Поль Валери. Об искусстве
страница №22
...алларме "Вариации на одну тему" (S.Mallarmй, Oeuvres complиtes, p. 368), где он размышляет о природе
поэтического языка.
5 Ср.: ". Назвать предмет значит уничтожить на три четверти
наслаждение от поэмы, которая создается из постепенного угадывания: внушить
его образ — вот мечта" (S. Mallarmй, ?uvres completes, p. 869). Новое
осмысление и использование тропов, особенно метафоры, были обусловлены у
Малларме (и вообще в символизме) всей его символически-ассоциативной
поэтикой. Такой подход, противопоставляемый автоматизации слова в
практической речевой деятельности, может быть связан с понятием
"остранения", выдвинутым В. Шкловским и разрабатывавшимся теоретиками
"формальной школы". Валери нередко формулирует принцип "остранения",
который восходит к идеям романтиков, в частности Новалиса и Шелли.
Предисловие к "Персидским письмам"
Текст послужил введением к "Персидским письмам" Монтескье в издании
1926 г.
Искушение (святого) Флобера
Впервые опубликовано в 1942 г. в качестве предисловия к роману Флобера
"Искушение святого Антония".
1 Флобер начал писать "Искушение святого Антония" в 1846 г.
Первый вариант был завершен в сентябре 1849 г. В 1856 г. он вносит в текст
исправления и основательно его перерабатывает. Ряд фрагментов был тогда же
опубликован в журнале "Художник", издававшемся Теофилем Готье.
Флобер возвращается к этому произведению в 1869 г. и завершает работу
над ним в следующем году. Окончательный текст опубликован в 1874 г.
2 О влиянии на замысел "Искушения святого Антония" поэмы
Байрона "Каин", "Фауста" Гете, романа Эдгара Кине "Агасфер", а также сюжетов
ярмарочного театра марионеток см. введение к "Искушению святого Антония",
написанное известным исследователем творчества Флобера Р. Дюменилем. --
Flaubert, Oeuvres, t. I, Paris, 1951, pp. 37-- 55).
3 См.: И. П. Эккерман, Разговоры с Гете в последние годы его
жизни, М. — Л., 1934, стр. 489.
ПОЛЬ ВАЛЕРИ (Хронологический очерк жизни и творчества)
1871 30 октября в городе Сет на юге Франции родился Поль Валери.
Отец, Бартелеми Валери, — корсиканец по происхождению, из семьи
потомственных моряков. Один из его предков командовал галерой в битве при
Лепанто. Мать, Фанни Грасси, родом из Северной Италии. Среди ее предков,
большей частью венецианцев и генуэзцев, — мореплаватели, юристы, ученые, а
также прославленный Галеаццо Висконти, герцог Миланский. Та
"средиземноморская стихия", которой окрашены поэзия и творческая мысль
Валери, была завещана ему не только отцом и матерью, но и всей атмосферой
детства. "Родному порту, — говорил он, — я обязан первыми ощущениями
моего духа, любовью к латинскому морю и неповторимым цивилизациям, возникшим
на его берегах. Мне кажется, что на всем моем творчестве запечатлелось мое
происхождение".
1878 Валери поступает в сетский коллеж. Он чуждается "грубых игр",
"живет воображением", но при этом до страсти увлекается плаванием и
длительными прогулками. Несмотря на свою природную общительность, он, по
собственному признанию, "начал с девяти-десятилетнего возраста воздвигать у
себя в уме некий остров". Однако эта "интеллектуальная робинзонада",
которая станет для него важным символом, никогда не могла убить в нем
обостренной впечатлительности и отзывчивости.
1884 Валери записывает в школьной тетради свои первые стихи.
Споткнувшись на математике, которая через какое-то время будет излюбленным
его занятием, он сознает, что не сумеет кончить Морскую школу и стать
моряком. Отсюда — тяжелые переживания.
Переезд семьи Валери в Монпелье, где он поступает в лицей. "Учителя мои
правят страхом. О литературе у них представление солдафонское. Глупость и
бесчувственность, мне кажется, записаны в программе".
Он увлекается поэзией и живописью, читает "Словарь французской
архитектуры" Виолле ле Дюка и "Грамматику орнамента" Оуэна Джонса. Все
ближайшие годы он много занимается теорией и историей архитектуры.
Знакомство с поэзией Бодлера.
1885 Страстное чтение Гюго. "Собор Парижской богоматери" открывает для
него эпоху увлечения готическим искусством. Занятия живописью.
Смерть отца.
Валери изучает право в университете Монпелье (с 1971 г. --
Университет им. Поля Валери).
Начало увлечения математикой и физикой.
Под руководством своего друга Пьера Фелина Валери усиленно занимается
музыкой.
В апреле — первая публикация: марсельский журнал "Морское обозрение"
печатает стихотворение Валери "Мечтание", которое послал туда его старший
брат Жюль. Осенью Валери читает роман Гюисманса "Наоборот". Благодаря книге
Гюисманса он открывает для себя Гонкуров, Верлена и — главное — Малларме.
Книга становится для него настоящим откровением и побуждает к углубленным
размышлениям о проблемах поэзии. Их результатом становится статья "О
литературной технике" (опубликована посмертно в 1957 г. ), где он совершенно
по-новому рассматривает идею поэтического эффекта, ссылаясь прежде всего на
"математика, философа и великого писателя" Эдгара По. Идеи и творчество По
оказали решающее воздействие на всю сознательную жизнь Валери.
1890 Он встречается с Пьером Луи, начинающим писателем, который
становится его близким другом. Луи вводит Валери в литературную среду,
познакомит с Малларме, Жидом, Эредиа, Дебюсси.
Валери составляет для себя антологию любимых стихотворений: Рене Гиль,
Верлен, Эредиа, Бодлер, Малларме, "Пьяный корабль" Рембо.
20 октября он отправляет письмо Стефану Малларме, в котором посылает
два своих стихотворения и просит совета. "Дорогой мой Поэт, — отвечает ему
Малларме, — главное, дар утонченной аналогии вместе с соответствующей
музыкой, у вас есть... Что же касается советов, их дает только одиночество"
В декабре Валери знакомится с Андре Жидом, который читает ему страницы
из "Тетрадей Андре Вальтера". На всю жизнь между ними завязывается дружба.
1891 Журнал "Раковина", основанный Пьером Луи, печатает стихотворение
Валери "Нарцисс говорит", первое из цикла его поэтических произведений,
посвященных этому персонажу античной мифологии. Герой Валери до
бесконечности вглядывается в свой образ — и не находит себя: "Увы! лик
призрачен и слезы бесконечны!"
Вскоре в газете "Дебаты" появляется хвалебная статья, предрекающая
автору славу. Он, однако, до глубины души возмущен "нечистотой" и
нелепостью этих дифирамбов. Важен собственный критерий; известность же и
слава — продукт чисто внешний и лживый, ибо уже в это время автор, в глазах
Валери, это только "воображаемый персонаж", творимый читателем.
В журнале "Эрмитаж" он публикует помимо стихов "Парадокс об
архитектуре", где связывает зодчество с музыкой: Орфей, которому он
посвящает стихотворение, олицетворяет их единство.
Осенью в Париже — знакомство с Гюисмансом, а затем с Малларме.
1892 Осенние месяцы Валери проводит у своего дяди Кабелла в Генуе.
Год был для него мучительным. Романтическая страсть к женщине, которую
он встречал на улице и к которой ни разу не обратился, превращается в
подлинное терзание; особенно нестерпимо для него то, что она лишает его
способности владеть своей мыслью, "отстраняться" в анализе. Вместе с тем
нарастает ощущение "нечистоты" и безмыслия, царящих в литературе. Он готов
отказаться от литературной карьеры. Возможность творить "в совершенном
сознании и с полной ясностью", руководствуясь четкой системой, заслоняет в
душе Валери само творчество и его плоды.
В ночь с 4 на 5 октября наступает решающий кризис, к которому он будет
мысленно возвращаться всю свою жизнь. Во время страшной грозы и бессонницы
он решает разделаться со всяческим романтизмом в себе, со всевозможными
"идолами" в сфере эмоций и языка, которые создают видимость проблем и
препятствуют "чистому" функционированию мысли. Он решает отдать все силы
поиску единого интеллектуального метода, "математики интеллекта".
По возвращении в Монпелье он раздает друзьям и знакомым почти все свои
книги. Отныне читать он намерен лишь то, что непосредственно связано с его
размышлениями и анализом. Романы, история, эрудиция — все это вызывает у
него чувство потерянного времени. "События — это пена вещей.
Меня же интересует море", — напишет он впоследствии. Он ищет сущности;
единичные факты — пустые химеры.
1893 Почти весь год Валери проводит в Париже. Он часто посещает
музыкальные концерты. Вагнер — один из немногих его кумиров и недостижимых
образцов. Вагнеровские идеи театральной композиции оказали на него огромное
влияние. Но отношение к нему у Валери — отрицателя романтического начала
— будет сугубо двойственным.
Он пишет Жиду: "Я вижу идолопоклонников. Я замечаю <... >, что
талант может сочетаться с грубейшими предрассудками".
Он усиленно занимается математикой и физикой, погружается в труды
Лапласа, Максвелла, лорда Келвина. Математические и физические методы и
модели он попытается применить ко всем областям умственной жизни. Особенно
много почерпнет он из области термодинамики, с которой будет прекрасно
знаком по работам Карно, Клаузиуса, Гиббса, Больцмана и позднее — по курсу
Жана Перрена. В октябре — знакомство Валери с Эженом Руаром, сыном
известного коллекционера.
1894 Валери переезжает в Париж. Летом он приступает к "Введению в
систему Леонардо да Винчи" и делает первые наброски к "Вечеру с господином
Тэстом".
О своем состоянии и настроениях той поры он напишет позднее: "Я был
охвачен болезненной жаждой точности. Я доводил до крайности безумное
стремление постигать, и я отыскивал в себе критические центры моей
способности внимания. <... > Не только Литературу, но и почти всю
Философию отвергал я в числе Вещей Смутных и Вещей Нечистых, которые всем
сердцем не принимал". Исходным ориентиром в его построениях становится
анализ функций языка. Ближайшие друзья — Андре Жид, Пьер Луи, Анри де Ренье
— часто сходятся в его каморке, которая смахивает на "абстрактное жилище"
г-на Тэста.
Он регулярно посещает "среды" Малларме, общение и дружба с которым
останутся для него едва ли не главным событием жизни.
Каждое утро он встает до рассвета и несколько часов посвящает записям
в тетради, где, добиваясь предельно точного соответствия слова и мысли,
фиксирует свои идеи. Эта привычка останется у него на всю жизнь, и он будет
рассматривать свои утренние размышления и записи как основное занятие, в
противовес публикуемому — этим "отходам своего сокровенного времени".
В поисках единого метода он Обращается к самым различным темам:
проблемам языка, сознания, искусства, человеческой психики, морали,
истории. В центре всего — постоянное размышление о природе человеческой
мысли, ее механизмах, возможностях и границах.
1895 По совету Гюисманса Валери поступает чиновником на службу в
Военное министерство.
Журнал "Нувель ревю" публикует "Введение в систему Леонардо да Винчи".
В коротком отрывке "Ялу", навеянном китайско-японской войной, Валери
делает упор на роль традиции и социальной условности, выявляя опасность
переоценки Интеллекта и Знания, не контролируемых Мудростью. Опубликованный
впервые в 1928 году, этот текст предвосхищает многочисленные выступления
Валери 20-- 30-х годов.
Валери завершает работу над "Вечером с господином Тэстом" (опубликован
в октябре в журнале "Кентавр", гае до этого появились два его
стихотворения). Друзья упрекают его в том, что он не создает почти "ничего
конкретного", и он с горечью пишет об этом Жиду: "Неужели они верят лишь в
санкцию публики?"
Лондонский журнал "Новое обозрение" публикует статью Валери
"Германское завоевание" (впоследствии печаталась подзаглавием "Методическое
завоевание"). Валери обнаруживает в политике империалистической Германии
действие единого самодовлеющего метода, оперирующего массами как голыми
числами. Он опасается последствий этой неумолимой целеустремленности.
Когда в 1915 году этот текст будет перепечатан журналом "Меркюр де
Франс", многие увидят в нем сбывшееся пророчество.
Сам Валери при всем его преклонении перед Методом как таковым со
временем убеждается, что, "следуя лить одним предписаниям неумолимого
метода, человек приходит в истории к тотальной войне и методическому
истреблению" (A. Bйguin. Un optimiste sans espйrance. — "Paul Valйry
vivant", p. 352).
1898 Ряд очерков Валери, один из которых посвящен проблемам семантики,
появляется в журнале "Меркюр де Франс".
Он начинает поэму в прозе "Агата", в которой пытается описать
проблески высшей сознательности мысли, пребывающей на грани грезы и сна.
Поэма, над которой он будет работать долгие годы, останется незавершенной.
14 июля оп в последний раз встречается с Малларме. Узнав 9 сентября о
его смерти, он немедленно возвращается в Париж. На похоронах он не в силах
продолжить речь: его душат слезы.
Запись в тетради: "Найти. Достичь предела. Суметь описать свою мысль.
<... > Поставить па место всякой вещи определенную формулу или
выражение некой серии интеллектуальных операций".
1899 Он много читает Ницше. Валери восхищает в нем "интеллектуальная
головокружительность преизбытка сознательности", "доведение до предела" и
"глубочайшая связь лирики и анализа". Валери часто с восторгом его
перечитывал, по к концу жизни он его упрекал в словесной выспренности, в
странной смеси "профетизма, историзма, философичности и биологии".
В мае журнал "Меркюр де Франс" публикует его статью о "Машине времени"
Уэллса.
Валери внимательно штудирует труды Римана и Г. Кантора. Благодаря им,
а также работам Пуанкаре (ставшим настольными его книгами), он знакомится с
топологией, областью математики, которой будет интересоваться всю жизнь.
1900 Валери женится на Жанни Гобийяр, племяннице Берты Моризо и Эжена
Мане, брата живописца. Дега "ускоряет события", побуждая нерешительного
Валери сделать предложение "Связать меня с этой средой, — пишет Валери
своему другу Фурману, — было одним из проектов Малларме — и вот это
свершилось".
Жена Валери — талантливая пианистка. Но все в его доме овеяно
живописью. Повсюду — полотна импрессионистов. Гости или хозяева — всегда
кто-то сидит у мольберта. Сам Валери увлекается больше всего акварелью.
Наряду с друзьями — писателями и поэтами у него постоянно бывают Дебюсси,
Дега, Одилон Редон, Моне, Вюйяр, Ренуар, написавший портрет Жанни Валери.
Валери ищет работу, которая оставляла бы ему больше свободного
времени. Его друг Андре Лебе, поэт и историк, устраивает его в качестве
личного секретаря к своему дяде, директору агентства Гавас. В течение
двадцати двух лет Валери будет проводить у парализованного Эдуарда Лебе по
четыре-пять часов в день, не без пользы для себя встречаясь с деятелями из
самых различных сфер, читая ему биржевые сводки и политические новости
попеременно с прозой Боссюэ и Бурдалу.
В декабре — стихотворение "Анна" в журнале "Плюм".
Запись в тетради: "Пользоваться лишь теми идеями, которые я сам
выработал".
Валери впервые в жизни слушает "Орфея" Глюка и возвращается домой
потрясенным. Мелодии Глюка послужат исходным толчком во время его работы над
"Юной Паркой".
Писатель и критик Поль Леото записывает в дневнике: "П<оль>
В<алери> — изумительный собеседник. По вторникам в "Меркюр"
<"Меркюр де Франс"> все обступают его, чтобы послушать. В высшей
степени оригинальные взгляды. Сверхинтеллектуальная манера восприятия и
оценки литературных проблем во всех их комбинациях. <... > Его
излюбленный пример — "Ворон" Эдгара По... "
Поглощенный работой над своими тетрадями, Валери пишет жене: "В этом
немыслимом лабиринте, где я отыскиваю нить, необходим хоть какой-то фонарь.
Я верю, что он найдется... Я угадываю столько связей и, с другой стороны,
такой надежный, такой исчерпывающий метод, что не могу отчаиваться... "
Август: рождение сына Клода.
Запись в тетради: "Поэзия никогда не была для меня целью, — но лишь
средством, упражнением... " С 1892 по 1896 год Валери совсем не писал
стихов. За десять последующих лет он написал шесть-семь стихотворений.
Двадцать лет, вплоть до 1917 года, он почти ничего не публикует. Искушение
писать оставалось, но главным для Валери был теперь поиск центрального
метода, который, в частности, позволил бы ему "преодолеть" в поэзии то
образцовое совершенство, какое предстало ему в творчестве Малларме, а также
Рембо. В косвенной форме он будет говорить об этой глубоко личной и тайной
своей проблеме в "Положении Бодлера" (см. также два письма критику Альберу
Тибоде — P. Valйry, Lettres а quelques-uns, pp. 93-- 100).
Занятия историей.
Валери пишет своему другу Андре Лебе: "В любой области меня интересует
прежде всего трансформация, благодаря которой хаос подчиняется человеку". И
в другом письме, по поводу исторических трудов, — краткая формула: "История
= Литература". Март: рождение дочери Агаты.
9 февраля Андре Жид записывает в своем дневнике: "Разговор с Валери
ставит меня перед ужасной дилеммой: либо признать абсурдным то, что он
говорит, либо признать таковым то, что я делаю. Если бы он уничтожил в
действительности все, что уничтожает в разговоре, мое существование
утратило бы всякий смысл".
В январе Валери слушает "Бориса Годунова" с Шаляпиным. "У вас серьезный
недостаток, — корит его Дега, — вы все хотите понять... ".
Валери набрасывает карандашом портрет Равеля, который исполняет у него
в гостях свою "Сонатину".
В письме жене он делится своими "чрезвычайно противоречивыми"
впечатлениями от перечитывания Малларме: "Мне кажется, что состояние
цивилизации, которое вынашивало, оправдывало, диктовало эти крайности, уже
в прошлом... " Журнал "Нувель ревю Франсез" публикует короткий текст Валери
о сновидениях.
Запись в тетради: "В литературе всегда есть нечто сомнительное:
оглядка на публику. Отсюда — постоянная опаска мысли, какая-то задняя
мысль, питающая всевозможное шарлатанство. Всякий литературный продукт
есть, следственно, нечистый продукт".
И в другом месте:
"Тревога — истинное мое ремесло".
Жид предлагает ему собрать том его произведений.
С той же целью обращается к нему в январе издатель Гастон Галлимар.
В мае его посещает Алексис Сен-Леже (будущий Сен-Джон Перс), который
говорит ему: "Эдгар По и вы — два человека, которых я больше всего хотел
знать лично... " Жид продолжает настаивать, чтобы Валери собрал свои стихи
и прозу для опубликования. Валери колеблется, но в конце концов решает
отредактировать свои старые стихи и добавить к ним небольшое стихотворение,
которым думает распрощаться с поэзией. "... Я хотел написать вещицу в 30--
40 строк, и мне слышался какой-то речитатив в духе Глюка — как бы одна
длинная фраза, написанная для контральто". "Упражнение" растянется на четыре
года: из сотен набросков и множества изолированных фрагментов родится поэма
в четыреста с лишним строк, которую он назовет "Юная Парка". Валери напишет
позднее, что хотел создать некий аналог музыкальной композиции с
многочисленными партиями. Но он убеждается постепенно, что "чистая мелодия"
в поэзии невозможна, что даже при максимальной сознательности "абсолютная
поэзия" недостижима. Творческий акт в его развитии неизбежно диктует
определенную тему. Первоначальная тема "Юной Парки" — сознание в его
бесконечной изменчивости, которое пробуждается и созерцает себя в
пробуждении, вновь погружается в сон и снова находит себя, тянется к
высшему свету и страшится испепеляющей смерти. Но эта тема рождает другую
— и Валери вынужденно убеждается в этом. Поэма рисует, с другой стороны,
волнения плоти, тревожимой силами эроса, стихийную силу, которая уносит
героиню к границам жизни и смерти.
Валери стремится наиточнейше преобразовать аналитический язык в язык
чувственно-образный, но сам этот процесс привел к тематическо-смысловой
двойственности поэмы, в которой противоборствуют "анализ и экстаз".
Работа над поэмой очень много дала Валери для осознания природы поэзии,
механизма творчества и собственных возможностей. Без нее невозможна была бы
поэзия "Чар".
1913 В марте к Валери приходит Андре Бретон. Ему двадцать лет, и он
видит в Валери боготворимого им г-на Тэста. Их дружба продлится шесть лет:
окончательно отношения будут порваны в 1926 году, после избрания Валери в
Академию. Валери, который ставил дружбу выше личных и литературных позиций,
тяжело воспримет этот разрыв.
Какое-то время, однако, он сотрудничал с сюрреалистами. В дадаистском
журнале "Литература" он опубликовал "Песнь колонн" и "Тайную оду". В 1919--
1920 годы у него часто бывал не только Бретон, но и Элюар, Тцара, Арагон;
он даже участвовал в ряде дадаистских начинаний. Еще в 1925 году он
сотрудничал в журнале "Сюрреалистская революция". Валери, как и сюрреалисты,
стремился отыскать такой метод, который позволил бы "разбить оковы
отчуждаемой мысли и расчистить пути к действительному функционированию этой
мысли" (J. С h а r р i e r, Essai sur Paul Valйry, Paris, 1970, p. 168).
Но Валери искал этого на путях высшей сознательности, тогда как
сюрреализм — в откровении бессознательного. Для Валери жизнь, реальность
всегда вторичны по отношению к активности разума; для сюрреалистов --
наоборот. Валери "очищает" язык поэзии; сюрреализм растворяет его в
текучести жизнетворчества.
Война застигает Валери в Пиренеях. Он тотчас возвращается в Париж.
Несмотря на письменную просьбу, в армию его не берут.
1914 Он пишет жене: "Я чувствую, насколько чудовищно с моей стороны
заниматься в это время мучительной выделкой посредственных стихов. Вместо
того чтобы производить или пускать снаряды. Если придет конец света,
непременно найдется человек, который ни о чем не захочет знать, прежде чем
не кончит свою партию в домино... " Но за этой самоиронией скрыто иное
чувство. Как напишет Валери впоследствии, он "льстил себя мыслью", что за
невозможностью сражаться он сумеет хотя бы воздвигнуть "скромный монумент"
родному языку, построив его из "чистейших слов и благороднейших форм". В
работе над поэмой образцом для него становится искусство Расина; откровенный
традиционализм и даже архаичность ее формы не случайны: "Империи, созданные
одним человеком, держатся недолго. Те же, что созданы всею расой, держатся".
Валери все более критически относится к культу "автоматической новизны",
воцарившемуся в искусстве
В письме доктору Косту он подводит итог своим поискам с 1892 года и
намечает свои важнейшие идеи. Однако становится ясно, что он пришел
покамест лишь к своего рода "спортивной философии": "Атлет делает
бесцельные движения, но при случае мускулы послужат ему". Он разрабатывает
"скорее метод, нежели систему. Скорее методы, нежели метод". Но именно это
сознание распыленности умственных усилий и отсутствия центральной нити
повергает его временами в отчаяние. То, что разрозненные результаты не
приводят ни к чему ощутимому, цельному, рождает в нем чувство напрасной
жертвы и даже краха. "Порою, теперь, — продолжает он в этом письме, --
меня пронизывает глубокий неодолимый холод, и мне хочется, даже средь бела
дня, укрыться с головой и спать, спать, спать".
1915 Июль: рождение сына Франсуа.
В конце года Валери заканчивает поэму. Он не совсем доволен ею,
особенно концом, но главное для него не итог, всегда случайный, а те идеи и
методы, которые он усваивает в процессе труда: "Вот почему необходимо
работать над поэмой, что значит работать над собой".
Умственные рефлексы, выработанные за годы долгих исканий и развитые в
процессе создания поэмы, позволяют ему подняться над своей враждебностью к
литературе: "Вот в чем я не литератор. Я всегда сожалею о времени, которое
уходит у меня на писание, когда я мыслю лишь об эффекте и демонстрации. Я
болезненно чувствую, что это время украдено у какого-то прямого поиска. В
этих сожалениях таится иллюзия.
Своего рода иллюзией является вера в то, что реальное и положительное
служат предметом распри между одним и другим "Я" перед внешним "Не-Я".
1917 Сразу по выходе "Юная Парка" пользуется большим успехом. "Ее
темнота, — писал Валери, — вывела меня на свет: ни того, ни другого я не
добивался".
С этого времени он становится настоящей "приманкой" в салонах, где
блеск и острота его беседы неизменно чаруют присутствующих. Его наблюдения
над современностью в известной мере питаются постоянными встречами с
общественными и политическими деятелями, писателями, учеными, художниками.
В их числе — Пиранделло и Тагор, Конрад и Уэллс, Метерлинк и Унгаретти,
Равель и Дариус Мило, Мари Кюри и Жолио-Кюри, Барту и Эррио, Жоффр и Фош...
Эти разносторонние связи вполне отвечают необычайной широте его интересов.
Как признавался А. Жид, у него сложилось убеждение, что Валери мог бы с
равным успехом проявить себя почти в любой области знания и человеческой
деятельности. Начало общественной жизни и успеха совпадает у него с
растущим вниманием к роли человеческих условностей. Он считает, что всякий
порядок, будь то в области социальной, в искусстве или в сфере языка,
зиждется на определенных фикциях, на общем "отношении к тому, чего нет":
"Общество живет иллюзиями. Всякое общество есть своего рода коллективная
греза.
Иллюзии эти делаются опасными иллюзиями, когда они перестают
производить иллюзию.
Пробуждение от этого рода грезы становится кошмаром... " Соответственно
меняется его отношение к славе. Он принимает ее с немалой дозой иронии, а
порой и раздражения, но безотказно выполняет все ее требования. Он готов
писать десятки предисловий к книгам самой различной тематики, выступать с
речами, в том числе официальными и полуофициальными, перед философами,
врачами, политиками, учеными; он объедет как представитель "интеллектуальной
Франции" всю Европу. Но это не значит, что он отказывается от идей г-на
Тэста. Они лишь претерпевают известную трансформацию. Идеи Валери сближали
иногда с учением буддизма (концепция "чистого Я" и "реальности", внимание к
"неизреченному", "невыразимому"), над чем он откровенно посмеивался. Между
тем "в буддистских эзотерических учениях, приобщение к которым предполагает
обязательное изменение адептом своего "Я", предписывается принятие любой
"маски", которая навязывается данным коллективом. Это знаменует,
несомненно, отказ от "маски" по существу, неприятие ее в самом высшем смысле
слова. Именно произвольная "маска", а не отсутствие "маски" является для
буддиста истинным от нее отказом" (Б. А. Успенский и др., Персонологическая
классификация как семиотическая проблема. — "Труды по знаковым системам",
III, Тарту, 1967, стр. 20).
Таким образом, в жизни Валери совершался тот самый переход от
"произвольного" к "необходимому" который он исповедовал в искусстве.
1918 Уже в истекшем году были написаны два стихотворения, которые
войдут в сборник "Чары". Теперь появляются "Гребец". "К платану", "Пифия".
На смену музыкальной стихии "Юной Парки" приходит "новая риторика",
чувственно-образный интеллектуализм.
Валери перечитывает "Капитал" К. Маркса и находит в нем "весьма
замечательные вещи".
Запись в тетради: "Высший" человек не тот, кто наделен неким даром и
кто выносит это богатство вовне, но тот, кто организовал себя во всем объеме
своего существа".
1919 Он переводит с английского статью об Эйнштейне. Эйнштейн восхищает
его как великий художник в поисках "архитектурных точек зрения" и
"формальной симметрии" мира; новейшая физика расширяет до бесконечности
сферу возможностей разума, так что наш мир оказывается "одним из миров в
ряду миров возможных".
Английский журнал "Атенеум", а затем "Нувель ревю Франсез" публикуют
статью Валери "Кризис духа". Тревожась за судьбы Европы и прозревая "агонию
европейской души", Валери выступает в своем конкретном анализе и опенках
как один из проницательных критиков позднебуржуазной культуры. В частности,
он безжалостно выявляет "модернистский дух" этой культуры и ее искусства,
которые ассоциируются в его представлении с хаосом и наглядно рисуются как
предельно энтропические состояния. Валери с его культом творческого,
системного, универсального разума, с его возрастающим в эти годы чувством
ответственности за судьбы человеческой культуры остается решительно чужд
"органическому" критерию, фатализму Шпенглера и множащимся течениям
неоромантического иррационализма. Запись в тетради: "Максимум сознания --
конец света".
1920 Он пишет "Морское кладбище", которое быстро становится объектом
бесчисленных толкований. Этот поэтический диалог между бытием и сознанием
окончательно упрочивает признание Валери.
Еще недавно он восхищался "холодным анализом" Леонардо "механики
любви". Теперь он записывает: "Счастье... И не будет больше для вас ни дней,
ни ночей, ни рассеяний, ни занятий, ни фактов, ни теорий, но только Рядом и
Далеко, Встреча и Разлука, Согласие и Разлад". По аналогии со своей
дефиницией "эстетической бесконечности" он назовет любовь "тотальным поющим
состоянием". Но это состояние, связывая его с "положением живого существа",
с энергией "внешнего источника", противоборствует в нем аналитической
"способности отрицания": "... в этом секрет двух-трех моих катастроф". В
предисловии к поэтическому сборнику Люсьена Фабра "Познание богини" Валери
выдвигает идею "чистой поэзии". В декабре выходит "Альбом старых стихов".
1921 Статья "Вокруг Верлена" (впоследствии — "Прохождение Верлена")
появляется в журнале "Голуа". "Поэзия, — пишет в ней Валери, — есть
притязание на речь, более отягощенную значительностью и более насыщенную
музыкой, нежели то бывает и может быть в обыденном языке".
В марте, отвечая на анкету журнала "Коннэсанс", большинство читателей
называют самым выдающимся поэтом современной Франции Поля Валери.
Из тетради: "Они избрали меня 3145 голосами величайшим поэтом. <...
> Но я не великий и не поэт, точно так же как их не три тысячи, а всего
лишь четверо в каком-нибудь кафе... " В предисловии к "Эврике" Эдгара По
Валери останавливается, в частности, на понятии вселенной как Единого
Целого: "Что же касается ее происхождения, — вначале была сказка. В ней она
и пребудет вечно".
Журнал "Архитектура" в своем специальном издании публикует
сократический диалог "Эвпалинос, или Архитектор"; в декабре в "Ревю
мюзикаль" появляется "Душа и Танец". Рильке знакомится с произведениями
Валери: его восторг безграничен. Он напишет: "Я был одинок, я ждал, все мое
творчество ожидало. Однажды я прочел Валери, и я понял, что моему ожиданию
пришел конец". Рильке переводил поэзию и прозу Валери (в том числе оба
диалога).
Эссе "Об "Адонисе" вскрывает изощренность поэтического искусства
"простодушного" Лафонтена. Своим прославлением формальной строгости
классического стиха, его "условного порядка" Валери открыто
противопоставляет себя иррациональным течениям в поэзии. (Такой эскапизм,
однако, приводит его к слепоте в отношении многих самых знаменательных
явлений современного искусства. )
1922 В феврале умирает Эдуард Лебе. Валери решает не искать работу,
надеясь прожить литературным трудом. Материальные заботы побуждают его
много и часто писать "на заказ". Он к тому же считает, что поставленные
извне условия и трудности, которые требуют "взыскательного и волевого
усилия", "не всегда лишены подлинной пользы для автора". Они позволяют ему
узнать и выявить свои возможности.
Летом выходит сборник "Чары". С его появлением Валери считает свой
поэтический путь законченным. Он жалуется Жиду: "Хотят, чтобы я представлял
французскую поэзию. Во мне видят поэта! Но мне плевать на поэзию. Лишь
поневоле я ею интересуюсь. Только благодаря случайности писал я стихи. Я
был бы в точности тем же, если бы их не писал. То есть обладал бы в
собственных глазах тою же значимостью. Это для меня совершенно
несущественно. Что для меня существенное — я хотел бы это сказать. Я верю,
что смогу, что смог бы еще это сказать, будь у меня досуг и покой... но я
не принадлежу себе больше. Жизнь, которую я веду, меня убивает".
К своему общественному положению он втайне относится с иронией,
доходящей порой до сарказма. Даже в старости, даже будучи академиком,
почтеннейшей фигурой, осыпанный наградами, принимаемый королями,
правителями, окруженный и прославляемый цветом интеллектуальной Европы, он
"терпеть не может серьезных людей", не принимает всерьез "Человека с
положением", "Господина". Человек поразительной скромности, чуждый всякой
рисовки, он любит издеваться над своим двойником — "клоуном, зубоскалом,
который исполняет свой трюк как умеет" (J. В а 11 а г d, Celui que j'ai
connu. — Сб. "Paul Valйry vivant", p. 245).
1923 В Париже, Брюсселе, Лондоне он выступает с докладами о "чистой
поэзии", о Гюго, Бодлере, Верлене, Рембо, о влиянии, которое оказали на него
По, Вагнер, Малларме. "Душа и Танец" появляется вместе с "Эвпалиносом"
отдельным изданием.
В "Вариации на тему одной мысли" он вскрывает рассчитанное искусство
Паскаля как художника. К этому, в сущности, сводится здесь критика "Мыслей"
Паскаля, которая многими была понята в более широком смысле. Это эссе и
особенно его издание 1930 года, снабженное пояснениями, вызвали
оживленнейшую полемику и резкую критику автора. Известный философ Этьен
Жильсон обратился с "Открытым письмом г-ну Тэсту в защиту Блеза Паскаля".
Пристрастные упреки Валери в адрес Паскаля за его "отступничество" от
науки и другие предполагаемые грехи звучат тем острее, что он представляется
ему "фигурой первой величины", человеком, который призван был стать
"апостолом людей науки и мысли".
Статья "Стефан Малларме" появляется в октябре в журнале "Голуа". За ней
последует целый ряд эссе, которые Валери посвятит своему учителю в поэзии.
Валери записывает: "Я ценю человека, если он обнаружил закон или
метод. Прочее не имеет значения". В другой тетради: "Литература — искусство
языка. Лучшим является тот, кто лучше всего владеет своим языком Но языком
можно владеть двояко: как атлет — своими мускулами или как анатом --
чужими. Два рода знания. Нужно сочетать анатома с атлетом".
1924 Валери выступает с докладами в Италии и Испании, где встречается с
Габриэлем д'Аннунцио (между ними завязывается теплая дружба), с
Ортегой-и-Гассетом.
В апреле — встреча с Рильке в Мюзо; хозяин посадит здесь иву в память
об этом "одиночестве вдвоем". Летом в беседе с Бергсоном он говорит о своих
исканиях начиная с 1892 года: "Что касается метода, я полагался
исключительно на собственную манеру видеть... ". Сентябрь: "Положение
Бодлера" — в журнале "Ревю де Франс".
Он готовит первый номер журнала "Коммерс", который редактирует вместе
с друзьями — Валери Ларбо и Леоном-Полем Фаргом. В этом журнале, одном из
лучших в 20-- 30-е годы, будут, в частности, впервые во Франции опубликованы
переводы из Б. Пастернака и О. Мандельштама. Осенью публикуется "Тетрадь В
1910" — первый из серии сборников, в которых Валери обнародует фрагменты
своих "тетрадных" записей. Он продолжает этот свой "центральный" труд до
конца жизни. Его избирают председателем Пен-клуба.
1925 Аббат Бремон выступает во Французской Академии с докладом о
"чистой поэзии", ссылаясь при этом на Валери. В связи с этим завязывается
многолетняя дискуссия поэтов, критиков, эстетиков. 19 ноября Валери
избирается во Французскую Академию.
1926 Он выступает в Вене и Праге. В Берлине, где он делится
литературными воспоминаниями, в числе слушателей — Эйнштейн.
Июнь: предисловие к каталогу выставки Берты Моризо. Сентябрь:
предисловие к "Персидским письмам" Монтескье. В "Возвращении из Голландии"
Валери говорит о Декарте, которому посвятит еще несколько эссе. Декартовский
метод — один из главных образцов для Валери, с которым мысль его постоянно
соотносится. Но, пишет он, "порой я мыслю, порой — существую".
13 сентября 1926 г., за три с половиной месяца до своей смерти, Рильке
проводит целый день в гостях у Валери на берегу Женевского озера. Валери
будет вспоминать: "Какие минуты свободы, отзвучных даров — эти минуты
последнего сентября его жизни!.. "
Запись в тетради: "Трудно проникнуть в мир атомов, но мы уже
погрузились в него; наиболее трудное, однако, снова из него выбраться, то
есть воссоздать и вернуть, исходя из самих элементов, явления нашего
уровня".
1927 Смерть матери, с которой Валери был особенно близок. Он говорил с
ней по-итальянски и признавался, что благодаря ей ощущал дух и характер
Венеции XVIII века. В письме священнику Жийе, выпустившему работу "Поль
Валери и метафизика", он отрицает влияние на него Бергсона и связывает
философию с проблемами языка. "Что касается веры — как сказать? Я ее не
ищу и не избегаю. Я стремлюсь выработать о ней четкое понятие". Вопрос о
существовании бога является, по мнению Валери, чисто словесным вопросом,
порождаемым фикциями языка. Почти повторяя древнего еретика Маркиона, он
напишет: "Мой бог обладал бы величием души, позволяющим ценить тех, кто в
него не верит". В его "Зарисовке змеи" провозглашается, "что вселенная --
изъян в чистоте небытия". "Чистая" потенция и "нечистота" бытия, которая
исключает бога, антагонистичны и несоединимы в понимании Валери.
В статье о Стендале, к личности и творчеству которого Валери всегда
был неравнодушен, он рассматривает проблему искренности в литературе. За
мнимой непосредственностью писателя всегда стоит некое "искусство",
рассчитанный эффект. "Правдивость немыслима в литературе".
23 июня он выступает с благодарственной речью в Академии.
Присутствующие озадачены: своего предшественника Анатоля Франса он именует
"мой будущий предшественник", ни разу не называя его по имени. Валери не
может простить ему враждебного по отношению к Малларме поступка, который
всеми давно забыт.
В октябре — выступления в Англии: Лондон, Оксфорд, Кембридж. Ноябрь:
речь на открытии памятника Эмилю Верхарну.
1928 В "Заметках о величии и упадке Европы" Валери осуждает политику
раздоров, уводящую европейскую цивилизацию от ее великого предназначения.
"Единственные договоры, с которыми стали бы считаться, это те, кои
скреплялись бы задними мыслями". Поэтому войну он считает не только
преступным актом, но и решением сугубо иллюзорным. Эта иллюзорность ведет
в конечном счете к войне тотальной. В статье "Об истории" Валери называет
историческую науку "самым опасным продуктом из всех, какие вырабатывает
химия интеллекта". Свои взгляды на историю как таковую и историю как науку
он разовьет в целом ряде статей и выступлений, в том числе в "Речи об
истории" (1932), которая вызовет бурные отклики.
Он утверждает, что история — это Муза и в качестве таковой только и
"надлежит ее уважать". Анализируя понятия "движения истории" и
"исторического факта", он подвергает критике прежде всего позитивистскую
историческую науку, как она сложилась к концу XIX века. Впоследствии ряд
передовых историков XX века (М. Блок и другие) использовал его анализы и
критику арсенала исторической науки, однако разработка новых
научно-исторических методов осталась ему практически неизвестной.
Валери сознавал, что коренной сдвиг в развитии человеческой культуры
требует радикального обновления всей исторической практики. Первым таким
требованием был, по его убеждению, отказ от оглядки на прошлое. Прошлое, по
убеждению Валери, есть лишь часть настоящего и рассматриваться должно в
перспективе конкретных возможностей будущего. В своем анализе Валери, по
существу, переносит в область истории принцип относительности времени: не
время "вмещает" историю, но актуально-сущее, "живая" история формирует
время. Этот принцип, связанный с отказом от ретроспекции, способствует
особой меткости и остроте его конкретных оценок и прогнозов.
Август: эссе "Леонардо и философы" появляется в журнале "Коммерс";
Валери, в частности, подвергает критике метафизическую
отвлеченно-нормативную эстетику.
1929 Валери постоянно встречается в это время с учеными: часто посещает
лабораторию Перрена, видится с Луи де Бройлем, Ланжевеном, беседует с
Эйнштейном, о котором записывает после одного из его выступлений: "Он
единственный худож
ник среди всех этих ученых". При встрече с ним 9 ноября он его спрашивает,
какова вероятность существования единства в природе. Эйнштейн отвечает: "Это
— акт веры".
Он приветствует Джойса на завтраке в его честь; журнал "Коммерс" еще в
первом своем номере опубликовал в переводе фрагменты из "Улисса".
Запись в тетради: "Знание превратилось теперь из цели в средство --
тогда как философом прежде был тот, для кого оно являлось целью".
И другая: "Машина делает лишь первые шаги. Однажды, быть может,
электрофонический калейдоскоп будет составлять музыкальные фигуры сотнями --
изобретет серийные ритмы, мелодии. У человека появятся машины для
безошибочных рассуждений. — Ему останется лишь выбирать. Комбинационные
фабрики".
1930 Визит к Бергсону. "Беседуем об эволюции, — записывает Валери. --
Я говорю ему, что в конце концов мы научимся рассматривать будущее в
качестве причины прошлого... ".
Май: "Взгляд на море" — в "Нувель ревю Франсез". Валери встречается и
беседует с Тейяром де Шарденом.
1931 В марте выходит сборник "Статьи об искусстве".
В Копенгагене он беседует с Нильсом Бором, с работами которого хорошо
знаком.
23 июня — премьера мелодрамы "Амфион", написанной им в содружестве с
Онеггером и при содействии Иды Рубинштейн: Валери возвращается в ней к
орфической теме. Он в это время находится в Оксфорде на церемонии по случаю
присуждения ему титула доктора honoris causa. Июль: выход первого тома
Собрания сочинений. В предисловии к сборнику "Взгляд на современный мир"
Валери рассматривает вопрос, который затронул уже три года назад:
"Начинается эпоха конечного мира". В истории, писал он, наступает момент,
когда "уже нельзя будет ни предвидеть, ни локализовать почти мгновенные
последствия того, что предпринято". Он снова выявляет катастрофические
последствия "малоевропейства" и колониальных распрей. "Не было ничего более
глупого в истории, чем европейское соперничество в области политики и
экономики, когда его сравниваешь, сопоставляешь и сочетаешь с европейским
единством и союзом в области науки". В результате безрассудной политики и
войны "искусственное неравенство сил, на котором зиждилось последние три
века господство Европы, быстро сходит на нет. Вновь начинает возникать
неравенство, основанное на валовых данных статистики. Азия приблизительно в
четыре раза больше Европы. Поверхность Американского материка немного
меньше поверхности Азии. Однако население Китая по меньшей мере равно
населению Европы; население Японии превышает население Германии... "
В это время, когда миру все более угрожают фашистско-тоталитарные
движения и режимы, наивно-утопически звучит субъективно честный призыв
Валери к совершенно новой политике — "политике Мудрости".
1932 В "Навязчивой идее", наиболее "обнаженном" из всех диалогов
Валери, во всем блеске проявляется его гений мастера свободной беседы.
Затрагивая поочередно проблемы разума и памяти, личности и знания,
языка и морали, современной науки и бессознательного (к фрейдизму он
относится критически), Валери развивает идеи, выработанные за долгие годы
уединенных размышлений. В ходе этой легкой, почти светской беседы автор
возвращается к своей излюбленной теме — антагонизму знания и бытия — и
пытается осмыслить в этом свете трагические последствия развития
экстенсивной, утилитаристской буржуазной цивилизации: "болезнь активности",
всеобщий автоматизм и нарастающее ускорение жизни приводят к тотальной
нивелировке и угрожают той самой "свободе духа", тому "высшему благу",
следствиями которого являются.
Как видно из диалога, Валери остается "Робинзоном на острове", но это
отнюдь не "политика изоляции", равнодушия. "Остров" служит пунктом
"интеллектуального внимания", полного тревоги и окрашенного в трагические
тона. Высшее призвание человека он по-прежнему усматривает в
неограниченном дерзании разума, но он начинает замечать возникающую отсюда
угрозу. Трагически звучит парадоксальная фраза из его тетрадей: "Разум есть,
быть может, одно из средств, которое избрала вселенная, чтобы поскорее с
собой покончить".
30 апреля в связи со столетием со дня смерти Гете Валери произносит
речь о нем в Сорбонне. Он видит в этом великом немце великого европейца,
образ которого позволяет нам угадывать, чем могла бы стать Европа, если бы
"могущество политическое" и "могущество духа" счастливо сочетались. Гете
выступает у Валери как некий "мистик внешнего мира", целиком доверяющийся
чувственной реальности, которая, верит он, "гениальнее его собственного
гения". Именно это приводит его к универсальному "протеизму" и возможности
соотносить бесконечные метаморфозы сущего с этой своею универсальностью.
Валери говорит в связи с этим о демонизме Гете, о его воле к жизни и о его
орфическом начале: "Мы говорим: Гете, как мы говорим: Орфей".
Май: "О Коро и пейзаже" (впоследствии — "Вокруг Коро") — предисловие
к книге "Двадцать эстампов Коро". Июнь: "Триумф Мане" — вступление к
каталогу выставки.
1933 Март: вместе с Мари Кюри, Ланжевеном, Жюлем Роменом он участвует в
Мадриде в заседании Комитета сотрудничества интеллигенции Лиги Наций.
Май: цикл выступлений в Италии.
Он записывает в тетради: "У меня интеллектуальная "шизофрения" — ибо
я столь же общителен на поверхности <... >, насколько сепаратист в
глубине... "
С декабря Валери возглавляет Средиземноморский университетский центр в
Ницце.
В выступлении, озаглавленном "Средиземноморские внушения", он говорит
о многовековой культуре Средиземноморья и о влиянии на его творчество и его
мысль морской стихии, в атмосфере которой прошло его детство.
1934 Февраль: встреча со Стравинским.
"Эстетическая бесконечность" в журнале "Искусство и медицина".
5 мая — премьера мелодрамы "Семирамида": текст Валери на музыку
Онеггера.
Андре Моруа передает разговор Андре Жида и Валери. Жид сказал: "Если бы
мне не давали писать, я бы покончил с собой". На что Валери ответил: "А я
покончил бы с собой, если бы меня заставляли писать".
Декабрь: "Доклад о ценности добродетели" — выступление на заседании
Французской Академии.
1935 Январь: журнал "Нувель ревю Франсез" публикует "Вопросы поэзии".
Выступая в родном городе перед выпускниками сетского коллежа, Валери
отходит от своей антируссоистской позиции, говорит даже об "органическом
бытии" человека и подвергает сомнению свой исходный этический принцип --
ставку на безграничность творческой потенции интеллекта: "По мере того как
человек все более и быстрее, чем когда бы то ни было, удаляется от
первоначальных условий существования, все, что он знает, то есть все, что он
может, с силой противоборствует тому, что он есть".
Он председательствует на сессии Комитета искусств и литературы Лиги
Наций.
25 мая, в связи с пятидесятилетием со дня смерти Гюго, по парижскому
радио зачитывается статья Валери "Виктор Гюго — творец во всеоружии
формы".
15 июня: выступление в Сорбонне на вечере, посвященном Лопе де Вега.
Ноябрь: "Всеобщее определение искусства" опубликовано в "Нувель ревю
Франсез".
1936 Февраль: "Дега, Танец. Рисунок".
Март: выступление в Париже "Философия танца". Апрель: серия лекций в
Алжире и Тунисе. Валери избирается профессором поэтики в Коллеж де Франс. Он
пишет предисловие к книге о Сведенборге. О мистике он будет говорить также в
статьях, посвященных Нервалю и поэзии Хуана де ла Крус; в этой последней он
великолепно опишет мистическое состояние "темной ночи". С мистической
литературой, в частности с текстами Рейсбрука Удивительного, Катерины
Эммерих, Сведенборга, он был хорошо знаком еще с юношеских лет. Однако когда
он пишет: "Я мыслю, как сверхчистый рационалист. Я чувствую, как мистик", он
отнюдь не имеет в виду религиозно-мистического переживания.
Запись в тетради: "Я отличаюсь от многих (и конкретно — от Малларме)
тем, что они наделяют литературу некой "абсолютной" ценностью, — то есть
ценностью конечной цели, — тогда как я ценю ее лишь как средство развития
выразительных и комбинационных способностей...
<... > У меня не литературная цель. Моя цель заключается в
воздействии не на других, а на себя — Себя, — поскольку "Я" может себя
рассматривать как произведение... разума". В другой записи Валери
рекомендует себе на будущее заменять по возможности термин "формальный"
термином "функциональный".
1937 Январь: выступление в Париже — "Вийон и Верлен".
В одном из самых изящных и тонких своих эссе "Человек и раковина"
Валери рассматривает различие человеческих ко
