Чарльз Диккенс. Повесть о двух городах
страница №9
...м. Я верю,верю всей душой, что мы с тобой дождемся победы. Но если даже и нет, если бы
я даже наверняка знала, что этого не будет, я все равно не задумалась бы, и
прикажи мне вот хоть сейчас задушить любого аристократа или тирана, я своими
руками...
И мадам, стиснув зубы, со страшной яростью затянула последний узел.
- Постой! - вскричал Дефарж, вспыхнув, точно его упрекнули в трусости.
- Я, милая моя, тоже ни перед чем не остановлюсь.
- Да, но твоя слабость в том, что тебе время от времени для поддержки
мужества требуется столкнуться с твоей жертвой и проверить свои силы. Это
помогает тебе держаться. А надо быть стойким и без того. Придет время, - дай
волю своему возмущению, своей ярости, а до тех пор не показывай их никому,
держи в узде, но всегда наготове.
И в подкрепление этого совета мадам изо всех сил стукнула набитым
жгутом о прилавок, точно вышибая из него мозги, а потом с самым невозмутимым
видом, сунув скрученный платок под мышку, спокойно заметила, что пора спать.
На другой день около полудня эта замечательная особа сидела на своем
месте за стойкой и прилежно вязала. Около нее на прилавке лежала роза, и,
если она нет-нет да и поглядывала на нее, на лице ее сохранялось все то же
деловито-озабоченное выражение. Народу в зальце было немного, несколько
человек сидели за столиками, пили, другие стояли, разговаривали. День был
очень жаркий; мухи тучами носились в воздухе и с присущей им
предприимчивостью лезли всюду, забирались в маленькие липкие от вина
стаканчики и тут же, платясь жизнью за свою любознательность, увязали на
дне. Их кончина не производила впечатления на других мух, разгуливавших тут
же, они смотрели на них с полной невозмутимостью (точно сами они были не
мухи, а слоны, или нечто столь же отличное от мух) и в конце концов
подвергались той же участи. Удивительно все же, до чего неосторожны мухи! -
вот так же, должно быть, в этот ясный летний день думали и при дворе.
В лавку вошел человек, тень его упала на мадам Дефарж, и она
почувствовала, что это чужой. Отложив свое вязанье, она взяла розу, лежавшую
возле нее, и, не взглянув на пришельца, стала прикалывать ее к своему
тюрбану.
Удивительное дело! Едва только мадам Дефарж подняла розу, все разговоры
в зальце прекратились и посетители один за другим стали уходить.
- Добрый день! - поздоровался пришелец.
- Добрый день, мосье.
Она произнесла это громко, а про себя прибавила, снова берясь за
вязанье: "Ага! Добро пожаловать, возраст около сорока, рост примерно пять
футов девять дюймов, волосы черные, недурен собой, цвет лица смуглый, глаза
темные, лицо худощавое, длинное, болезненное, нос с горбинкой, не совсем
прямой, слегка перекошен влево, и от Этого зловещий вид. Все приметы налицо.
Добро пожаловать!"
- Будьте так добры, мадам, стаканчик старого коньяку и глоток холодной
воды.
Мадам с любезным видом поставила перед ним то и другое.
- Превосходный у вас коньяк, мадам!
Впервые этот коньяк удостоился такой похвалы, и мадам Дефарж оценила
ее, как должно, - ей ли было не знать происхождение своего коньяка! Тем не
менее она сказала, что ей приятно это слышать, и снова принялась за свое
вязанье. Посетитель некоторое время следил за ее пальцами и в то же время
украдкой поглядывал по сторонам.
- Вы так искусно вяжете, мадам.
- Привычка.
- И какой прелестный узор!
- Вам нравится? - улыбнувшись, спросила мадам, подняв на него глаза.
- Да, очень. Разрешите полюбопытствовать, для чего это предназначается?
- Да просто чтобы не сидеть сложа руки, - отвечала мадам, все так же
глядя на него с улыбкой и проворно перебирая спицами.
- А не то чтобы для пользования?
- Там видно будет. Может быть, когда-нибудь и пригодится. Если у меня
хорошо выйдет, - вздохнув, сказала мадам и с каким-то мрачным кокетством
покачала головой, - наверно пригодится.
Но, право же, это было поразительно: похоже, что в Сент-Антуанском
предместье терпеть не могли этой розы на тюрбане мадам Дефарж. Два
посетителя порознь вошли в погребок и только было направились к стойке
спросить вина, как вдруг, заметив это новшество, стали топтаться на месте,
оглядываться по сторонам, и, сделав вид, что разыскивают приятеля, которого
здесь не оказалось, тут же повернулись и ушли. А из тех, кто был в зале,
когда вошел незнакомец, тоже никого не осталось, все разошлись. Но как ни
зорко следил шпион, он ничего не обнаружил, никакого условного знака. Каждый
уходил не спеша, и у всех был такой жалкий, забитый, пришибленный вид
горемычных бедняков, которые заглянули сюда просто от нечего делать, - что
их ни в чем нельзя было заподозрить.
"Джон, - говорила себе мадам, не сводя глаз с незнакомца и мысленно
считая петли, в то время как пальцы ее проворно двигали спицами. - Постой
здесь еще, и не успеешь ты оглянуться, как у меня будет связан и Барсед".
- Вы замужем, мадам?
- Да.
- И детки есть?
- Нет.
- Торговля, видно, не очень хорошо идет?
- Плохо торгуем. Народ здесь уж очень бедный.
- Ах, несчастный народ! Так бедствует и в таком угнетении, как
правильно вы говорите.
- Как вы говорите, - поправила мадам и быстро ввязала в его имя
какие-то лишние петельки, не предвещавшие ему ничего доброго.
- Ах, простите, разумеется, это я сказал, но вы же не станете спорить.
Я уверен, что вы и сами так думаете.
- Я думаю! - громко воскликнула мадам. - Нам с мужем думать некогда,
только бы концы с концами свести. Мы только и думаем, как бы нам не
прогореть, и над этим нам с утра до ночи приходится голову ломать. Хватит с
нас своих забот, где уж нам о других думать! Нет, нет! Стану я о ком-то еще
думать!
Шпион, который явился сюда, чтобы собрать или состряпать годные для
доноса сведения, ничем не выдал своего замешательства, и на его зловещем
лице не видно было ни смущения, ни досады. Он стоял, облокотившись на
стойку, и не спеша потягивал коньяк - вежливый, любезный посетитель, который
не прочь поболтать.
- А какая ужасная история с этой казнью Гаспара, мадам! - Он
сочувственно вздохнул. - Ах, бедняга Гаспар!
- Ну, знаете, - спокойно и холодно возразила мадам, - если люди идут на
такие дела, да ножи в ход пускают, они должны за это расплачиваться. Он ведь
знал, на что идет, и что ему это удовольствие дорого станет. Вот и получил.
- Мне кажется, - вкрадчиво сказал шпион, доверительно понижая голос и
всеми чертами своего порочного лица пытаясь изобразить совестливого
революционера, оскорбленного в своих лучших чувствах, - мне кажется, здесь в
округе многие возмущаются этой казнью и жалеют беднягу. Но это, конечно,
между нами!
- Разве? - рассеянно спросила мадам.
- А разве нет?
- Вот и мой муж, - сказала мадам Дефарж.
Едва хозяин погребка переступил порог, фискал повернулся к нему и,
приподняв шляпу, сказал с приветливой улыбкой:
- Добрый день, Жак!
Дефарж остановился, с изумлением вытаращив глаза.
- Добрый день, Жак! - повторил фискал далеко не так уверенно и с трудом
выдавил улыбку под этим немигающим взглядом.
- Вы ошибаетесь, мосье, - сказал хозяин погребка. - Вы принимаете меня
за кого-то другого. Меня зовут Эрнест Дефарж.
- Ну, все равно, - с деланной беспечностью, но явно сконфуженный,
пробормотал шпион, - добрый день!
- Добрый день, - сухо ответил Дефарж.
- Я только что говорил мадам, с которой я имел удовольствие беседовать,
когда вы вошли, - говорят, здесь у вас в Сент-Антуанском предместье (да оно
и не удивительно!) все очень жалеют беднягу Гаспара и возмущены, что его
постигла такая участь.
- Мне никто ничего не говорил, - отвечал Дефарж, отрицательно покачав
головой, - ничего не знаю.
С этими словами он прошел за стойку и стал позади жены, положив руку на
спинку ее стула и глядя через этот барьер на врага, который стоял перед ними
по ту сторону стойки и которого каждый из них с радостью пристрелил бы тут
же на месте.
Шпион, человек бывалый, хорошо знающий свое дело, с полной
невозмутимостью осушил свой стаканчик, запил коньяк глотком холодной воды и
спросил еще порцию коньяка. Мадам Дефарж налила ему стаканчик и, тихонько
напевая себе под нос, снова принялась за свое вязанье.
- А вы, видно, хорошо знаете этот квартал? Я думаю, даже лучше, чем я?
- заметил Дефарж.
- Да нет, что вы, но я надеюсь познакомиться с ним поближе, я глубоко
сочувствую здешним несчастным жителям.
- Гм, - хмыкнул Дефарж.
- Мне так приятно беседовать с вами, мосье Дефарж, - продолжал шпион, -
у меня с вашим именем связаны кой-какие любопытные воспоминания.
- Вот как, - равнодушно буркнул Дефарж.
- В самом деле, уверяю вас. Ведь когда доктора Манетта выпустили из
тюрьмы, вы, бывший его слуга, взяли его на свое попечение. Вам его, так
сказать, препоручили. Как видите, я хорошо осведомлен об этом
обстоятельстве.
- Да, было такое дело, - подтвердил Дефарж. Он сказал это по наущению
жены, которая, не переставая вязать, незаметно подтолкнула его локтем и,
тихонько напевая себе под нос, намекнула ему, чтобы он не отмалчивался, а
отвечал, только покороче.
- К вам потом приехала его дочь, - продолжал шпион, - чтобы взять отца,
а с ней еще пожилой господин, чистенький такой, весь в коричневом - как его
звали-то? - на нем еще паричок такой гладкий, - Лорри кажется, из
банкирского дома Теллсона и Ко. Они его с собой в Англию увезли.
- Да, так оно и было, - повторил Дефарж.
- Очень любопытные воспоминания! - промолвил шпион. - А ведь я потом
встречался с доктором Манеттом и с его дочкой в Англии.
- Да? - удивился Дефарж.
- Вы от них последнее время ничего не получали? - поинтересовался
шпион.
- Нет, - ответил Дефарж.
- Мы о них ровно ничего не знаем, - вмешалась мадам, поднимая глаза от
вязанья. - Известили они нас, что благополучно доехали, потом, кажется, еще
раз или два написали, а с тех пор мы так ничего больше о них и не слышали, -
у них своя дорога в жизни, у нас своя.
- Совершенно верно, мадам, - подтвердил шпион. - А дочка его замуж
выходит.
- Не вышла еще? - подхватила мадам. - Такая красотка, я думала, она уж
давно замужем. Холодный вы народ, англичане.
- А откуда вы знаете, что я англичанин?
- Выговор у вас, как у англичанина, ну вот я, значит, и решила -
англичанин.
Вряд ли шпион был польщен этим объяснением, но он не подал виду и
отделался какой-то шуткой. Осушив второй стаканчик, он сказал, отставляя
его:
- Да, мисс Манетт выходит замуж. Но не за англичанина; он так же, как и
она, родом из Франции. Вот мы тут говорили о Гаспаре (ах, бедняга Гаспар!
жестоко, жестоко с ним расправились!), так вот что любопытно: она выходит за
племянника того самого маркиза, из-за которого беднягу Гаспара вздернули на
такую страшную высоту, словом, за теперешнего маркиза. Только в Англии про
это никто не знает, он там никакой не маркиз, просто Чарльз Дарней - девичья
фамилия его матери Д'Онэ.
Мадам Дефарж продолжала невозмутимо вязать, но мужа ее явно взволновало
это известие. Нагнувшись над стойкой, он стал набивать трубку, высек огонь,
закурил, но как ни старался, не мог скрыть своего волнения, - руки у него
сильно дрожали, и видно было, что он потрясен.
Шпион не был бы шпионом, если бы он этого не заметил и не постарался
запомнить.
Убедившись, что здесь он по крайней мере напал на какой-то след, но
будет ли ему от этого какая-либо польза - сказать трудно, и что сейчас за
отсутствием посетителей ему больше рассчитывать не на что, мосье Барсед
расплатился за выпивку и собрался уходить; прощаясь с хозяевами, он очень
любезно сказал, что он и впредь надеется иметь удовольствие не раз
встретиться с мосье и мадам Дефарж. После того как он скрылся за дверью, муж
и жена несколько минут выжидали, не двигаясь с места, на тот случай, если он
вздумает вернуться.
- Неужели это правда, - тихо промолвил Дефарж, наклонившись к жене; он
все так же стоял позади нее, попыхивая трубкой и опершись одной рукой на
спинку ее стула, - вот то, что он про мадемуазель Манетт сказал?
- Раз это говорит он, то, по всей вероятности, вранье, - чуть-чуть
приподнимая брови, ответила мадам Дефарж. - Но может статься, что и правда.
- А если это так... - начал было Дефарж и замолчал.
- Ну и что же, если это так? - спросила жена.
- Если то, что мы ждем, свершится и мы дождемся победы, я надеюсь,
судьба пощадит его дочь и не приведет ее мужа во Францию.
- Судьба ее мужа, - возразила мадам со своею обычной невозмутимостью, -
поведет его туда, куда следует, и не даст ему уйти от того, чего он
заслуживает.
- Но как это странно, нет, в самом деле, разве не странно, - настаивал
Дефарж, словно пытался убедить жену, склонить ее на свою сторону, - после
того, как мы принимали такое участие в ее отце и в ней самой, ты своей рукой
заносишь имя ее мужа в список осужденных, рядом с именем этого гнусного
негодяя, который здесь только что был.
- Многое нам тогда покажется странным, - отвечала мадам. - И не такие
еще странности мы увидим. Оба они у меня занесены в список; обоим им здесь и
надлежит быть по заслугам, но довольно об этом.
И она прекратила разговор и, сложив работу, стала откалывать розу,
пришпиленную к тюрбану на голове.
То ли в Сент-Антуанском предместье чутьем угадали, что ненавистное им
украшение исчезло, то ли кто-то следил за этим, только мало-помалу обитатели
его снова стали осторожно заглядывать в дверь, и очень скоро погребок принял
свой обычный вид.
В сумерках, когда Сент-Антуанское предместье, вывернувшись наизнанку,
вытряхивало из своего нутра всех обитателей и они высыпали на улицу подышать
воздухом, сидели на крылечках и подоконниках, толпились на перекрестках
грязных улиц или собирались кучками у ворот, мадам Дефарж имела обыкновение
прохаживаться с работой в руках от крыльца к крыльцу, от одной кучки к
другой и проповедовать - много их было таких проповедников, лучше бы их не
водилось на свете, избави нас боже от этой породы! Все женщины вязали.
Вязали что придется. Механическая работа притупляла голод - можно было не
есть, не пить, руки двигались, работая вместо челюстей и желудков, а едва
только костлявые пальцы переставали двигаться, - желудок тотчас же заявлял о
себе.
В работе пальцев участвовали и глаза и мысли. И по мере того как мадам
Дефарж переходила от одной кучки женщин к другой, в каждой из этих кучек
после беседы с ней пальцы, и глаза, и мысли лихорадочно оживлялись,
двигались стремительней, яростней.
Муж ее, стоя на крыльце и попыхивая трубкой, следил за ней восхищенным
взглядом.
- Замечательная женщина! - говорил он. - Стойкая, мужественная!
Поистине замечательная женщина!
Сумрак надвигался. Над городом плыл вечерний благовест, издали
доносился барабанный бой - смена дворцового караула, но женщины все так же
сидели и вязали. А следом надвигалась другая тьма, когда эти мирные
колокола, перекликающиеся сейчас с бесчисленных колоколен по всей Франции,
превратятся в грохочущие пушки и гром барабанов заглушит жалкий голос,
сейчас еще знаменующий Власть, Изобилие, Свободу и Жизнь. И все это уже
надвигалось, смыкаясь вокруг сидящих женщин, которые вязали, вязали не
переставая, и казалось - сами они смыкаются тесным кругом, обступая некий,
пока еще не возведенный помост, на который они скоро будут жадно глядеть, не
переставая вязать, вязать и считать падающие и корзину головы.
^T ГЛАВА XVII - Однажды вечером ^U
Никогда еще в мирном тупичке в Сохо закат не сиял такими чудесными
красками, как в тот памятный вечер, когда доктор с дочерью сидели вдвоем под
платаном. Никогда еще луна не сияла таким мягким светом над громадным
Лондоном, как в тот вечер, когда, заглянув сквозь листву платана, под
которым они все еще сидели вдвоем, она озарила их лица своим серебристым
сияньем.
Свадьба Люси была назначена на завтра. И этот вечер ей хотелось побыть
наедине с отцом.
- Вам хорошо, папа, милый?
- Да, дитя мое.
Они разговаривали мало, хотя уже довольно долго сидели здесь совсем
одни. И даже когда еще было совсем светло и можно было читать или
рукодельничать, Люси не открыла книги, чтобы почитать отцу вслух, и не
притронулась к своему рукоделью. Раньше она, бывало, часто сидела здесь
около него с работой или читала ему, но сегодня был совсем особенный вечер,
не такой, как все.
- Я так счастлива папа, я благодарю провиденье за это великое счастье,
за то, что оно послало мне Чарльза, а Чарльзу меня. Но если бы я не могла
по-прежнему жить рядом с вами и для вас, если бы мне после свадьбы пришлось
жить врозь с вами, хотя бы вот через эту улицу, я чувствовала бы себя
несчастной, без конца упрекала бы себя, мне было бы так тяжко, что и сказать
не могу. Даже вот и сейчас...
Даже вот и сейчас голос ее прервался.
В призрачном свете луны она крепко обняла отца за шею и прижалась
головкой к его груди. Лунный свет всегда призрачен, так же как и свет
солнца, так же как и тот свет, что зовется человеческой жизнью - все, что
приходит и уходит.
- Милый мой, любимый, родной! Можете ли вы еще в последний раз сказать
мне, что никакие мои новые привязанности, ни новые заботы и ничто на свете
никогда не станет между нами? Я-то это хорошо знаю, а вы? Скажите мне, вы
уверены в этом?
- Совершенно уверен, милочка, - отвечал отец таким убежденным тоном и с
такой подкупающей искренностью, с какой можно говорить только от чистого
сердца. - Больше того, - прибавил он, нежно целуя ее, - мне будет радостней
жить, видя тебя рядом с любящим мужем, чем если бы мне... чем если бы этого
не было.
- Ах, если бы я могла надеяться, что так и будет!
- Поверь мне, милочка, это чистая правда. Подумай сама, дорогая, ведь
это так просто и естественно, иначе и быть не может. Я знаю, ты предана мне,
но ведь ты еще дитя; ты даже не представляешь себе, как я огорчался, глядя
на тебя, как меня угнетала мысль, что жизнь твоя пропадает зря...
Она попыталась было зажать ему рот, но он удержал ее руку в своей и
повторил:
- ...да, зря, дитя мое, потому что жизнь должна идти своим естественным
путем, и я боялся, как бы ты не уклонилась от него из-за меня. Ты со своей
самоотверженностью не можешь понять, как меня всегда преследовали эти мысли;
но ты сама спроси себя, мог ли я быть вполне счастлив, зная, что тебе не
дано изведать счастья в жизни?
- Если бы я не встретилась с Чарльзом, папа, я была бы вполне счастлива
с вами.
Он улыбнулся на это невольное признанье, что после встречи с Чарльзом
она чувствовала бы себя несчастной без него.
- Дитя мое, ты встретила его, и это Чарльз. А не будь Чарльза, был бы
кто-нибудь другой. А если бы не было, то только из-за меня, и тогда мрак, в
котором прошла часть моей жизни, отбросил бы свою тень и на тебя.
Первый раз, если не считать суда, он говорил при ней о своем заточении.
Она слушала его с каким-то странным чувством и потом не раз вспоминала об
этом.
- Посмотри, - сказал доктор из Бове, показывая рукой на луну. - Я
смотрел на нее из окна моей тюрьмы, когда свет ее был невыносим для меня; я
смотрел на нее и думал: "Вот так же она светит сейчас на все то, что
утрачено для меня навсегда", и это была такая нестерпимая мука, что я сходил
с ума и бился головой об стену. Я смотрел на нее, когда, уже отупев от
отчаяния, я доходил до состояния такого полного безразличия, что не думал ни
о чем, а только считал, сколько линий можно провести поперек нее
горизонтально, когда она полная, и сколько линий можно провести, чтобы
пересечь их по вертикали.
Он задумался на секунду, глядя на луну, и, сосредоточенно сдвинув
брови, прошептал, словно обращаясь к самому себе:
- Помнится, так и так получалось двадцать, только двадцатая еле-еле
умещалась.
Странное чувство, с каким она слушала эти воспоминания, не покидало ее,
а напротив, усиливалось; но это вовсе не было чувство страха за него - он
говорил спокойно, словно сопоставляя мысленно свою теперешнюю счастливую
мирную жизнь с теми, оставшимися позади, годами страшных мучений.
- Сколько раз, глядя на нее, я думал о своем ребенке, от которого меня
оторвали прежде, чем он появился на свет. Жив ли он? Родился ли он живой,
или удар, нанесенный несчастной матери, погубил его? Может быть, это сын,
который когда-нибудь отомстит за отца. (Одно время меня в заточении
преследовала жажда мести.) А может быть, сын ничего не будет знать об отце.
Может быть, он, когда вырастет, будет спрашивать себя, не скрылся ли его
отец, бросив семью, сам, по доброй воле. А может быть, это дочь, которая
вырастет, превратится в замужнюю женщину.
Она прижалась к нему теснее и поцеловала его в щеку, потом прильнула
губами к его руке.
- Я представлял себе, что моя дочь совсем забыла - да нет, просто не
знает, не подозревает о моем существовании. Я отсчитывал год за годом и
следил, как она подрастает. Видел ее замужем за человеком, который никогда
ничего не слышал обо мне. Я уже давно исчез из памяти живых, а для
следующего поколения я и вовсе не существовал.
- Папочка, дорогой, у меня просто сердце разрывается, что вы могли
представлять себе такой свою дочь, как будто я и есть эта дочь.
- Ты, Люси? Ты меня воскресила, только благодаря тебе я ожил и могу
спокойно предаваться воспоминаниям, которые встают передо мной в этот наш
последний вечер, когда я смотрю на луну и чувствую, что ты здесь рядом. О
чем я сейчас говорил?
- Она ничего о вас не знала. Не думала о вас.
- Да, да! Но бывали лунные ночи, когда эта печальная тишина действовала
на меня как-то иначе, и я словно погружался в какое-то забытье, которое
приходит на смену любому мучительному переживанию, - я представлял себе, как
она приходит в мою темницу и выводит меня на волю из этих стен. Я часто
видел ее, как живую, в лунном свете, так же, как сейчас вижу тебя; только я
никогда не держал ее в своих объятиях, она всегда стояла между моим
заделанным решеткой оконцем и дверью. Но, ты понимаешь, это была не та дочь,
о которой я сейчас говорил.
- Образ не тот? Виденье? Фантазия?
- Да, нечто совсем другое. Она стояла перед моим расстроенным зрением,
стояла, не двигаясь. Та, что жила в моем воображении, была моей плотью, моей
родной дочерью. Я не знаю, какая она была, знаю только, что она была похожа
на мать. И эта тоже напоминала ее - так же, как ты, - но это была не она. Ты
понимаешь меня, Люси? Нет, наверно? Я думаю, только тот, кто побывал в
одиночном заключении, может различать такие тонкости.
Он говорил спокойно, рассудительно, а у нее холод пробегал по спине,
оттого что он так углублялся в свои давние переживания, точно пытаясь
вскрыть каждое движение души.
- И вот, когда на меня находило такое забытье, я видел, как она вдруг
появляется в лунном свете и выводит меня отсюда и ведет к себе домой, где
она живет с мужем и где бережно хранится память о пропавшем отце. В комнате
ее висит мой портрет, она шепчет мое имя в своих молитвах. Она живет полной,
деятельной, полезной жизнью, но память о моей печальной судьбе присутствует
во всем.
- Я эта дочь, папа; конечно, не такая хорошая, но по тому, как я вас
люблю, это была я.
- И она показывала мне своих детей, - продолжал доктор, - она часто
говорила с ними обо мне, и они жалели меня. Когда они проходили мимо тюрьмы,
они старались держаться подальше от ее мрачных стен и, поглядывая вверх на
толстые прутья решеток, говорили шепотом. Но она не могла вернуть мне
свободу. Воображенье всегда рисовало мне, как она ведет меня к себе домой,
показывает все это и потом приводит обратно. Но я после этого обретал
способность плакать и, обливаясь слезами, падал на колени и благословлял ее.
- Это была я, папочка! О мой дорогой, мой любимый! Можете ли вы обещать
мне, что вы вот так же от всего сердца благословите меня завтра?
- Милая Люси, я вспоминаю сегодня эти прежние муки, потому что сегодня
я особенно сильно почувствовал и не нахожу слов выразить, как ты дорога мне
и как я благодарю бога за свое великое счастье. Никогда я и мечтать не мог о
таком счастье, какое узнал с тобой, ни о том, какое нас ждет в будущем.
Он обнял ее и с глубоким волнением благословил, смиренно благодаря небо
за то, что оно ниспослало ему такое утешение. Немного погодя они вернулись
домой.
На свадьбу никого не приглашали, кроме мистера Лорри, никаких подружек
невесты, кроме невзрачной мисс Просс. Молодым не надо было никуда
перебираться после свадьбы; на их счастье, оказалось возможным занять
комнаты в верхнем этаже, принадлежавшие ранее какому-то мифическому жильцу;
это было очень удобно, больше им ничего и не требовалось.
За ужином доктор Манетт был в приподнятом настроении. Они ужинали
втроем, третья была мисс Просс. Доктор пожалел, что Чарльза нет с ними; он
даже пытался было протестовать против этого заговора, устроенного из любви к
нему, и с чувством выпил за его здоровье.
Наконец пора было ложиться спать, он поцеловал Люси, пожелал ей
спокойной ночи, и они разошлись.
А ночью, часа в три, когда все уже спали, Люси опять сошла вниз и
тихонько проскользнула к нему в комнату; какая-то смутная тревога одолевала
ее.
Но все было спокойно, все на своем месте; он спал; седая голова
живописно выделялась на несмятой подушке, и руки спокойно лежали поверх
одеяла. Она поставила свечу подальше и загородила свет, на цыпочках подошла
к постели, нагнулась и поцеловала его, потом немножко постояла, вглядываясь
в его лицо.
Тяжкие муки заточенья оставили скорбные следы на этом красивом лице; но
он так владел собой, что даже и сейчас, когда он спал, следов этих почти не
было видно. Это было поистине замечательное лицо, - твердое, исполненное
решимости, свидетельствующей о скрытой непрестанной борьбе с незримым
противником, - таким она увидела его в ту ночь, и вряд ли среди бесчисленных
спящих можно было найти другое такое лицо.
Она осторожно положила руку ему на грудь, моля бога, чтобы ей было дано
на всю жизнь остаться его верным другом, чтобы он всегда находил в ней то,
что он заслужил своими страданиями и что она так жаждала дать ему своею
любовью. Тихонько убрав руку, она еще раз поцеловала его и ушла. Вскоре
взошло солнце, и тень от листвы платана, пронизанной солнечным светом, мягко
затрепетала на его лице, скользя по нему так же беззвучно, как беззвучно
шевелились ночью губы его дочери, когда она молилась за него.
^T ГЛАВА XVIII - Девять дней ^U
Настал день свадьбы, ясный, солнечный; все собрались в гостиной,
смежной с комнатой доктора, куда дверь была закрыта и где он разговаривал с
Чарльзом Дарнеем. Все были готовы и ждали их, чтобы ехать в церковь;
прелестная невеста, мистер Лорри и мисс Просс, для которой это счастливое
событие, после того как она постепенно примирилась с неизбежным, было бы
поистине райским праздником, если бы не тайное сожаление, что жених не ее
брат Соломон.
- Итак, милая Люси, - говорил мистер Лорри, который никак не мог
налюбоваться на невесту и ходил вокруг нее, разглядывая со всех сторон ее
красивый скромный наряд, - вот, значит, для чего я вез вас сюда через Ламанш
еще вот такой крошкой! Разве мог я тогда думать, что из этого выйдет. Знал
бы я, что я так облагодетельствую моего друга Чарльза!
- Вовсе вы не затем ее везли, - деловито одернула его мисс Просс. -
Откуда вам было знать? Глупости вы говорите!
- Вы так думаете, правда? Ну, а зачем же плакать? - ласково заметил
мистер Лорри.
- Я не плачу! - отрезала мисс Просс. - Это вы плачете.
- Я, милочка Просс? (Мистер Лорри теперь даже позволял себе иногда
такие фамильярности с мисс Просс.)
- Да вот только сейчас, я сама видела, да я и не удивляюсь. От такого
роскошного подарка, как все это серебро, которое вы им преподнесли, кто не
заплачет! Я вчера, как принесли от вас этот ящик, стала его перебирать, так
над каждой ложкой да вилкой слезами обливалась, чуть не ослепла.
- Мне, конечно, очень приятно это слышать, - отвечал мистер Лорри. -
Но, упаси боже! я совсем не хотел ослеплять кого-нибудь этими пустячками. И
знаете, это наводит на размышления, - я только теперь вижу, чего я,
оказывается, лишился. Ай-ай-ай! Только представить себе, что вот уже без
малого пятьдесят лет со мной рядом могла бы существовать миссис Лорри!
- Вот уж нет! - возмутилась мисс Просс.
- А вы полагаете, что на свете не могло бы быть миссис Лорри? -
поинтересовался мистер Лорри.
- Пфф! - фыркнула мисс Просс. - Вы уже с пеленок были старым
холостяком!
- Что ж, пожалуй, это и верно! - согласился мистер Лорри, с улыбкой
поправляя свой паричок.
- Такой уж вы уродились, таким вас скроили, прежде чем на вас пеленки
припасли, - продолжала мисс Просс.
- В таком случае со мной очень несправедливо поступили, - возразил
мистер Лорри, - прежде чем кроить, следовало бы посоветоваться со мной. Ну,
шутки в сторону! Вот что, дорогая Люси, - сказал он, ласково обнимая ее за
талию, - я слышу, они уже там двигаются в комнате, но пока их еще нет, мы с
мисс Просс, оба люди деловые, воспользуемся этим моментом, - наверно, вам не
терпится услышать от нас то, что мы сейчас скажем. Вы можете быть совершенно
спокойны, вы оставляете своего дорогого батюшку в любящих и заботливых
руках; о нем будут заботиться так же, как заботились вы. Эти две недели, что
вы будете в Уорвикшире, для меня даже контора Теллсона отойдет на задний
план (по сравнению с ним, конечно). А когда через две недели он приедет к
вам и вы втроем отправитесь путешествовать по Уэльсу, вы сами увидите его
живым и здоровым и в отличном расположении духа. Ну вот, я уже слышу чьи-то
шаги. Дайте я поцелую вас, моя дорогая девочка, и пока кто-то еще не
хватился своего сокровища, позвольте мне, старику, благословить вас по
старому обычаю.
Держа обеими руками хорошенькое личико, он слегка отстранил его от
себя, любуясь знакомым выражением, прятавшимся в чуть заметной морщинке
между бровей, а потом, обняв Люси, прильнул своим русым паричком к ее
золотым кудрям с такой бережной, трогательной нежностью, какую никто не
решился бы назвать старомодной, ибо она стара как мир.
Дверь спальни отворилась, и к ним вышел доктор Манетт с Чарльзом
Дарнеем. Доктор был мертвенно-бледен - он не был таким, когда уходил, - в
лице его сейчас не было ни кровинки. Но держался он, как всегда, спокойно, и
только зоркий глаз мистера Лорри по каким-то неуловимым признакам скорее
угадал, чем увидел следы прежнего отсутствующего выражения и ужаса, которые,
словно страшная тень, дохнувшая холодом, только что сбежали с этого лица.
Доктор взял Люси под руку и повел ее вниз по лестнице к коляске,
которую ради такого торжественного случая нанял мистер Лорри. Остальные
уселись в карету, и вскоре тут же рядом, в ближайшей церкви, где в этот час
никого не было и никто на них не глазел, Чарльз Дарней и Люси Манетт
сочетались счастливыми узами.
Когда они выходили из церкви, лица у всех светились улыбками, кой у
кого блестели слезы на глазах, а на руке у новобрачной ярко сверкал
бриллиантовый перстень, только что извлеченный из темной глубины одного из
обширных карманов мистера Лорри. Они вернулись домой и сели завтракать, и
все было очень хорошо, и, наконец, наступила минута прощанья; все вышли на
крыльцо, и в этот радостный солнечный день золотые локоны дочери снова
смешались с седыми волосами отца так же, как в тот день на чердаке
парижского предместья, когда они впервые коснулись седой головы бедного
башмачника.
Обоим было больно расставаться, хотя они расставались ненадолго. Но
отец ободрял дочь, и, наконец, мягко высвободившись из ее объятий, он сказал
Дарнею:
- Возьмите ее, Чарльз! Она ваша.
Дрожащая ручка высунулась, махая им из окна кареты, и вот она уже
скрылась из глаз.
В тупичок редко когда кто заглядывал, и сейчас не видно было ни
прохожих, ни любопытных, - гостей на свадьбу не звали, и после того как
проводили молодых, доктор, мистер Лорри и мисс Просс остались совсем одни.
Когда они вошли с крыльца в прохладную тень подъезда, мистеру Лорри
бросилась в глаза перемена, происшедшая с доктором, - его словно что-то
сразило, как если бы золотая рука исполина, торчавшая из стены над крыльцом,
обрушилась на него со страшной силой.
Конечно, ему стоило немалого труда побороть свои чувства, и сейчас,
когда необходимость в этом отпала, можно было ожидать, что он сдаст. Но
мистера Лорри поразил его блуждающий испуганный взгляд, а когда они
поднялись наверх и доктор, растерянно озираясь, схватился за голову и,
шатаясь, побрел к себе в комнату, мистеру Лорри невольно вспомнился хозяин
погребка Дефарж и ночное путешествие под звездным небом.
- Мне кажется, - шепнул он мисс Просс, проводив доктора тревожным
взглядом, - мне кажется, лучше сейчас и не пытаться разговаривать с ним, а
оставить его в покое. Мне надо еще зайти в контору, так я, пожалуй, пойду
сейчас и тут же вернусь. А потом мы все вместе поедем куда-нибудь за город,
пообедаем там, и, я думаю, все обойдется.
Но зайти в контору оказалось много легче, чем выйти оттуда. Мистер
Лорри задержался там на два часа. Возвратившись в Сохо, он сразу поднялся
наверх, ни о чем не спросив служанку, открывшую ему дверь, и направился
прямо в комнату доктора, но вдруг остановился как вкопанный, услышав глухой
стук сапожного молотка.
- Боже мой! Что такое? - в ужасе прошептал он.
Мисс Просс с перепуганным лицом стояла у него за спиной.
- О, что нам делать, что нам делать! - воскликнула она, ломая руки. -
Что я скажу моей птичке? Он не узнает меня, он шьет башмаки!
Мистер Лорри попытался, как мог, успокоить ее и вошел в комнату к
доктору. Низенькая скамеечка стояла под окном, на нее падал свет, как тогда,
когда он впервые увидел его на чердаке за работой; он сидел согнувшись и
усердно тачал.
- Доктор Манетт! Дорогой друг мой! Доктор Манетт!
Доктор поднял глаза и посмотрел на него как-то недоуменно и в то же
время с досадой - что вот опять к нему пристают - и снова согнулся над
работой.
Он был без камзола и без жилета, в расстегнутой на груди сорочке, как
тогда, когда он занимался сапожным ремеслом; и даже лицо у него было такое
же, как тогда, - бледное, осунувшееся, измученное.
Он работал с каким-то ожесточением, - точно он торопился, точно его
оторвали от работы и надо было наверстать упущенное.
Мистер Лорри взглянул на башмак у него в руке и увидел, что это тот же
прежний башмак старинного фасона. Он поднял второй башмак, лежавший тут же
около, и спросил, что это такое.
- Дамский башмак для молодой девушки, на прогулку ходить, - пробормотал
тот, не глядя. - Его уже давно надо было кончить. Положите его тут.
- Но, доктор Манетт! Посмотрите на меня! Он тупо и покорно поднял
глаза, не отрываясь от работы, - точь-в-точь как прежде.
- Вы узнаете меня, друг мой? Опомнитесь, прошу вас! Это совсем не
подходящее для вас занятие. Опомнитесь, дорогой друг!
Доктор молчал, и его нельзя было заставить заговорить. Он на секунду
поднимал взгляд, когда к нему обращались, но никакими просьбами, ни
убеждениями нельзя было добиться от него ни слова. Он работал, работал, не
отрываясь, молча, и все уговоры мистера Лорри отскакивали от него, как от
глухой стены, повисали в воздухе. И только то, как он иногда вдруг сам
украдкой поднимал глаза и оглядывался по сторонам, еще сулило какую-то
надежду и не позволяло мистеру Лорри отчаиваться.
В глазах его в эти минуты мелькало какое-то беспокойство, недоумение,
как будто он о чем-то смутно догадывался, силился что-то понять.
Мистер Лорри счел своим долгом прежде всего позаботиться о двух вещах:
во-первых, скрыть это от Люси, а затем принять меры, чтобы это не дошло ни
до кого из знакомых. Заручившись помощью мисс Просс, он немедленно оповестил
всех, что доктор нездоров и что ему в течение нескольких дней предписан
полный покой. Что же касается Люси, мисс Просс написала ей, что доктора
неожиданно вызвали к больному, и ему пришлось срочно выехать, и что он,
кажется, перед отъездом успел написать ей об этом несколько слов.
Приняв все эти меры предосторожности в надежде, что доктор скоро
поправится, мистер Лорри решил на будущее - как только доктор придет в себя,
посоветоваться с опытным врачом, с таким, который лучше всех других мог бы
разобраться в его болезни. А до тех пор оставить больного в покое и только
наблюдать за ним, но так, чтобы он ни в коем случае этого не замечал.
С этой целью мистер Лорри первый раз в жизни отпросился на несколько
дней из банка и, расположившись у окна в комнате доктора, приступил к своему
дежурству.
Он очень скоро убедился, что все попытки втянуть больного в разговор не
только ни к чему не приводят, но действуют на него раздражающе и угнетают
его. И он с первого же дня оставил эти попытки и решил просто сидеть с ним в
одной комнате, как бы заявляя своим постоянным присутствием молчаливый
протест против того помрачения, в которое впал бедный доктор или которое ему
угрожает. Итак, мистер Лорри сидел у окна, читал, писал и всеми доступными
ему способами старался показать, что он чувствует себя очень приятно и
непринужденно, - словом, что он здесь не взаперти, а на свободе.
Доктор Манетт ел и пил все, что ему давали, и в этот первый день
работал не разгибаясь, до тех пор, пока уже совсем стемнело и мистер Лорри
вот уже полчаса как закрыл книгу, потому что при всем желании не мог
разобрать ни строчки. Когда, наконец, он отложил свой молоток, потому что
уже совсем ничего не было видно, мистер Лорри поднялся и сказал:
- Не хотите ли пройтись?
Доктор, не поднимая головы, посмотрел куда-то вниз, сначала по одну
сторону от себя, потом по другую, потом, вскинув глаза, совсем как прежде,
повторил безжизненным голосом:
- Пройтись?
- Ну, да. Погулять. А почему бы и нет?
На это он ничего не ответил. Согнувшись на своей скамейке, он сидел в
темноте, подперев голову руками и облокотясь на колени, но мистеру Лорри,
наблюдавшему за ним, показалось, что он задумался и шепчет про себя: "А
почему бы и нет?" Мистер Лорри, человек деловой и проницательный, усмотрел в
этом нечто благоприятное и решил придерживаться своей тактики.
Ночью уговорились с мисс Просс дежурить по очереди и наблюдать за ним
из соседней комнаты. Больной долго шагал взад и вперед у себя в спальне, но
когда, наконец, лег в постель, сразу уснул. Проснулся он рано и тотчас же
уселся за работу.
Утром на второй день мистер Лорри поздоровался с ним как ни в чем не
бывало и заговорил о чем-то таком, о чем они часто беседовали последнее
время. Доктор не отвечал, хотя, по-видимому, слышал, что ему говорили, и
может быть, даже кое-что смутно доходило до него. Мистер Лорри, воспрянув
духом, предложил мисс Просс приходить со своей работой в комнату доктора;
она в течение дня несколько раз заглядывала к ним, и они спокойно
разговаривали о Люся и о ее отце, который сидел тут же, и оба старались
держать себя непринужденно и естественно, как будто ничего не случилось. Они
делали это не навязчиво и не слишком часто, чтобы не утомлять и не
раздражать его своими разговорами. И мистер Лорри, добрая душа, с чувством
облегчения замечал, что доктор все чаще поглядывает на них и как будто
начинает сознавать, что тут что-то одно с другим не вяжется.
А когда уже совсем стемнело, мистер Лорри, как и накануне, предложил:
- Дорогой доктор, не хотите ли пройтись?
И опять он повторил за ним: "Пройтись?"
- Ну, да. Пойдем погуляем. Почему бы и нет?
И на этот раз не получив никакого ответа, мистер Лорри сделал вид, что
уходит гулять, вышел из комнаты и вернулся через час. А тем временем доктор
пересел в кресло у окна и сидел там все это время, глядя на старый платан.
Но как только мистер Лорри вернулся, он сейчас же перебрался на свою скамью.
Медленно проходили дни, и надежды мистера Лорри угасали, опять у него
становилось тяжело на душе, и с каждым днем все тяжелее и тяжелее. Так
наступил и прошел третий день, четвертый, пятый. Пять, шесть, семь, восемь,
девять дней.
Все эти дни мистер Лорри жил в непрестанной тревоге и уже почти потерял
надежду.
Болезнь доктора по-прежнему держали в секрете, Люси ничего не
подозревала, была беззаботна и счастлива; а мистер Лорри с болью в душе
убеждался, что руки башмачника, который на первых порах не очень умело
орудовал своими инструментами, день ото дня становились все более искусными,
и никогда еще не замечал он за своим бедным другом такого рвения, никогда
его пальцы не двигались с таким проворством и ловкостью, как на исходе этого
девятого дня.
^T ГЛАВА XIX - Совет врача ^U
Измученный постоянной тревогой и длительным бденьем, мистер Лорри
заснул на своем дежурстве. Утром десятого дня он проснулся от яркого
солнечного света, хлынувшего в окна гостиной, где он уснул, должно быть, уже
поздно ночью, после того как долго сидел один в темноте.
Он протер глаза, встал, подошел к дверям спальни, и тут ему показалось,
что он, верно, еще не совсем проснулся: потому что, когда он заглянул в
дверь, он увидел не скамью башмачника с его инструментами - все это было
убрано и отставлено в сторону, - а самого доктора, который сидел у окна в
кресле и читал. Он был одет по-домашнему, в халате, и лицо его (мистер Лорри
видел его отлично), правда, все еще очень бледное, было совершенно спокойно,
вдумчиво и сосредоточенно.
Мистер Лорри, теперь уже убедившись, что не спит, все еще не верил
себе, у него даже мелькнуло подозрение, не привиделась ли ему во сне вся эта
история с башмачником, ведь вот же он, его друг, тут, перед глазами, такой
же, как всегда, в своем обычном виде, за своим обычным занятием; и где же
хоть какие-нибудь следы того ужасного превращения, которое их так напугало,
хотя бы признак того, что это действительно было? Но, конечно, такое
подозрение могло возникнуть только в первую секунду, пока он еще не совсем
очнулся. А доказательства того, что произошло, были налицо: как же он сам-то
очутился здесь, он, Джарвис Лорри, если для этого не было достаточно важной
причины? Как случилось, что он уснул одетый на диване в гостиной и вот
сейчас ранним утром стоит у дверей докторской спальни и задает себе все эти
вопросы.
Через несколько минут за его спиной выросла мисс Просс и возбужденно
зашептала ему на ухо. Если бы у него еще оставались какие-нибудь сомнения,
они моментально рассеялись бы от этого шепота. Но у мистера Лорри теперь уже
совершенно прояснилось в голове, и он больше не сомневался. Он посоветовал
не беспокоить доктора до завтрака, лучше они встретятся с ним за столом, как
ни в чем не бывало. Если они убедятся, что он в обычном хорошем состоянии,
мистер Лорри осторожно заведет разговор и попросит у него совета и
наставления, которые он, тревожась за него, давно хотел попросить.
Мисс Просс, положившись на мистера Лорри, пошла распорядиться насчет
завтрака, а мистер Лорри тщательно занялся своим туалетом. Времени у него
было достаточно, и в положенный час мистер Лорри явился к столу, как всегда
в безукоризненном воротничке и манжетах и как всегда щеголяя своими туго
обтянутыми икрами.
Доктору доложили, что завтрак подан, и он пришел и сел на свое обычное
место.
Насколько можно было судить по завязавшемуся разговору, в котором
мистер Лорри с присущей ему деликатностью избегал касаться кой-каких
вопросов, доктор пребывал в полной уверенности, что свадьба его дочери
состоялась накануне. Когда же мистер Лорри как бы невзначай упомянул, какой
сегодня день и число, он задумался, начал что-то высчитывать в уме и явно
смутился. Но, в общем, он был совершенно такой же, как прежде, и
разговаривал так спокойно и сдержанно, что мистер Лорри решил, не
откладывая, посоветоваться с ним насчет него самого.
Поэтому, как только кончился завтрак, и убрали со стола, и они остались
вдвоем с доктором, мистер Лорри завел с ним дружескую беседу:
- Дорогой Манетт, мне бы очень хотелось узнать ваше мнение - но так,
чтобы это осталось между нами, - по поводу одного весьма удивительного
случая, который меня чрезвычайно заинтересовал; возможно, он вам вовсе не
покажется таким удивительным, поскольку вы в этом разбираетесь лучше меня...
Доктор взглянул на свои руки, огрубевшие от работы, и явно смутился, но
продолжал внимательно слушать. Он уже не раз поглядывал сегодня на свои
руки.
- Доктор Манетт, - продолжал мистер Лорри, мягко беря его за локоть, -
случай этот произошел с очень близким и дорогим для меня другом. Я очень
прошу вас, подумайте и посоветуйте, что можно сделать, - я обращаюсь к вам и
ради него самого, а главное - ради его дочери, дочери, дорогой Манетт.
- Насколько я понимаю, речь идет о каком-то душевном заболевании? -
тихо спросил доктор.
- Да!
- Ну, расскажите, как это случилось. Расскажите обстоятельно, ничего не
пропускайте.
Убедившись, что они понимают друг друга, мистер Лорри продолжал:
- Дорогой Манетт, это заболевание было вызвано когда-то, очень давно,
сильным, длительным и тяжелым потрясением, потрясением всех чувств... ума...
сердца... ну, словом, как это у вас говорится... душевным потрясением.
Душевным. И вот, в таком душевном потрясении или затмении несчастный больной
пребывал очень долго, - как долго, этого никто не знает, потому что сам он
вряд ли может припомнить, когда это началось, а без него этого нельзя
установить. Затмение это у него прошло, - как, каким образом, он был не в
состоянии проследить - я сам слышал и был потрясен, когда он однажды
публично рассказывал об этом. Никаких следов заболевания не осталось,
никаких! Это человек высокого ума, серьезный ученый, неутомимый труженик
науки, очень выносливый физически, человек с обширными знаниями, которые он
неустанно пополняет. И вот - надо же такое несчастие! - недавно, - тут
мистер Лорри сделал паузу и глубоко вздохнул, - у него это повторилось,
правда в слабой форме.
- И как долго это продолжалось? - тихо спросил доктор.
- Девять суток.
- В чем же это проявилось? Не овладела ли им снова, - он опять взглянул
на свои руки, - какая-нибудь навязчивая идея, мания, которая была у него и
раньше во время болезни.
- Да, вот именно.
- А вам приходилось видеть его прежде, - доктор говорил сдержанно,
внятно, но все так же тихо, - когда он был одержим этой манией?
- Да, один раз видел.
- И что же, когда приступ повторился, он и во всем остальном вел себя
так же, как раньше, или не совсем так?
- Да, по-моему, так же.
- Вы говорили что-то о его дочери. Знает она об этом приступе?
- Нет. От нее скрыли, и я надеюсь, что она и не узнает. Знаю только я
да еще один человек, на которого можно положиться.
Доктор горячо пожал руку мистеру Лорри и прошептал:
- Вот это хорошо. Очень хорошо, что вы об этом подумали!
Мистер Лорри тоже крепко пожал ему руку, и оба некоторое время сидели
молча.
- Так вот, дорогой Манетт, - сердечно и задушевно промолвил, наконец,
мистер Лорри, - я ведь человек деловой, где мне разбираться в подобных
тонкостях. У меня и знаний таких нет, да и не моего это ума дело. Мне нужно,
чтобы меня кто-то наставил. И нет человека на свете, на которого я мог бы
положиться так, как на вас. Объясните мне, что это был за приступ, надо ли
опасаться, что он повторится? Нельзя ли это как-то предотвратить? Что делать
в случае, если он повторится? Отчего бывают такие приступы? Чем я могу
помочь моему другу? Я для него все на свете готов сделать, только бы знать,
как прийти ему на помощь. Сам я понятия не имею, как к этому приступиться.
Что я должен в таких случаях делать? Если вы, с вашими знаниями, с вашим
умом и опытом, наставите меня на верный путь, я могу ему чем-то помочь; а
без наставления, без совета ему от меня мало проку. Я вас очень прошу, не
откажите мне в вашем совете, помогите мне разобраться, научите меня, как в
таких случаях поступать.
Доктор Манетт сидел глубоко задумавшись и не сразу собрался ответить на
эту взволнованную речь. Мистер Лорри не торопил его.
- Я думаю, - вымолвил он, наконец, не без усилия, - что этот приступ,
который вы мне описали, не был, по всей вероятности, неожиданностью для
самого больного.
- По-вашему, он предвидел и страшился его? - отважился спросить мистер
Лорри.
- Да, очень страшился, - невольно передергиваясь, сказал доктор. - Вы
не можете себе представить, как ужасно угнетает больного такое предчувствие
и как трудно и даже почти невозможно для него заговорить с кем-нибудь о том,
что его угнетает!
- А не было бы для него облегчением, если бы он переломил себя и
поделился с кем-нибудь из близких тем, что его так тяготит?
- Да, пожалуй. Но, как я уже говорил вам, это для него почти
невозможно. И я даже думаю - бывают случаи, когда это совершенно невозможно.
- А скажите, - помолчав, спросил мистер Лорри, снова мягко и осторожно
дотрагиваясь до его руки, - чем, по-вашему, мог быть вызван такой приступ?
- Я думаю, что-то внезапно всколыхнуло в нем тяжелые воспоминания и
мысли, преследовавшие его еще в ту пору, когда у него только начиналась эта
болезнь. В связи с этим мог возникнуть целый ряд каких-то особенно гнетущих
ассоциаций. Возможно, он уже давно смутно подозревал и опасался, что эти
ассоциации могут возникнуть у него в связи с некиим чрезвычайным событием.
Быть может, он старался пересилить себя и как-то подготовиться к этому и
ничего из этого не вышло; возможно даже, что эти его тщетные попытки и
привели к тому, что он в конце концов надорвался и не выдержал.
- А помнит он, что с ним было во время приступа? - нерешительно спросил
мистер Лорри.
Доктор медленно обвел глазами комнату и, с к...
