, до чего это глупо.
Теперь мне все равно, где и как, лишь бы с ним...
Никогда я не видела, чтобы человек так. изменился за один год. Он
как-то сразу стал взрослым, уверенным в себе. Прежде он мне казался
мальчишкой, а теперь я сидела вся скованная, боялась каждого его слова. Он
даже помучить меня решил, отомстить за прошлое, вспомнил, как я повторила
слова отца, что настоящее не забывается. И сразу обдал холодной водой: "У
каждого теперь своя жизнь".
Ясно, что и любовь у него другая, отсюда уверенность. А обо мне
вспоминает с усмешкой: был мальчишкой и почему-то мне понравилась
практическая особа, которая все время считала, взвешивала. Не должна я
больше о нем думать!.. А о чем, спрашивается, мне думать?.. Мама говорит,
что Володя запил с горя. Это не выход. Терпеть не могу пьяных... В Пензе
буду работать и меньше о нем думать. А здесь это мука: знать, что он близко
и чужой... Конечно, и сумею совладать с собой. Если мы встретимся до его
отъезда, не подам виду. Пусть думает, что и у меня своя жизнь... Но я-то
знаю, что мне от этого не освободиться...
Позвонили. Наверно, пришел к маме какой-нибудь из папиных мальчишек.
Рыженький Сережа в полном восторге: сдал экзамены и гуляет по Ленинской с
Ниной...
Соня открыла дверь. Савченко!
Она спокойно с ним поздоровалась, провела к себе.
- Мамы нет, она у Брайниных.
- Я знаю. Меня тоже звали.
- Что ж ты не пошел?
- Хотел зайти к тебе.
- Очень мило с твоей стороны. Хочешь чаю?
- Нет, спасибо. Я ненадолго - у меня работа. Как ты проводишь отпуск?
- Очень хорошо. Отдыхаю. А вот сегодня решила немного поработать.
Видишь?
- Я эту книгу читал. Как раз из той области, которая меня теперь
занимает. Кстати, у меня интересная новость...
- Уже знаю. Ты, кажется, на седьмом небе?
- Да. Но ты не знаешь, почему. Сегодня Голованов сказал, что заказчики
заинтересовались проектом Соколовского. Посылают сюда двух инженеров. На
следующей неделе должно состояться совещание. Теперь и Голованов
заколебался. Ужасно обидно, что я не смогу присутствовать!
- Зато ты будешь гулять по улицам Парижа. Это не Пенза... Почему ты мне
не сказал, что едешь в Париж?
- Я и сам не подозревал. Голованов мне сказал на следующий день. А
насчет проекта я узнал только сегодня. На заводе все об этом говорят... Ты
понимаешь, что это значит? Соколовский думал не только о нашем заводе, но о
заказчиках - ведь для них это огромный шаг вперед. Демин сразу понял...
Жалко, что я не могу тебе подробно рассказать...
- Почему? Меня это очень интересует. Ты так спешишь?..
- Нет. Но сейчас я не могу объяснить - не выйдет...
- Понимаю: твои мысли уже далеко.
- Наоборот. Слишком близко...
Он спохватился: "Зачем я это сказал".. И голос меня выдал... Не нужно
было на нее смотреть!? Он хотел сказать, что Соня, наверно, не так его
поняла: он имел ввиду завод. Он даже выговорил:
- Ты думаешь...
А договорить не смог. Он стоял в смятении у стола. Соня подошла к нему,
тихо сказала:
- Я ничего не думаю...
И начала его целовать.
В столовой стенные часы пробили десять, одиннадцать, двенадцать. Они
ничего не слышали.
Вдруг Соня вздрогнула: "Это мама!.." Она быстро вскочила и повернула
ключ в двери.
Сильно пахла сирень, и Соня шепнула Савченко:
- Я еще днем подумала, что это сумасшедшая сирень: чуть ли не каждый
цветок - "счастье"...
16
Поздно ночью Соня тихо провела Савченко по темному коридору. Уехал он
день спустя. На аэродроме Соня сказала:
- До твоего возвращения я маме ничего не скажу, а в Пензе сразу
поговорю с директором. Надеюсь, отпустят, хотя Журавлев, конечно,
постарается напакостить. Егоров мне говорил, что здесь меня возьмут... Но ты
мне пиши, это главное. И потом, когда будешь ходить по Парижу, помни - я иду
рядом. Гляжу с тобой. Вообще живу с тобой. Понимаешь?..
Надежда Егоровна слышала, как Савченко ушел под утро, но не стала
спрашивать: у Сони был такой счастливый вид, что она поняла все без слов.
С утра она суетилась, ходила на рынок, готовила ужин. За вином пошел
Володя, и он помогал раздвинуть стол. Надежда Егоровна думала: может быть,
его гости развлекут, ведь Соколовский придет, а Володя его любит... Но
Володя неожиданно исчез. Надежда Егоровна вздохнула: опять побежал к
Бушагину... Хоть за Соню я теперь спокойна... Обидно, что Егоров не сможет
прийти, - расхворался. Как Мария Ивановна скончалась, он все время болеет.
Да это понятно - жили они душа в душу... Я всем сказала: приходите,
отпразднуем приезд Сони. Если бы сказать: "Соня-то замуж выходит", - вот бы
отпраздновали!.. Не такой у нее характер, даже мне не рассказала...
На столе стоял букет роз. Вера Григорьевна удивилась:
- Откуда уже розы? И какие пышные, летние!
- Это Леонид Борисович принес - оранжерейные, - объяснила Надежда
Егоровна.
Соколовский разлил вино и предложил выпить за здоровье Надежды
Егоровны.
Все последние дни он был в приподнятом состоянии. Двадцать второго
приезжают заказчики. Егоров сказал, что взвесил все, поддержит. Получилось
лучше, чем я мог рассчитывать. Хорошо, что Вера согласилась пойти, - ее ведь
очень трудно вытащить. А со мной она пошла первый раз... Мне здесь нравится:
собрались хорошие люди, и всем почему-то весело. А это не часто бывает..
Весел был и обычно унылый Брайнин. Он боялся, что Соколовский на него
обижен. Не раз упрекал себя: почему я поддался Сафонову?.. А вот Евгений
Владимирович сел рядом, дружески со мной разговаривает, как будто ничего не
было... У нас с ним есть что вспомнить - столько лет вместе проработали,
пережили и хорошее и плохое! Когда выпустили первую автоматическую линию, в
приказе были упомянуты Егоров, Соколовский и я. Мы тогда это отметили,
провели вечер у Егорова. Жалко, что Егорова сегодня нет. Что-то он стал
часто хворать. А когда Журавлев хотел потопить Соколовского, он ведь и на
меня ополчился. На партбюро я выступил глупо... Если проект Соколовского
примут, я только обрадуюсь. С ним приятно работать. В прошлом году он мне
сильно помог с системой сигнализации. Вот просто посидеть, поговорить - это
с ним нелегко: любит погладить против шерстки. А сегодня он добрый...
Брайнин и его жена, Мария Марковна, толстая женщина с выпуклыми, вечно
перепуганными глазами, радовались еще потому, что Яша доволен. Узнав, что
сына направляют в Караганду, Наум Борисович расстроился, Мария Марковна
плакала. Только Яша не унывал: "А что тут плохого"? Брайнин сердился:
мальчишка, он ничего не понимает! Глушь, даже города близко нет, и климат
ужасный. А он радуется... И вот недавно от Яши пришло письмо, которое Мария
Марковна всем показывала. Яша писал, что работа сказалась еще интереснее,
чем он ожидал, общежитие приличное, товарищи ему понравились. Когда Брайнины
ехали к Надежде Егоровне, Наум Борисович сказал жене: "Хорошо, что у Яши
такой характер, - мог бы вырасти маменькиным сынком, ведь мы достаточно его
баловали. А он нетребовательный, увлекается работой, быстро сходится с
людьми Нет, Яша не пропадет..."
Лена была в хорошем настроении. Утром принесли письмо и посылку от
Журавлева. Он сообщал Лене, что в его жизни произошли некоторые перемены: он
женился. Конечно, по-прежнему он мечтает, как бы поскорее увидать Шурочку,
но на заводе не все благополучно и взять отпуск раньше сентября ему не
удастся. В посылке оказалась коробка конфет и вязаное платьице на трехлетнюю
девочку. Лена дала шоколад Шурочке: "Это от твоего папы". Шурочка побежала к
Дмитрию Сергеевичу: "Папа, я тебя сейчас чем-то угощу. Только не бери в
серебряной бумажке - ее нужно скушать последней, а то будет некрасиво..."
Лена облегченно вздохнула. До сентября еще далеко! Хорошо, что он женился. У
него теперь своя семья. Мне как-то спокойней...
Еще радовалась Лена потому, что Дмитрий Сергеевич громко разговаривал,
смеялся. Вот я с ним год, а редко его видела таким разговорчивым,
беззаботным...
Два часа назад, пока Лена переодевалась, Коротеев почему-то вспомнил
свой разговор с Трифоновым. Уверял, что я окажусь в нелепом положении, а в
нелепом положении сказался он. Я уж не говорю о выговоре, но ведь он называл
проект Соколовского "очковтирательством". А предложение дельное. Я сказал
Голованову, что мы должны думать не только о сдаче заказа, но об интересах
заказчиков. Демин, к счастью, вмешался. Заказчики, разумеется, ухватились.
Трифонов всегда в хвосте. У него вся жизнь в четырех глаголах: подсказать,
поправить, одернуть, проработать... Впрочем, дело не в этом. Год назад я
сидел и думал о Журавлеве. Теперь все валю на Трифонова. Важно другое: как
ведет себя товарищ Коротеев? Лена это поняла до меня. Может быть, потому,
что женщины чувствительней? Не знаю. Лене легче, она многого не пережила...
Лицо Коротеева помрачнело. Но в эту минуту вошла Лена. Ей очень шло новое
летнее платье, зеленовато-голубое. Он обнял ее. Она засмеялась: "Не помни!
Нам идти пора..." И снова Лена увидала на лице Дмитрия Сергеевича ту
светлую, едва приметную улыбку, которая не покидала его все последнее время.
Вырубин не вспоминал прошлого: прошлое в нем жило, и тяготило его, и
придавало устойчивость, силу. Он объяснял Соколовскому, что стимуляторы
роста могут успешно применяться для предотвращения предуборочного спада
плодов. И то, что он может отдаваться любимому делу, что он сидит с друзьями
в уютной комнате, что наперекор всему он жив, его молодило. Надежда Егоровна
подумала: никогда не сказала бы, что он на пять лет старше меня...
Она спросила Лену:
- Как у вас экзамены прошли? Вы ведь волновались за одного мальчика.
Лена рассмеялась.
- У Васи все пятерки, четверка только по английскому, да и то
несправедливо... Разве вы не видите, Надежда Егоровна, какая я веселая? Я
ведь действительно за него ужасно волновалась. Молодец, не подвел...
Соня порой теряла нить разговора, отвечала невпопад. Она слышала, что
Брайнин говорит с Коротеевым о заводе, а потом задумалась. Брайнин ее
спросил:
- Ну как, по-твоему, где приятнее - в Пензе или дома?
Она ответила:
- У нас совершенно другой профиль...
Все рассмеялись. Наум Борисович игриво сказал:
- Ты не можешь ни о чем другом думать. Кажется, ты оставила в Пензе
сердце?
Соня покраснела. Веду себя неприлично. А Наум Борисович удивился: попал
в точку...
Соня сидела рядом с Верой Григорьевной, они разговаривали вполголоса.
- Андрея Ивановича нет, - сказала Вера. - Вот кто радовался бы! За
неделю до его смерти я ему сказала, что у меня настроение хорошее - обещают
отремонтировать больницу. И ему сразу стало легче. А сегодня, по моему, все
веселые, даже Брайнин...
Соня подумала: отцу я бы все рассказала. Он мне говорил, что у меня
зачем-то на сердце обручи. А теперь обручей нет, Савченко это знает...
Смешно - мама его зовет Гришей, а я о нем всегда думаю "Савченко" - со дня,
когда познакомились. Да и в ту ночь...
Наум Борисович попросил разрешение послушать радио: интересно, что
говорят о предстоящей встрече глав правительств. Оказалось, поздно - конец
"последних известий". Они узнали только, что шведские туристы собираются в
Ленинград, что футбольный матч кончился со счетом три - ноль в пользу
"Динамо" и что завтра ожидается переменная облачность, ветер слабый,
температура утром восемнадцать.
Потом раздалось пение: диктор объяснил - это известный французский
певец.
Улицы Парижа, серые и голубые.
Я иду один, со мной идет печаль...
Соня не выдержала, подошла к приемнику. Какая грустная песенка! Где-то
далеко Париж. Савченко идет один. А рядом печаль...
Надежда Егоровна сказала Брайнину, который сидел на другом конце стола:
- Савченко-то в Париже...
- Это хорошие признаки: сторонникам политики с позиции силы не удается,
так сказать, воспрепятствовать культурному и экономическому обмену...
Жена Брайнина следила за Соней. Наум, как всегда, попал пальцем в небо.
Я знала, что Савченко не отступит...
Все встали. Соколовский, смеясь, рассказывал Леониду Борисовичу, как на
московском аэродроме он увидел подвыпившего американца в огромной меховой
шапке:
- Жара была страшная. Все на него глядели, а он объяснял: "Я красный
казак..."
Надежда Егоровна расспрашивала Лену про Шурочку. Лена показала
фотографии. Надежда Егоровна расчувствовалась:
- Хорошенькая! Когда они маленькие, волнуешься. А вырастут - еще
труднее... Но она у вас веселенькая...
- Это она с котом Леонида Борисовича разыгралась. Он кота завел...
Брайнин подошел с бокалом к Соколовскому.
- За успех вашего проекта, Евгений Владимирович!
Они чокнулись.
Вера Григорьевна в углу о чем-то разговаривала с Соней; обе были
оживлены и смущены. А когда Вера смущалась, она становилась похожей на
молоденькую девушку. Надежда Егоровна шепнула Соколовскому:
- Посмотрите, Евгений Владимирович. Можно подумать, что они раскрывают
друг другу сердечные тайны.
Соколовский улыбнулся
- Может быть, и так...
До Коротеева долетела одна фраза Сони:
- Я раньше думала, что все сложнее. А теперь мне кажется, что все
проще, - наверно, в этом вся сложность...
Когда Коротеев возвращался домой с Леной, она говорила:
- Я Веру хорошо знаю. Ведь она даже, когда ко мне приходит, всегда
что-нибудь придумает - или книгу забыла вернуть, или Шурочка плохо
выглядит... Горохов ее называет "рак-отшельник". Никогда я не могла себе
представить, что она пойдет в гости. А ты видел, какая она была веселая?..
Скрывала от всех про Соколовского, а сегодня при Брайнине сказала ему: "Я
пойду к тебе..." Я за нее так радуюсь! Ты не представляешь себе, Митя, какой
она чудесный человек!
Потом Лена замолкла. Они шли, взявшись за руки, как дети.
Лена думала теперь о муже. Наверно, я не все знаю в его жизни, да и что
знаю, не могу понять до конца... Эти дни он веселый, но завтра на него может
найти то, прежнее... Все равно, кажется, я теперь не растеряюсь: знаю, он
сильный, справится...
- Митя, о чем ты думаешь?
Он остановился, чуть удивленно поглядел на нее и все с той же легкой
полуулыбкой ответил:
- Не знаю...
Навстречу неслась машина, и на секунду фары осветили лицо Коротеева -
высокий лоб, упрямые складки возле рта.
17
Накануне своего отъезда в Пензу Соня зашла к Володе. Он работал -
рисовал для плаката банки с рыбными консервами.
- Знаешь, Володя, я хочу перевестись сюда. Конечно, твой Журавлев
постарается мне попортить кровь, но я думаю, что все-таки отпустят.
Соня боялась, что брат начнет расспрашивать, почему она решила
перевестись, но Володя в ответ улыбнулся:
- Я очень рад за тебя. Понимаешь, очень...
Помолчав, он сказал:
- Кстати, если ты будешь с мамой, я смогу уехать.
- Ты собираешься в Москву?
- Ни в коем случае! В общем я никуда не собираюсь, сказал скорее
отвлеченно...
- Володя, у тебя какие-нибудь неприятности?
- Напротив, все в полном порядке.
- Почему ты хандришь?
- Не знаю. Очевидно, оттого, что хорошая погода, весна. Обратная
реакция...
- Я тебя очень мало видела. Кто это Бушагин?
- Человек.
- Я понимаю, что человек. Но почему ты все время с ним? Он тебе
нравится?
- В общем - да.
- Говорят, что он горький пьяница.
- Это преувеличено. Он ведь бухгалтер, ему приходится считать деньги.
Выпивает. Иногда без этого трудно...
- Володя, я боюсь, что ты дуришь. Ты мне писал, что мы должны помнить
отца, держаться друг за друга. А я вот уезжаю, и ты в таком состоянии.
Обещай мне, что ты постараешься быть пободрее, а в случае чего напишешь.
Обещаешь?
- Конечно, - он вдруг засмеялся. - Обещать, кстати, нетрудно. Я уж
столько надавал обещаний! А вот выполнить... Сонечка, не сердись! Право,
постараюсь...
Он и Надежда Егоровна проводили Соню. Прощаясь, она неожиданно сказала
матери:
- Может быть, я скоро вернусь. До свидания!
Володя долго махал платком, а глаза у него были грустные.
В купе сидели женщина с крохотной девочкой, командировочный, который,
как только поезд тронулся, начал уютно похрапывать, прижимая к себе
невероятно пухлый, потрепанный портфель, и юноша, по виду студент. Девочка
все время пыталась подойти к Соне, но мать ее не пускала. Студент сказал
Соне:
- Нечего сказать, скорый! Тащится, как реактивная черепаха...
Соня, занятая своими мыслями, не ответила. Тогда студент раскрыл книжку
и больше не заговаривал.
Соня вынула из сумки письмо Савченко. Ужасно долго шло! А я не
понимала, почему молчит...
Она решила перечитать письмо, хотя, кажется, знала его наизусть.
"Не обижайся, Соня, и не думай плохого, я много раз начинал тебе
писать, но не выходило. Конечно, у нас мало свободного времени: то
осматриваем достопримечательности, то на заводах, то обеды - французы очень
гостеприимны, а обедают здесь два раза в день. Все-таки я не поэтому тебе не
писал, было время и побродить одному по городу и поговорить с тобой. Но на
бумаге ничего не получалось, боюсь, что и теперь не получится.
Наверно, тебя прежде всего интересует, какой Париж. Красивый, даже
красивее, чем я думал. Эйфелева башня или Елисейские поля меня мало тронули,
хотя сотрудник торгпредства сразу нам это показал и сказал, что теперь мы
видели самое интересное. Но на набережных Сены есть удивительные места: река
свинцовая, чешуйчатая, а ночью вся в цветных камнях от фонарей, баржи, и на
них живут семьи, на набережных букинисты, причем они кажутся еще более
древними, чем их книжки, дома пепельные, каштаны, под ними скамейки и
парочки, люди проходят, а они не обращают внимания - целуются. Есть улочки
до того узкие, что, пожалуй, Журавлев не прошел бы. Много изумительных
старых зданий. Цветы повсюду - в парках, в витринах магазинов, на ручных
тележках, чуть ли не на каждой женщине. На заводах, куда нас водили, много
интересного и в устройстве и в оборудовании, но много и хлама. А вот люди
мне понравились - очень живые, любят пошутить, работают быстро и как-то
легко.
Одним словом, Париж красив до того, что за сердце хватает, и, он
печальный - трудно объяснить, почему. Не подумай, что люди на улицах
мрачные, наоборот, они скорее веселые. Конечно, в рабочих кварталах порой
бедновато, там можно увидеть и озабоченные лица женщин. Но там же я видел
карусели на площадях, танцульки. И все-таки в целом остается привкус грусти.
Будь здесь Сабуров, он, наверно, смог бы объяснить, почему. Я о нем часто
здесь думаю, вероятно, потому, что город красивый, и потому, что французы
любят живопись. А может быть, не от этого. Он меня научил видеть. Вот я
написал, что он понял бы, откуда печаль Парижа. А я не знаю, как это
объяснить.
Соколовский мне говорил, что пока он работает над проектом или его
отстаивает, он увлечен и все равно радуется или злится, но чувствует себя
замечательно, а когда все доделано, пущено в производство, настроение сразу
спадает. У меня впечатление, что все давным-давно доделано, и сейчас нет ни
проектов, ни волнений, может быть, печаль именно от этого, не знаю.
Я прежде не представлял себе, как живут французы, и многое меня
удивило. Здесь тоже имеют самое смутное представление о нашей жизни. Я
разговорился с одним инженером; он, очевидно, читает газеты, где о нас пишут
нечто несусветное, удивлялся нашей технической осведомленности, спросил
меня, женат ли я, совершенно искренне удивился, что у нас можно жениться,
можно и не расписываться, что это зависит от желания. А один рабочий мне
говорил, что в Советском Союзе все всегда веселые, с жаром доказывал, что
наши люди на фото только улыбаются. Конечно, в каком-то отношении это
глупость. Разве я мог улыбаться, когда думал, что ты меня забыла, или когда
выносили выговор Соколовскому" Все это не так.
Но вот что правда: когда я вспоминаю наш город, наш завод, мне
становится веселее, хотя я ничего не скрашиваю, вижу и плохие мостовые, и
облупленные фасады, и физиономию Хитрова, и вообще сотни неурядиц. Соня, ты,
наверно, удивишься, почему я пишу "наш завод", "наш город", хотя знаю, что
ты через десять дней будешь в Пензе. Но я тебя уже вижу со мной, - надеюсь,
ты не возражаешь" Все-таки я ничего тебе еще не объяснил, когда здесь, среди
всей красоты Парижа, я думаю о нашем городе, моя любовь там, жизнь моя там,
не только потому, что это - родное, а и потому, что мы что-то придумали, еще
много придумаем. Мне лично дома куда интереснее, больше забот, но и больше
всего впереди.
Не подумай, что я пишу корреспонденцию в газету, я просто часто ловлю
себя на том, что в голове наши дела. Хочу поскорее узнать, чем кончилось
обсуждение проекта Соколовского. Мне как-то странно, что он никогда не был в
Париже; он ведь мне говорил именно то, что я здесь переживаю. У меня такое
ощущение, что он стоит на башне и видит далеко-далеко. Если ты случайно его
встретишь, скажи, что я о нем часто вспоминаю.
Кланяйся, конечно, Надежде Егоровне и Володе. А Володе скажи, что здесь
на каждом шагу художники, есть улицы, где что ни дом, то выставка. Я видел
очень хорошие картины. А теперь другое, но этого ты ему не говори: у него в
характере что-то французское; я здесь заметил, что часто человек, которому
грустно, шутит, смеется, а собрались как-то инженеры, мы выпили, все были
веселые, и тогда они начали петь печальные песни.
Ты видишь, что писателя из меня не выйдет, исписал шесть страничек и не
сказал самого главного, отдаленно не знаю, как об этом сказать.
Соня, по-моему, ты все знаешь без слов. Хочется скорее к тебе! Если я
потом расскажу Голикову, что считал дни, которые оставались до отъезда, он
решит, что я лицемерю, а это так. Но что тут сказать... Когда мне казалось,
что все безнадежно, я мог бы написать о любви хоть сто страниц, а сейчас
ничего не выходит.
Соня, здесь сирень уже отцвела, но я все помню, я с тобой, и если бы не
писать, а говорить, как тогда!.. Да и говорить не нужно...
Из Москвы приеду в Пензу, хотя бы на один час!
Твой Г. С а в ч е н к о
Соня положила письмо в сумочку и закрыла глаза. Девочка снова подошла к
ней. У нее была большая голова и прозрачные, изумленные глаза.
- Я тебе говорю, не приставай к тете, - сказала мать.
Соня открыла глаза и улыбнулась девочке.
1953-1955
