Чарльз Диккенс. Повесть о двух городах
страница №7
...можетбыть. Я понимаю, что если бы даже мисс Манетт в глубине своего невинного
сердца таила какие-то добрые чувства ко мне - простите мне мою дерзость, на
самом деле я не так самонадеян и не воображаю этого, - все равно ее любовь к
отцу пересилила бы это чувство.
- А если так, вы понимаете, чем это грозит? Попробуйте взглянуть с
другой стороны.
- Я понимаю, что одно слово ее отца в пользу того или иного претендента
может перевесить и ее собственное чувство и все на свете! И именно поэтому,
доктор Манетт, - тихо, но твердо вымолвил Дарней, - я ни за что на свете не
попросил бы вас замолвить за меня слово, даже если бы от него зависела вся
моя жизнь.
- Я в этом и не сомневался. Любящие сердца, Чарльз Дарней, имеют свои
тайны, как и те, которые полны вражды, и сердечные тайны людей близких - это
нечто до такой степени сложное и тонкое, что в них трудно проникнуть. Моя
дочь Люси в этом отношении для меня загадка. Я понятия не имею, что у нее на
сердце.
- Вы позволите мне задать вам один вопрос, сэр? Как вы думаете, есть ли
еще... - он запнулся, и отец договорил за него:
- Претенденты на ее руку?
- Да, именно это я и хотел спросить. Отец минуту подумал, прежде чем
ответить.
- Вы ведь знаете, у нас бывает мистер Картон. Заходит иногда мистер
Страйвер. Если уж строить такие предположения, то разве что кто-нибудь из
них.
- Возможно и оба?
- Вряд ли. Мне кажется, верней ни тот, ни другой. Но вы хотите, чтобы я
вам что-то обещал. Что же именно?
- Я хочу попросить вас вот о чем: если когда-нибудь мисс Маиетт сама
обратится к вам с тем же признанием, что и я сегодня, повторите ей то, что
вы слышали от меня, и скажите, что вы верите мне. Мне хочется надеяться, что
ваше доброе отношение ко мне не изменится и вы не повлияете на нее в ущерб
мне. Не буду говорить, насколько это для меня важно. Это все, о чем я прошу.
И какие бы условия вы ни поставили мне, если вы согласны обещать мне это, я
подчинюсь всему.
- Обещаю вам безо всяких условий, - сказал доктор, - я верю, что вы
говорили искренне, верю, что вы стремитесь упрочить, а не подорвать тесные
узы, которые связывают меня с самым близким и дорогим мне существом - ведь
Люси это часть меня самого. Если она когда-нибудь признается мне, что только
с вами она будет по-настоящему счастлива, я отдам ее вам, Чарльз Дарней,
даже если бы у меня и были какие-то...
Молодой человек в порыве благодарности схватил руку доктора Манетта, и
доктор, не отнимая руки, продолжал:
- ...предубеждения, сомнения или опасения, старые или новые, что бы то
ни было, из-за чего я мог бы теперь или в прошлом остерегаться человека,
которого она полюбила и которого мне, собственно, не в чем упрекнуть, - все
равно я должен это преодолеть ради нее. Она для меня все, все на свете.
Страдания, несправедливость, муки... ради нее все забыть, все... Впрочем,
что это я говорю...
Он как-то странно оборвал речь и уставился недвижным взглядом на
Дарнея, и Дарней почувствовал холод в руке, когда пальцы доктора, медленно
разжавшись, выпустили его руку.
- Вы, кажется, что-то говорили? - внезапно спросил доктор Манетт с
вежливой улыбкой. - Что вы такое сказали?
Дарней, растерявшись, не сразу нашелся что ответить, потом вспомнил,
что он предлагал доктору диктовать ему любые условия, и вернулся к этому:
- Я хочу поблагодарить вас за доверие и быть с вами вполне откровенным.
Имя, которое я ношу, это, как вы, может быть, помните, не мое имя. Я взял
себе девичью фамилию моей матери, несколько изменив ее. Я хочу открыть вам
свое настоящее имя и объяснить, почему я живу в Англии.
- Молчите! - остановил его доктор из Бове.
- Я хочу быть достойным вашего доверия и не иметь от вас никаких тайн.
- Молчите!
Доктор зажал уши обеими руками, а затем поспешно приложил обе руки ко
рту Дарнея.
- Вы скажете мне, когда я сам спрошу вас, не раньше. Если ваше
предложение будет принято, если Люси любит вас, вы все скажете мне в день
вашей свадьбы, утром, перед тем как идти в церковь. Обещаете?
- Конечно.
- Дайте мне вашу руку. Она вот-вот вернется, не надо, чтобы она сегодня
видела нас вместе. Ступайте. Да благословит вас бог!
Когда Дарней уходил от доктора, уже темнело; Люси вернулась через час,
когда было уже совсем темно. Мисс Просс поднялась к себе, а Люси сразу
прошла в гостиную, - и, не застав отца на обычном месте - в кресле у окна, -
немного удивилась.
- Отец! - окликнула она. - Папа, милый!
Он не отозвался, но из спальни до нее донеслось тихое постукиванье,
словно кто-то работал молотком. Ока тихонько вошла в другую комнату,
остановилась у двери, прислушалась, потом, отшатнувшись, бросилась обратно:
побелев от ужаса, она растерянно шептала:
- Что мне делать, боже? Что мне делать?
Но это продолжалось недолго; через минуту она уже совладала с собой,
бросилась обратно к двери, постучалась и тихонько окликнула его. Стук
молотка прекратился, отец вышел к ней, она взяла его под руку, и они вместе
стали прохаживаться по комнате и долго ходили в этот вечер взад и вперед.
Ночью она не раз вставала с постели и спускалась к нему посмотреть, как
он спит. Он крепко спал; поднос с инструментами и неоконченным башмаком
стоял в углу на скамье, как всегда.
^T ГЛАВА XI - То же, но по-другому ^U
- Сидни, - сказал мистер Страйвер своему шакалу (разговор этот
происходил в ту же самую ночь, или, вер нее, под утро), - смешай-ка еще
пуншу. Мне надо тебе кое-что сказать.
В эту ночь Сидни трудился вдвое больше обычного, так же как и в прошлую
и в позапрошлую ночь, и еще несколько ночей до этого, ибо он приводил в
порядок дела мистера Страйвера перед долгими летними вакациями. Наконец все
было разобрано. Все, что откладывалось со дня на день, было так или иначе
распутано и приведено в ясность; и теперь со всем этим было покончено до
ноября, когда опять поползут туманы и слякоть и туманно-слякотная судейская
волокита снова начнет плодить затяжные выгодные дела.
Но Сидни от такого усердного труда отнюдь не становился бодрее и
трезвее. Этой ночью ему пришлось несколько лишних раз обматывать голову
мокрым полотенцем, и всякий раз он перед тем пропускал еще стаканчик;
сейчас, когда он, наконец, совсем снял с головы свой тюрбан и швырнул его в
таз с водой, куда он столько раз окунал его в течение этих шести часов,
самочувствие у него было весьма незавидное.
- Ну, как, пунш готов? - спросил тучный Страйвер, который лежал,
растянувшись на диване, засунув руки за пояс, и поглядывал по сторонам.
- Мешаю.
- Послушай, Сидни! Я тебе сейчас скажу нечто такое, что тебя
чрезвычайно удивит, может быть ты даже подумаешь, что я далеко не так
рассудителен, как казалось. Я собираюсь жениться.
- Вот как!
- Да. И не на деньгах. Ну, что ты на это скажешь?
- Я сегодня не очень склонен разговаривать. А кто она такая?
- Отгадай.
- А я что, знаю ее?
- Отгадай!
- Буду я еще гадать в шесть часов утра, когда у меня мозги кипят и
голова, кажется, вот-вот лопнет. Если тебе хочется со мной в загадки играть,
пригласи обедать.
- Ну ладно, так и быть скажу, - сдался Страйвер и, медленно
приподнявшись, с трудом подтянулся и сел. - Только ты, Сидни, вряд ли меня
поймешь, ты ведь бесчувственная скотина.
- Где уж мне! - усмехнулся Сидни. - Это ты у нас такая тонкая,
возвышенная натура!
- А что! - подхватил Страйвер с самодовольным смешком. - Я, правда, не
стремлюсь попасть в романтические герои (не так уж я глуп), но, во всяком
случае, я человек более чувствительный, чем ты.
- Более удачливый, ты хочешь сказать?
- Нет, не то. Я хочу сказать, что я человек более... более... как бы
это выразиться...
- Обходительный, что ли, - подсказал Картон.
- Да, пожалуй, вот именно - обходительный. Я сейчас тебе объясню, как
это надо понимать, - продолжал он, все так же самодовольно поглядывая на
приятеля, возившегося с пуншем. - Это значит, что я стараюсь быть приятным,
прилагаю для этого некоторые усилия и понимаю, как надо держать себя в
дамском обществе, чтобы быть приятным.
- Так-с. Валяй дальше! - буркнул Сидни Картон.
- Нет, прежде, чем я пойду дальше, - важно сказал Страйвер, упрямо
мотая головой, - изволь меня выслушать, я уже давно хотел тебе это сказать.
Вот ты вместе со мной и даже чаще, чем я, бываешь в доме доктора Манетта. И
ведь мне всякий раз стыдно за тебя, каким ты там держишься букой! Сядет,
понурив голову, ни с кем слова не скажет и уж до того угрюм, ну, честное
слово, Сидни, стыдно смотреть!
- Хорошо, что ты еще не совсем потерял стыд, это тебе весьма
пригодится, когда будешь выступать в суде. - заметил Сидни. - Ты должен быть
мне благодарен.
- Нет, Сидни, ты от меня так не отделаешься, - не унимался Страйвер, -
я считаю своим долгом высказать тебе это прямо и для твоего же блага, Сидни,
- ты совершенно не умеешь держать себя в порядочном обществе, ты производишь
омерзительное впечатление, ну, просто черт знает что!
Сидни одним духом осушил стакан только что приготовленного пунша и
громко расхохотался.
- Ты посмотри на меня! - продолжал Страйвер, выпячивая грудь. - Ведь
мне вовсе нет такой надобности, как тебе, стараться быть приятным. Я человек
с положением, ни от кого не завишу. А почему-то я все-таки стараюсь?
- Сказать по правде, я что-то этого не замечаю, - пробормотал Картон.
- А потому, что я человек политичный; я это делаю, так сказать, из
принципа. И как видишь - преуспеваю.
- Ты отвлекся, - равнодушно сказал Картон, - рассказывай-ка лучше о
своих марьяжных делах! А что касается меня, - усмехнулся он, - неужели ты до
сих пор не убедился, что я неисправим.
- А ты не имеешь права быть неисправимым, - обрушился на него Страйвер
все тем же уничтожающим тоном.
- Существовать я не имею права, вот это будет вернее, - отозвался Сидни
Картон. - А кто же эта твоя дама?
- Я тебе сейчас ее назову и боюсь, Сидни, ты почувствуешь себя очень
неловко, - отвечал Страйвер примирительным тоном, словно стараясь
подготовить приятеля к своему признанию, - ведь ты, я знаю, и половины того
не думаешь, что говоришь. Ну, а если ты и в самом деле так думаешь, для меня
это не имеет значения. Я только потому тебе все это говорю, что ты однажды
несколько пренебрежительно отозвался при мне об этой молодой особе.
- Я?
- Да. разумеется ты, и в этой самой комнате.
Сидни Картон посмотрел на свой стакан с пуншем, затем перевел взгляд на
самодовольную физиономию приятеля, залпом осушил стакан и снова уставился на
своего самодовольного приятеля.
- Ты назвал эту молодую особу желтоволосой куклой. Эта молодая особа -
мисс Манетт. Будь у тебя хоть немножко деликатности, какая-то тонкость
чувств и способность разбираться в подобных вещах, я бы, конечно, мог на
тебя обидеться за такое неподходящее выражение, но ты всего этого совершенно
лишен; поэтому я на тебя не сержусь, как не стал бы сердиться на человека,
который, ничего не понимая в живописи, разругал бы мою картину, или, скажем,
напиши я музыкальное сочинение, - и его раскритиковал бы человек, напрочь
лишенный слуха.
Сидни Картон усердно поглощал пунш; он наливал себе стакан за стаканом
и пил, не сводя глаз с приятеля.
- Ну вот, ты теперь все знаешь, Сид, - продолжал мистер Страйвер, - я
за деньгами не гонюсь: этакое прелестное, можно сказать, создание - могу же
я раз в жизни позволить себе удовольствие; в конце концов денег у меня
хватает, почему же себе этого не позволить? А я для нее находка - человек я
состоятельный, с положением, дела мои быстро идут в гору, для нее такой муж
просто счастье, но она вполне его достойна. Ну, что, здорово я тебя удивил?
- Чего мне удивляться? - ответил Каргой, прихлебывал пунш.
- Значит, одобряешь?
- Почему же не одобрить? - все так же попивая пунш, сказал Картон.
- Вот так-то! - заключил его приятель Страйвер. - Ты отнесся к этому
много спокойнее, чем я ожидал, не проявил этакой меркантильности, чего я, по
правде сказать, опасался. Но ты, конечно, достаточно изучил своего старого
друга и знаешь, что я человек с твердым характером. Да, Сидни, хватит с меня
такой жизни - день за днем, все одно и то же; а ведь как оно должно быть
приятно, когда у человека есть семья, дом, - и ты всегда можешь прийти к
себе домой (а можешь и не приходить, если не хочешь), и мне кажется, мисс
Манетт будет мне достойной женой и всегда сумеет поддержать честь дома. Вот
так-то. Словом, я уже решил. А теперь, дружище Сидни, я хочу сказать тебе
несколько слов, и это уже будет речь о тебе и о твоем будущем. Ты на плохом
пути, Сидни, на очень плохом пути; живешь ты черт знает как, деньги тратишь
без счета, и кончится это тем, что ты, того и гляди, совсем скатишься,
свалит тебя болезнь и останешься без всяких средств; надо тебе позаботиться
подыскать себе няньку.
Он говорил с таким самодовольством, таким покровительственным тоном,
его словно распирало сознание собственного превосходства, и он казался вдвое
толще и вчетверо наглее обычного.
- Так вот. Сидни, - продолжал он, - послушайся моего совета, не бойся
смотреть на вещи прямо. Я именно так и смотрю, разумеется с несколько иной
точки зрения. Ну, а ты заставь себя взглянуть на это со своей точки зрения.
Женись. Подыши себе кого-нибудь, кто бы заботился о тебе. Пусть тебя не
останавливает, что ты не любишь женского общества, не интересуешься
женщинами, не умеешь к ним подойти. Найдя себе кого-нибудь, этакую почтенную
особу с достатком, ну, скажем, какую-нибудь домовладелицу, которая содержит
меблированные комнаты либо пансион, И женись, чтоб было куда приткнуться на
черный день. Для тебя это самое подходящее дело. Подумай об этом, Сидни.
- Я подумаю, - сказал Сидни.
^T ГЛАВА XII - Тонкая натура ^U
Мистер Страйвер, приняв великодушное решение осчастливить дочку доктора
Манетта, счел за благо сообщить ей об этом счастье еще до своего отъезда из
Лондона на время летних вакаций. Обсудив дело со всех сторон, он пришел к
заключению, что оно, пожалуй, было бы не плохо покончить теперь же со всей
предварительной канителью, а затем уж решить, не торопясь, вручит ли он ей
свою особу недели за две до Михайлова дня, или во время коротких зимних
вакаций, после рождества.
Что же касается того, как отнесется к делу другая сторона, - на этот
счет он был совершенно спокоен и ни минуты не сомневался, что решение будет
в его пользу. Если подойти к этому с чисто судейской точки зрения, вынести,
так сказать, на суд присяжных, то, принимая во внимание все имеющиеся налицо
солидные вещественные данные - а какие же еще данные можно принимать в
расчет? - дело было абсолютно бесспорное, не к чему было н придраться. Он
видел себя в роли истца, который подкрепляет свой иск такими неопровержимыми
доказательствами, что противной стороне некуда податься, и присяжные, даже
не удаляясь для совещания, единодушно выносят решение в его пользу. Так
судья Страйвер разбирал свое дело и убеждался, что оно проще простого и тут
никаких расхождений быть не может.
Исходя из этого, он решил дать ход делу в первый же день летних вакаций
и торжественно пригласил мисс Манетт в сады Воксхолла; * когда это
приглашение отклонили, он пригласил ее в Рэнле;* а когда и это почему-то не
вышло, он надумал отправиться собственной персоной в Сохо и там объявить ей
о своих благородных намерениях.
Итак, в один из первых дней летних вакаций, в их самую раннюю
младенческую пору, мистер Страйвер вышел из Тэмпла и направил свои стопы в
Сохо. Всякий, кто видел бы, как он, шествуя еще близ Септ-Дунстана у
Тэмплских ворот *, уже отбрасывает слою дородную тень на Сохо, и, сияя
цветущей физиономией, величественно возвышается над толпой, и расталкивает
тщедушных прохожих, невольно подумал бы - вот уж этот сумеет постоять за
себя, для него не существует никаких препятствий.
Путь его лежал мимо банка Теллсона, а так как он держал деньги у
Теллсона и знал, что мистер Лорри свой человек в доме доктора Манетта, ему
пришла мысль зайти в банк и посвятить мистера Лорри в блестящие перспективы,
готовые вот-вот открыться для обитателей тупика в Сохо. Толкнув плечом
дверь, которая захрипела и всхлипнула, он грузно шагнул вниз через две
ступеньки, протиснулся боком мимо двух древних старичков кассиров и ввалился
в затхлый закуток, где мистер Лорри, уткнувшись в громадные бухгалтерские
книги, разграфленные по линейке для цифр, сидел под окном, тоже
разграфленным по линейке перпендикулярными прутьями решетки, как будто и
туда полагалось вписывать цифры, а затем все, что ни есть в мире, складывать
в сумму.
- Здрасте! - сказал мистер Страйвер. - Ну, как изволите поживать,
мистер Лорри? Надеюсь, благополучно?
Мистер Страйвер отличался удивительной особенностью: в любом месте, где
бы он ни появлялся, он, казалось, загромождал собою все - от него сразу
становилось тесно. И сейчас он так загромоздил собой все помещение банка
Теллсона, что древние старички, сидевшие в закутке в дальнем конце комнаты,
покосились на него с возмущением, как будто он совсем припер их к стене. Сам
глава фирмы, величественно восседавший в глубине с газетой в руке,
нахмурился неодобрительно, точно и его тоже Страйвер заставил потесниться,
уткнувшись головой в его высокоответственный жилет.
Степенный мистер Лорри ответил весьма сдержанно, словно подавая пример,
как здесь надлежит говорить: "Здравствуйте, мистер Страйвер. Добрый день,
сэр",- и пожал ему руку. Как и все клерки банкирского дома Теллсона, мистер
Лорри в присутствии главы фирмы пожимал руку клиенту не просто, а совсем
особенным образом. Он как-то совершенно стушевывался при этом, словно давая
понять, что он пожимает руку не от себя, а от Теллсона и Ко.
- Чем могу служить вам, мистер Страйвер? - осведомился мистер Лорри
своим обычным деловым тоном.
- Да нет, благодарю вас, ничем, мистер Лорри, я не по делу, я просто
так зашел. Мне нужно вам кое-что сказать.
- Ах, вот как! - подвигаясь к нему поближе и подставляя ухо, сказал
мистер Лорри и покосился в тот конец комнаты, где в глубине за перегородкой
восседал "сам".
- Я, видите ли, иду сейчас, - доверительно начал Страйвер, грузно
облокачиваясь на высокую конторку, и хотя конторка была широкая, двойная и
он занял собой больше половины, ему все равно было тесно, - я, мистер Лорри,
иду предлагать руку и сердце вашей милой маленькой приятельнице, мисс
Манетт.
- Ох, что вы! - вырвалось у мистера Лорри, и он, потирая подбородок, с
изумлением уставился на своего посетителя.
- Как "что вы"? - невольно отпрянув, повторил мистер. Страйвер. -
Почему "что вы", сэр? Как это надо понимать, мистер Лорри?
- Это надо понимать в самом дружеском, в самом лестном для вас смысле,
- отвечал деловой человек, - я хочу сказать, что ваш выбор делает вам честь,
- словом, вам совершенно не за что обижаться на меня, мистер Страйвер. Но,
видите ли... - Тут мистер Лорри сделал паузу и так выразительно покачал
головой, словно говорил про себя: "Что же вы, не понимаете сами, как ей
будет тесно с этакой громадиной!"
- Ну, знаете! - вскричал Страйвер, выпучив глаза, и. шумно вздохнув,
хлопнул рукой по столу. - Вы, мистер Лорри, хоть повесьте меня, но я вас
совершенно не понимаю.
Мистер Лорри, словно приготовляясь к сей ответственной операции,
надвинул поглубже на уши свой паричок и прикусил кончик гусиного пера.
- Что я, черт возьми, не гожусь в женихи, что ли? - уставившись на
него, спросил Страйвер.
- Нет, что вы! Годитесь. Вполне годитесь! - отвечал мистер Лорри. - Кто
говорит, что не годитесь?
- Или у меня недостаточно солидное положение?
- О, насчет этого можно не сомневаться! Солидное, в высшей степени
солидное, - согласился мистер Лорри.
- Недостаточно блестящие перспективы?
- Перспективы самые блестящие, - подхватил мистер Лорри, с очевидным
удовлетворением подтверждая эту неоспоримую истину. - Разумеется, самые
блестящие!
- Так за чем же дело стало? Объяснитесь, мистер Лорри, - явно опешив,
сказал Страйвер.
- Так вот... я... Вы что, сейчас туда идете? - осведомился мистер
Лорри.
- Прямо от вас! - отвечал Страйвер, стукнув кулаком по столу.
- Так вот, лучше... я бы на вашем месте не пошел.
- Но почему же? - вскричал Страйвер. - Нет, я вас сейчас припру к
стене! - И он погрозил ему своим судейским перстом. - Вы человек деловой,
стало быть вы не станете говорить без причины. Так вот, извольте объяснить
причину. Почему бы вы не пошли?
- Да потому, - сказал мистер Лорри, - что я не считал бы возможным
пойти но такому щекотливому делу, не имея оснований надеяться на успех.
- Ну, это уж черт знает что такое! - заорал Страйвер. - Просто что-то
неслыханное!
Мистер Лорри покосился на главу фирмы в дальнем конце комнаты, потом
перевел взгляд на разъяренного Страйвера.
- И это деловой человек, человек в летах, человек с таким опытом - в
банке, - который только сейчас, при мне, подсчитал и признал три
основательнейших довода, несомненно гарантирующих успех, заявляет, что у
меня нет никаких оснований! Как же вы это говорите? Есть же у вас голова на
плечах! - Мистер Страйвер сделал такое многозначительное ударение на
последних словах, как будто было бы куда менее удивительно, если бы мистер
Лорри говорил без головы на плечах.
- Когда я говорю об успехе, я говорю об успехе у молодой девушки,
мистер Страйвер, и когда я говорю о причинах и основаниях, я имею в виду
причины и основания, с которыми будет считаться молодая девушка. Молодая
девушка, сэр, - сказал мистер Лорри, мягко похлопывая Страйвера по плечу, -
молодая девушка. Тут ведь все дело в молодой девушке.
- Так вы, значит, хотите сказать, мистер Лорри, - сказал Страйвер,
навалившись на стол, - что, по вашему рассуждению, эта молодая девица, о
которой идет речь, просто несмышленая дурочка?
- Нет, не совсем так. И должен заметить вам, мистер Страйвер, - сказал
мистер Лорри, густо покраснев, - что я никому не позволю выражаться
непочтительно об этой молодой особе. И если бы среди моих знакомых нашелся
такой грубый, неотесанный человек, - смею надеяться, что у меня нет таких
знакомых, который позволил бы себе вот здесь, у моего письменного стола,
отозваться непочтительно об этой молодой особе, я бы ему сказал, что я о нем
думаю, и даже сам глава фирмы не помешал бы мне это сделать.
От сильного раздражения, которого Страйвер не мог разрядить, ибо
вынужден был отводить душу вполголоса, жилы у него на лбу сильно вздулись; и
жилы мистера Лорри, в которых кровь обычно бежала с невозмутимой
медлительностью, сейчас были в не менее опасном состоянии.
- Вот все, что я хотел вам сказать, - заключил мистер Лорри. - Я
надеюсь, вы меня поняли.
Мистер Страйвер прикусил кончик линейки, попробовал было настукать ею
какой-то мотивчик у себя на зубах, отчего у него, должно быть, заныла
челюсть, и, наконец, нарушил тягостное молчание.
- Признаться, мистер Лорри, это для меня нечто неожиданное. Вы
действительно советуете мне - мне, Страйверу, адвокату Королевского суда, -
не ходить в Сохо и не делать предложения?
- Вы спрашиваете моего совета, мистер Страйвер?
- Да, вот именно!
- Очень хорошо. Вот вам мой совет - слово в слово, вы его повторили
совершенно правильно.
- Хм! - фыркнул уязвленный Страйвер. - Нечто совершенно уму
непостижимое! Ха-ха! Никогда в жизни мне не приходилось слышать ничего
подобного и вряд ли когда-нибудь придется. Вот все, что я могу вам сказать.
- Видите ли, - сказал мистер Лорри, - не поймите меня превратно; как
человек деловой, я не вправе вступать с вами в обсуждение подобного вопроса,
ибо, как человек деловой, я об этом ровно ничего не знаю; но я старый
человек, я когда-то на руках носил мисс Манетт, и как старый друг мисс
Манетт и ее отца, пользующийся их доверием, я считаю себя вправе говорить с
вами. Но, может быть, вы думаете, что я ошибаюсь?
- Нет, - сказал Страйвер и засвистел. - Я не могу вмешивать третьих лиц
в дела, которые требуют просто здравого смысла, а есть он или нет, - это я и
сам могу решить. Я полагал, что у известной нам особы имеется здравый смысл,
а по вашему предположению выходит - там какая-то чепуха на постном масле!
Для меня это новость, но, может быть, вы и правы.
- Позвольте мне, мистер Страйвер, самому выбирать слова для моих
предположений, - опять вспыхнул мистер Лорри. - Я никому не позволю, даже
здесь, в конторе Теллсона, переиначивать мои слова!
- Виноват, прошу прощенья.
- Не будем говорить об этом. Благодарю вас. Так вот, мистер Страйвер, я
хотел вам сказать, - поскольку вам было бы тягостно узнать, что вы
заблуждаетесь, и доктору Манетту было бы тягостно давать вам по этому поводу
объяснения, и мисс Манетт было бы чрезвычайно тягостно объясняться с вами, а
вы знаете, в каких отношениях я имею честь состоять с этой семьей, я, если
вам угодно, мог бы, не беря на себя никаких полномочий и ни в коей мере не
компрометируя вас, деликатно коснуться этого вопроса, прощупать почву и
проверить, прав ли я в своих предположениях. Если мое заключение вас не
удовлетворит, вы потом сами можете его проверить; если же оно покажется вам
достаточно убедительным и подтвердит то, что я думаю, это может избавить и
вас и другую сторону от неприятных объяснений. Что вы на это скажете?
- А сколько времени мне из-за этого придется сидеть в городе?
- О, я думаю, это займет всего несколько часов. Я могу сегодня же
вечером заглянуть в Сохо, а оттуда зайду к вам.
- Ну, что ж, хорошо, - сказал Страйвер. - Тогда, значит, я сейчас туда
не пойду, да у меня, правду сказать, и охота пропала. Хорошо, я буду ждать
вас сегодня вечером. До свидания.
И, круто повернувшись, он так стремительно ринулся к выходу, что по
всему помещению пронесся вихрь, и древним старичкам клеркам, провожавшим его
почтительными поклонами из своих закутков, пришлось напрячь все свои слабые
силы, чтобы сохранить равновесие н не опрокинуться. Этим почтенным, хилым
личностям приходилось кланяться с утра до вечера, и про них говорили, что
они, проводив поклонами одного клиента, не переставали кланяться, чтобы не
начинать сызнова, когда войдет другой.
Адвокат Страйвер был человек проницательный, он понимал, что поверенный
банка Теллсона не стал бы высказывать ему своих предположений, не будь он
совершенно уверен в том, что они обоснованы. Страйвер никак не ожидал, что
ему поднесут такую пилюлю, но волей-неволей ему все-таки пришлось ее
проглотить.
- Ну, хорошо, подождите, - бормотал он, грозя своим судейским перстом в
сторону Тэмпла и все еще давясь этой пилюлей. - Я не я буду, если не оставлю
всех вас в дураках!
Это была обычная тактика изворотливого крючкотвора Олд-Бейли, и
возможность пустить ее в ход доставляла ему сейчас великое облегчение. "Вам,
душенька, не удастся оставить меня в дураках! - бормотал он. - А вот вы у
меня сядете в лужу!"
Итак, когда мистер Лорри пришел к нему вечером, часов около десяти,
мистер Страйвер сидел, уткнувшись в какие-то бумаги, обложенный со всех
сторон книгами, которые он нарочно разбросал по всему столу, и казалось, и
думать забыл об утреннем разговоре. Он даже выразил удивление, увидев
мистера Лорри, и смотрел на него каким-то отсутствующим взглядом, - до такой
степени он был поглощен своими делами.
- Так вот... - промолвил добродушный посол после того, как он в течение
получаса тщетно старался заставить Страйвера вернуться к предмету их
утреннего разговора, - я был в Сохо.
- В Сохо... - рассеянно повторил мистер Страйвер. - Ах, да! Разумеется,
я что-то запамятовал.
- И теперь я уже не сомневаюсь, что я был прав, - продолжал мистер
Лорри, - мои предположения подтвердились, и я могу только еще раз повторить
то, что я вам уже советовал.
- Поверьте, я чрезвычайно огорчен и за вас и за ее бедного отца, -
отвечал мистер Страйвер. - Я знаю, как это должно быть неприятно для семьи.
Давайте не будем больше говорить об этом!
- Я... я... не понимаю вас, - пробормотал мистер Лорри.
- Ну, разумеется, так и следовало ожидать, - отвечал Страйвер и, словно
успокаивая его, энергично закивал головой. - Но это не имеет значения, не
имеет значения.
- Да, нет, как же это не имеет значения? - возразил мистер Лорри.
- Ни малейшего, уверяю вас... Я имел неосторожность предположить
здравый смысл и похвальное честолюбие там, где их нет и в помине, но вовремя
спохватился и счастливо избежал ошибки, так что все обошлось как нельзя
лучше. Молодые женщины нередко совершали подобные безрассудства, а потом
каялись, когда им приходилось влачить жалкое существование в беспросветной
нужде. Говоря совершенно бескорыстно, я жалею, что завел об этом речь,
потому что для меня лично, если смотреть на дело практически, ничего
хорошего не получилось бы. А с эгоистической точки зрения, я, конечно, рад,
что ничего не вышло, потому что в противном случае я от этого только
пострадал бы. Это настолько ясно, что и говорить не стоит. Словом, все
обошлось как нельзя лучше. Я предложения молодой особе не делал, да между
нами говоря, вряд ли, по здравому рассуждению, и рискнул бы сделать... Нет,
мистер Лорри, нельзя доверяться глупой суетности и легкомыслию пустоголовых
молодых девиц; нечего и пытаться, только себя обманывать. И давайте не будем
больше говорить об этом. Я вам уж сказал: что касается их, - мне их просто
жаль, ну, а за себя я, конечно, доволен. И я чрезвычайно признателен вам за
то, что вы помогли мне все это выяснить и дали добрый совет. Вы лучше меня
знаете молодую особу, и вы были совершенно правы, - ничего путного из этого
не могло получиться!
Мистер Лорри был так ошарашен, что только хлопал глазами и слушал
мистера Страйвера с тупым изумлением, а тот продолжал разглагольствовать все
с тем же великодушным, благожелательным и всепрощающим видом, словно
милостиво выговаривая провинившемуся, и потихоньку подталкивал его к двери.
- Не огорчайтесь, дорогой сэр, - говорил он, - не будем возвращаться к
этому. Еще раз приношу вам свою благодарность за то, что вы дали мне
возможность прощупать почву. Спокойной ночи!
Не успел мистер Лорри опомниться, как он уже очутился на улице. А
мистер Страйвер, оставшись один, растянулся па диване, уставился в потолок
и, припоминал беседу, подмигивал сам себе и довольно ухмылялся.
^T ГЛАВА XIII - Грубая личность ^U
Если Сидни Картону и случалось где-нибудь блистать, то никак не в доме
доктора Манетта. Вот уже целый год как он бывал там, и довольно часто, но
держался все так же замкнуто и угрюмо. Когда его иной раз удавалось вовлечь
в разговор, он говорил интересно, занимательно. Но его, казалось, ничто не
занимало, и сквозь, этот губительный мрак полного безразличия ко всему редко
прорывался свет, сиявший в его душе.
И все-таки ему, по-видимому, были не совсем безразличны эти улочки,
примыкающие к тупику, и эти бесчувственные плиты тротуара под окнами тихого
дома. Как часто, не находя себе места, когда и вино не помогало ему забыться
хотя бы на время, он точно потерянный бродил здесь целыми ночами. Как часто
в первых проблесках серого рассвета смутно выступал во мгле печальный силуэт
одинокого человека, медлившего расстаться с этими улочками, медлившего
покинуть их до тех пор, пока первые солнечные лучи, брызнув на шпили
церквей, на крыши высоких зданий, внезапно не открывали взору чудесную
строгую красоту четко обозначившихся стройных архитектурных линий и
контуров; быть может, и его душе открывалось в этот тихий час нечто
прекрасное, невозвратимое, утраченное, недостижимое. В последнее время его
убогое ложе в Тэмпл-Корте пустовало чаще обычного; случалось, вернувшись к
себе, он бросался на кровать, но, полежав несколько минут, вскакивал и опять
уходил бродить возле того тупичка.
Однажды в августе, после того как мистер Страйвер (известив своего
шакала, что он "оставил мысли насчет женитьбы") переместил свою изысканную
особу в Девоншир, когда благоуханье цветов, разносившееся по улицам города,
веяло чем-то добрым даже на самых злых, возвращало немножко здоровья
безнадежно больным и немножко юности даже самым дряхлым, Сидни незаметно для
себя снова очутился на той же мостовой; ноги как-то сами собой привели его
сюда; некоторое время он блуждал без всякой цели, а потом вдруг, словно
повинуясь какому-то неодолимому стремлению, решительно направился к крыльцу
докторского дома.
Его проводили наверх, и он застал Люси одну за каким-то рукодельем. Она
никогда не чувствовала себя с ним вполне свободно и сейчас немножко
смутилась, когда он сел против нее за ее столик. Но когда он заговорил и
Люси, отвечая ему на какой-то вопрос, подняла на него глаза, она заметила,
что он сильно изменился.
- Мне кажется, вы не очень хорошо себя чувствуете, мистер Картон?
- Не очень. Но ведь жизнь, которую я веду, вряд ли способствует
хорошему самочувствию, мисс Манетт. Да и что хорошего могут ждать для себя
беспутные люди вроде меня, да и от них чего можно ждать?
- Но разве вам - простите мне мой вопрос! - разве вам самому не
грустно, что вы так живете?
- Господи боже! Конечно, стыд и срам!
- Так почему бы вам не изменить свою жизнь?
И она ласково взглянула на него и с удивлением и огорчением увидела
слезы у него на глазах. И в голосе его тоже слышались слезы, когда он сказал
тихо:
- Уже поздно. Мне никогда не исправиться. Я буду только еще больше
опускаться и меняться к худшему.
Он облокотился на стол и прикрыл глаза рукой. В наступившей тишине
слышно было, как поскрипывает стол.
Она никогда еще не видела его таким и очень огорчилась. И он, даже не
глядя на нее, чувствовал это.
- Простите меня, мисс Манетт, - сказал он. - Я думал о том, что
собирался вам сказать, и не совладал с собой. Вы способны меня выслушать?
- Конечно, мистер Картон, я буду очень рада, если вам от этого станет
легче и вы почувствуете себя хоть немножко счастливее.
- Да благословит нас бог за ваше милое участие!
Он посидел так еще минуту, потом отнял руку от лица и заговорил
спокойно:
- Не бойтесь выслушать меня. Не пугайтесь, что бы я ни сказал. Я все
равно что умер, давно когда-то, в юности. Вся моя жизнь - это только то, что
могло бы быть.
- Нет, нет, мистер Картон! Я уверена, что лучшая часть жизни у вас еще
впереди, я уверена, что вы можете стать гораздо, гораздо достойнее себя
самого!
- Скажите - вас, мисс Манетт, и хотя я прекрасно знаю, что это не так,
хотя в тайниках моего горемычного сердца я знаю, что этого не может быть, -
я никогда, никогда этого не забуду!
Она смотрела на него, бледная, дрожащая. Он сам пришел ей на помощь, но
с таким самоуничижением, отрекаясь ото всяких надежд, что весь их разговор
принял какой-то странный и даже невероятный характер.
- Если бы это было возможно, мисс Манетт, что вы способны были бы
ответить на чувство такого беспутного, погибшего, ни на что не годного,
спившегося забулдыги, как я, - а вы ведь знаете, что я такой и есть, - то
каким бы счастливцем он ни почувствовал себя, он в тот же час, в тот же миг
сказал бы себе, что он не может принести вам ничего, кроме горя и нужды, что
он обречет вас на страдания, заставит вас горько каяться, погубит вас,
опозорит, потащит за собой на дно. Я очень хорошо понимаю, что вы не можете
питать ко мне никаких нежных чувств, я этого и не прошу. Я даже благодарен
судьбе, что этого не может быть.
- А разве без этого я не могла бы как-то вас поддержать, мистер Картон?
Не могла бы заставить вас - простите, что я так говорю, - изменить вашу
жизнь к лучшему? Неужели я ничем, ничем не могу отплатить вам за ваше
доверие? Ведь я понимаю, что вы доверились мне, - промолвила она робко и со
слезами на глазах. - Я же знаю, что вы не открылись бы так никому другому.
Не могу ли я что-то сделать, чтобы помочь вам, мистер Картой?
Он покачал головой.
- Нет, мисс Манетт. Мне уже ничто не поможет. Если вы еще немножко
потерпите и выслушаете меня, вы сделаете для меня все, все, что только в
ваших силах. Я хочу, чтобы вы знали, что вы останетесь для меня последней
мечтой моей души. Как бы низко я ни пал, душа моя еще не совсем огрубела, -
всякий раз, как я приходил к вам в этот дом, который вы сделали таким
отрадным приютом, и видел вас рядом с вашим отцом, я чувствовал, как в душе
моей оживает что-то давно забытое, что, казалось, уже давным-давно умерло в
ней. С тех пор как я увидел вас, меня снова начали мучить укоры совести, - а
я думал, она уже никогда больше не проснется во мне, - и голос, который
когда-то звучал в моей душе и смолк, как мне казалось, навеки, снова начал
увещевать меня, призывая подняться. И опять во мне забродили смутные желанья
начать все сызнова, стряхнуть с себя этот смрад и угар, собраться с силами и
еще раз вступить в борьбу, от которой я уже давно отказался. Мечты, сон!
Проснешься - и ничего не остается! Проснешься - и опять та же яма, но я
хочу, чтобы вы знали, что вы пробудили во мне эти мечты.
- О, неужели ничего не остается? Подумайте, мистер Картон, попытайтесь
еще раз!
- Нет, мисс Манетт. Сколько бы я ни пытался, я знаю, что я человек
конченый. И все-таки я не мог и не могу не высказать вам всего этого, мне
хочется, чтобы вы знали, какую власть вы обрели надо мной, как вы сумели
зажечь эту груду остывшего пепла, превратить ее в пламя, но пламя это - увы!
такое же, как я сам, - оно не живит, не светит, не приносит пользы, только
вспыхивает и сгорает зря.
- Но если я невольно этому виной, если я сделала нас еще несчастнее,
чем вы были до того, как встретились со мной...
- Не говорите этого, мисс Манетт, вы спасли бы меня, если бы что-то
могло меня спасти. А хуже того, чем я был, вы меня не сделаете.
- Но если это состояние, то, что вы про себя рассказываете, в какой-то
мере зависит от меня, если - не знаю, так ли я говорю, я хочу, чтобы вы меня
поняли, - если я могу как-то на вас повлиять, не могу ли я употребить это
влияние вам на пользу. Неужели я не могу сделать для вас что-нибудь хорошее?
- Самое хорошее, мисс Манетт, я испытал здесь у вас. Позвольте мне до
конца моей непутевой жизни сохранить память о том, что вам одной во всем
свете я открыл свое сердце и что в нем тогда еще уцелело что-то, что вы
могли пожалеть и оплакать.
- О мистер Картон! Поверьте, оно гораздо лучше, оно еще способно на
многое доброе, верьте, верьте этому, умоляю вас всеми силами души!
- Не умоляйте, я не стою этого, мисс Манетт. Я уже не раз себя проверял
и знаю. Я огорчил вас. Еще несколько слов, и я кончу. Я буду помнить об этом
дне, когда я доверился вашему чистому невинному сердцу. Можете вы пообещать,
что сохраните в нем мою исповедь и что только вы, вы одна и будете знать о
ней?
- О да, если это вас хоть сколько-нибудь утешит!
- Вы никому не откроете ее, даже самому близкому, дорогому для вас
существу?
- Мистер Картон, - не сразу ответила она, взволнованная до глубины
души. - Ведь это ваша тайна, а не моя, я обещаю вам свято хранить ее.
- Спасибо. Да благословит вас бог! Он поднес ее руки к губам,
повернулся и пошел к двери.
- Вы можете быть спокойны, мисс Манетт, - сказал он, остановившись в
дверях, - я никогда больше не возобновлю этот разговор и не позволю себе
упомянуть о нем ни одним словом. Он останется в тайне, как если бы я унес
его с собой в могилу. И когда я буду умирать, это будет мое единственное
светлое воспоминание, и я до последнего вздоха буду благодарить и
благословлять вас за то, что вы кротко приняли в свое сердце мою последнюю
исповедь и сохранили в нем мое имя, мои заблуждения, мои несчастия. Дай бог,
чтобы, помимо этого бремени, оно было спокойно и счастливо!
Он был так не похож на того Картона, каким он всегда старался казаться,
и так грустно было сознавать, как много хорошего загублено в нем, и как он
изо дня в день калечит и заглушает в себе все хорошее, что Люси Манетт не
могла удержаться от слез.
- Утешьтесь, я не стою таких добрых чувств, мисс Манетт, - промолвил
он. - Пройдет час-другой, и мной опять завладеют мои низкие страсти, меня
опять потянет в ту же гнусную компанию, и как бы я все это ни презирал, я не
буду этому противиться. Не плачьте, я не стою ваших слез; какой-нибудь
несчастный нищий на улице больше заслуживает вашей жалости, чем я. Но в
глубине души я, думая о вас, буду всегда таким, каким вы меня узнали
сегодня, хотя внешне я останусь тем же, чем был раньше. Мне бы только
хотелось, чтобы вы верили этому, мисс Манетт.
- Я верю, мистер Картон.
- И вот, наконец, моя последняя просьба к вам, после чего я освобожу
вас от посетителя, с которым у вас не может быть ничего общего, ведь я
понимаю, что между мной и вами лежит непроходимая пропасть. Не надо бы и
говорить об этом, но так уж оно само рвется из души. Для вас, мисс Манетт, и
для тех, кто вам дорог, я готов сделать все, все на свете! Если бы я занимал
какое-то положение и мне представилась возможность пожертвовать для вас
чем-то, я с радостью пошел бы на любую жертву для вас и для ваших близких.
Вспомните обо мне когда-нибудь в тихую минуту как о человеке, неизменно
преданном вам всей душой. Придет время, и оно уже недалеко, когда новые
милые и сладостные узы, самые драгоценные и прочные, привяжут вас еще
сильнее к вашему дому, в который вы вносите столько радости. О мисс Манетт,
когда в личике малютки, прижавшемся к вам, вы будете находить черты
счастливого отца, когда в невинном создании, играющем у ваших ног, вы
увидите отражение собственной светлой красоты, вспоминайте иногда, что есть
на свете человек, который с радостью отдал бы жизнь, чтобы спасти дорогое
вам существо.
Прощайте! Да благословит вас бог! - еще раз промолвил он и исчез.
^T ГЛАВА XIV - Честный ремесленник ^U
Перед глазами мистера Джеремайи Кранчера, восседавшего на табурете на
Флит-стрит, рядом со своим страшноватым отпрыском, каждый день двигалась
пестрая, шумная, многолюдная толпа. Какой человек, просидев несколько часов
на Флит-стрит во время дневной сутолоки - посадите его на что угодно, - не
почувствовал бы себя оглушенным и не одурел бы от этого непрерывного
движения двух бесконечных потоков: один из них неизменно устремлялся вместе
с солнцем на запад, другой неизменно катился прочь от него, на восток, но
оба они в конце концов стремились в те дальние дали за пределы пурпурного
марева зари, за которым скрывается солнце.
Мистер Кранчер, засунув соломинку в рот, сидел и смотрел на оба эти
потока, уподобившись тому языческому поселянину, который некогда на многие
сотни лет был обречен сидеть и смотреть на течение некоего потока * - с той
лишь разницей, что Джерри не томился ожиданьем, что его поток когда-нибудь
иссякнет. И ему это отнюдь не улыбалось, ибо в какой-то незначительной мере
его доходы пополнялись от переправы некоторых робких особ женского пола
(преимущественно тучной корпуленции и более чем среднего возраста) со
стороны теллсоновского банка на противоположный берег. И хотя в каждом
отдельном случае общение мистера Кранчера с дамой было весьма ограничено,
все же он успевал проникнуться таким участием к доверившейся ему особе, что
всякий раз выражал пламенное желание выпить за ее бесценное здоровье. Вот
этими-то щедротами, в которых дамы, конечно, не отказывали ему ввиду такого
благородного пожелания, он, как говорилось выше, и пополнял свои финансы.
Было время, когда некий поэт посиживал на скамье на людной площади и,
глядя на людей, предавался размышлениям. Мистер Кранчер, сидя на своем
табурете на людной улице, не будучи поэтом, по возможности избегал
размышлений, но зато усердно поглядывал по сторонам.
Однажды он сидел, поглощенный этим занятием, в такое время, когда
народу на улице было мало и женщин, застигнутых уличным движением, тоже не
было видно, а с делами ему так не везло, что у него опять зародилось сильное
подозрение, не принялась ли миссис Кранчер снова за старое, не начала ли она
опять бухаться, ему наперекор, - как вдруг его внимание было привлечено
необычайной процессией, двигавшейся по Флит-стрит к западу. Мистер Кранчер,
приглядевшись, рассмотрел, что это нечто вроде похоронной процессии, но
толпа почему-то возмущается этими похоронами и провожает покойника гневными
выкриками.
- Джерри, сынок, - сказал мистер Кранчер, оборачиваясь к своему
бесценному отпрыску, - похоже, кого-то везут хоронить.
- Ур-ра, папенька! - откликнулся Джерри-младший.
Восторженный возглас юного отпрыска прозвучал с какой-то загадочной
многозначительностью. Джерри-старший воспринял это весьма неодобрительно и,
недолго думая, закатил сыну здоровую оплеуху.
- Ты что это выдумал? Что за "уры" такие? Что это ты хочешь сказать,
молодой висельник, своему родному отцу? Нет, этот малый по мне что-то уж
слишком того... - бормотал мистер Кранчер, косясь на свое произведение. -
Надо же, - урыкать вздумал! Смотри у меня, чтоб я этого больше не слыхал, а
то еще и не то получишь!
- А что я такого сделал, я ничего не... - захныкал Джерри-младший,
потирая скулу.
- Заткнись! - прикрикнул на него мистер Кранчер. - Я твоих ничегов
знать не желаю! Ну-ка, полезай на табурет да погляди, что там такое
творится?
Сынок повиновался; процессия тем временем приблизилась; толпа орала,
свистела и неистовствовала вокруг жалких погребальных дрог и не менее жалкой
траурной кареты, в которой сидел один-единственный провожающий, облаченный в
жалкие траурные доспехи, кои в таком положении считаются необходимыми для
поддержания достоинства и соблюдения приличий. Но положение его,
по-видимому, было не из приятных: толпа, обступившая карету, кричала,
бесновалась, улюлюкала, напирала все сильней и сильней, со всех сторон
слышались вопли: "Фискалы! Доносчики!" - и все это сопровождалось свистом и
такими лестными эпитетами, что язык не повернется их повторить.
Похороны всегда как-то неотразимо привлекали мистера Кранчера. Он весь
настораживался и приходил в сильное волнение, когда мимо банка Теллсона
шествовала похоронная процессия. Поэтому естественно, что такие необычные
похороны привели его в сильнейшее возбуждение; как только толпа поравнялась
с ним, он спросил первого попавшегося человека:
- Что это там происходит, братец? Из-за чего такой шум?
- Не знаю! - ответил тот на бегу. - Фискалы! Доносчики! Фьюить! Долой!
Джерри обратился к другому.
- Кого это хоронят?
- Не знаю, - отвечал и этот и, приложив руки ко рту, заревел во всю
глотку: - Фискалы! Фьюить! Фьюить! Долой! - перемежая свист и возгласы целым
потоком самых отборных ругательств.
Наконец Джерри попался человек более осведомленный о существе дела, и
от него он узнал, что хоронят некоего Роджера Клая.
- А он что, доносчик был?
- Доносчик из Олд-Бейли! - ответил осведомленный человек. - Ого-го!
Фьюить! Доносчик из Олд-Бейли!
- А ведь верно! - вскричал Джерри, вспомнив суд, на котором он
присутствовал. - Я его там видел! Так он. Значит, помер?
- Околел, падаль! Туда ему и дорога! Все бы они передохли! Фискалы! Эй,
выволакивай его! Тащи вон! Долой фискалов!
Это предложение за неимением других так воодушевило толпу, что она,
радостно подхватив возглас: "Тащи вон! Выволакивай!" - с жаром бросилась
приводить его в исполнение, и так плотно облепила дроги и карету, что им
волей-неволей пришлось остановиться. Немедленно распахнули дверцы кареты, и
единственный провожающий, не дожидаясь, чтобы его выволокли, поспешно
выскочил сам, прямо в руки толпы, однако он оказался таким проворным, что
тут же нырнул куда-то вбок, и в следующую минуту уже бежал сломя голову по
переулку, оставив в руках своих преследователей черный плащ, шляпу, траурный
креп, белый носовой платок и прочие эмблемы скорби.
Все это мгновенно разорвали в клочки и расшвыряли с веселым гиканьем; а
лавочники меж тем бросились поспешно запирать лавки, потому что толпы в те
времена сильно побаивались, - это было страшилище, которое ни перед чем не
останавливалось. Сейчас она уже вошла в азарт и, осадив дроги, собиралась
вытаскивать гроб, но тут кого-то осенила блестящая идея - устроить веселое
шествие и проводить покойника к месту назначения с пением и плясками. Так
как это вполне отвечало настроению толпы, все с восторгом ухватились за эту
идею; тотчас же человек двадцать бросились осаждать карету, восемь набились
внутрь, остальные примостились снаружи, а на крышу катафалка взгромоздилось
столько народу, сколько могло удержаться, не рискуя сломить себе шею. В
первой кучке этих добровольных провожатых оказался и Джерри Кранчер,
который, забившись в дальний угол траурной кареты, скромно прятал свои
ощетинившиеся острия, опасаясь, как бы его не увидели из окон Теллсона.
Служащие бюро похоронных процессий, сопровождавшие катафалк,
попробовали было протестовать против таких нарушений церемониала, но
угрожающая близость реки и энергичные выкрики, призывавшие окунуть упрямцев
для вразумления в холодную воду, быстро пресекли эти робкие попытки к
сопротивлению. И так преображенный погребальный кортеж двинулся в путь, - на
козлах катафалка восседал трубочист, а рядом с ним, в качестве советника,
настоящий кучер, за которым тщательно наблюдали сидящие сзади. На козлы
траурной кареты взобрался пирожник, а его премьер-министр примостился рядом.
Не успели они проехать по Стрэнду несколько шагов, как к ним присоединились
еще две красочные фигуры, довольно часто появлявшиеся в то время на улицах
города, - поводырь с медведем; медведь был большой, черный, страшно
облезлый, и, когда он зашагал со своим поводырем в последнем ряду толпы,
замыкавшем шествие, процессия приобрела поистине мрачно торжественный вид.
Угощаясь пивом, дымя ...
