Тибор Фишер. Идиотам просьба не беспокоиться
страница №7
...ь со своей девушкой. Он был оченьнеглупым мальчиком и не обольщался, что она будет ждать его из тюрьмы, пока
он выйдет повзрослевшим и поумневшим.
Они обсудили возможность освобождения под залог и другие вопросы. Но
обсуждать было, в сущности, нечего. Гаю хотелось хоть что-нибудь сделать для
Бодо, хотя бы немного его взбодрить; в Брикстоне Бодо будет явно не до
веселья. Он там свихнется от скуки. Виртуозный гитарист, дипломированный
специалист-астрофизик, который говорил и писал по-английски лучше всех, с
кем ему придется общаться в тюрьме (включая начальника).
Бодо много думал о будущем.
- Я вернусь в Аугсбург. Буду учить ребятишек играть на гитаре. Никаких
больше больших городов. Никаких приключений. Меня будут знать, как
"этого скучного мистера Беккера", и никто не поверит, что я
когда-то дурил в Лондоне. - Он жадно затянулся, как это делают все
заключенные. - Знаете, когда меня выпустят, может быть, к тому времени
травку легализуют. Может, я даже приму участие в какой-нибудь кампании за
ускорение легализации.
Они встали из-за стола и стали ждать надзирателя, который должен был
увести Бодо.
- Вчера ночью я смотрел на Луну, - сказал Бодо. - Ее хорошо видно из
окна моей камеры. Я смотрел на Луну и думал, что когда-нибудь там будут жить
люди, и там будут тюрьмы, потому что мерзавцы найдутся и на Луне. Там, где
есть люди, таи обязательно есть мерзавцы. Всегда. Вы осторожнее, Гай.
Никогда не знаешь, когда сам превратишься в мерзавца. Почаще смотритесь в
зеркало.
Гай приехал домой и решил принять ванну. Он запер дверь на оба замка и
положил на сиденье унитаза свой самый длинный кухонный нож (с замечательным
зазубренным лезвием). Вряд ли кто-нибудь станет к нему ломиться - и даже
наверняка не станет, - но в наше время ни в чем нельзя быть уверенным.
Он скучал без полиции.
Полицейские объявились в ту ночь, когда Гай позвонил в участок с
жалобой на соседа. По поводу шума. К четырем утра Гай обнаружил, что это
жутко раздражает - когда за стенкой грохочет музыка в стиле сальса.
Вообще-то он любил музыку, большинство музыкальных стилей, и он не имел
ничего против, чтобы люди развлекались, но сальса в четыре утра - это уже
перебор. Полицейские добились того же, чего и сам Гай, то есть вообще ничего
не добились. Либо сосед изначально решил никому не открывать, либо он просто
не слушал звонков и стука из-за грохота музыки.
Полицейские искренне посочувствовали Гаю, который решил, что как только
они уедут, он спустится вниз и проткнет все четыре шины на автомобиле
соседа. В плане ответной любезности за бессонную ночь. Офицер выглянул из
окна в гостиной.
- У вас тут хороший вид.
Вот так получилось, что в гостиной у Гая почти постоянно дежурил
кто-нибудь из полиции. Они вели наблюдение. Вообще-то Гай не особенно рвался
исполнить свой гражданский долг, но ему обещали энную сумму за причиненные
неудобства.
Объектом их наблюдения была парикмахерская во дворе. Кстати, Гаю это
заведение тоже казалось весьма подозрительным. Парикмахерская была закрыта
почти всегда, что считается не особенно прибыльным для подобного рода
бизнеса, причем жалюзи были задвинуты наглухо. Но даже когда она как бы
вроде работала, Гай ни разу не видел, чтобы там кто-то стригся. И тем не
менее на пятачке перед входом постоянно стояли до неприличия дорогие машины.
- Наркотики? - полюбопытствовал Гай.
- Наркотики нас уже не волнуют, - отозвался заместитель комиссара. -
Эти торгуют оружием.
Через неделю полиция съехала из квартиры Гая, весьма недовольная.
Недовольная, рассудил Гай, потому что им не удалось высмотреть ничего, что
можно было бы квалифицировать как преступную деятельность, и еще потому, что
пока они проводили какую-то важную операцию в "Белой лошади",
квартиру Гая обокрали. Стибрили все казенное полицейское оборудование. Лично
Гай не потерял ничего. Воры не позарились на его телевизор с видаком, так
что он даже слегка оскорбился. Техника была старая, но работала исправно.
Самое неприятное - грабители вышибли дверь. Гай потратил немало времени
и денег, чтобы врезать дополнительные замки. Замки устояли, но сама дверь
разлетелась в щепки, годные разве что на зубочистки.
Однако в целом кампания Гаю понравилась. Интересно было послушать
рассказы о всяких мерзостях и беззакониях.
Он посмотрел на себя в зеркало и остался доволен. Он собирался в
Хэмпстед, где, как он очень надеялся, можно будет отвлечься от повседневной
рутины.
По дороге к метро Гай наблюдал такую картину: очередной пьяный товарищ
(вариант армейского дембеля) водрузил пустую банку из-под
"Теннентса" на перила у входа в контору ламбертского жилищного
фонда, достал из штанов свой агрегат и принялся поливать стену здания тугой
жаркой струей, в то время как его подруга - тоже, должно быть, изрядно
поддавшая, - с обожанием смотрела на своего героя. Гай смертельно устал от
придурков, которые распределяют повсюду мусор и совершают естественные
отправления в местах, для этого явно не предназначенных, однако сама идея
обоссать ламбертский жилищный фонд пришлась ему по душе.
На входе в метро Гай прорвался сквозь кордон бесноватых проповедников
(в основном христианского толка, оснащенных портативными мегафонами, чтобы
перекричать конкурирующих мусульманских миссионеров, которых было
существенно меньше, но которые набирали силу) и политических агитаторов (в
основном коммунистов). Станция Брикстон была вся как будто пропитана духом
стремления к светлому будущему; здесь толпился народ, который желал изменить
твою жизнь - как правило, шумно и громогласно,- за твои деньги, и народ,
который желал изменить свою жизнь... за твои деньги.
В углу главного вестибюля кучковались пьяницы и бомжи. Они громко
заливисто ржали, давясь от смеха. Должно быть, услышали что-то смешное.
Король местных нищих общался с придворными.
Насколько было известно Гаю, на протяжении последних пяти лет король
приходил в метро, как на работу, каждый день с девяти до пяти (таким
замечательным графиком не мог бы похвастать ни один из работников станции
Брикстон лондонского метрополитена). И люди, которые лицезрели его каждый
день на протяжении пяти лет, по-прежнему ему подавали - может быть, из-за
его неприкрытой наглости. Говорят же, что наглость - второе счастье.
На самом деле бедный-несчастный король местных бомжей был не таким уж
несчастным и отнюдь не бездомным. Он жил в муниципальной квартире в двух
шагах от метро, в новом доме, который построили после известных событий
80-го года. У него было несколько комплектов одежды, вполне опрятной и даже
щегольской, и похоже, ему просто нравилось "работать" в метро. А
почему нет? На станции было тепло и сухо, тут же, на месте, можно было
купить горячие и прохладительные напитки и забежать перекусить в кафешку,
там был газетный киоск, фотобудка, чтобы сфотографироваться, и музыкальный
магазинчик, где всегда играла веселая ненапряжная музыка.
Король считал себя человеком умным и вел себя соответственно. Он не
клянчил "кому сколько не жалко". Он кричал в полный голос:
"Люди! Люди! Куда вы идете?" - с намеком на то, что он пытается
их поднять на более высокий уровень бытия.
Когда Гай прошел турникеты, он едва не налетел на черномазого парня в
темных очках и с наушниками в ушах, который методично шагал вверх по первым
ступеням эскалатора, идущего вниз (то есть, в итоге, на месте), держа в руке
банку с напитком. Гай пару секунд подождал: может быть, парень сойдет с
эскалатора или в конце концов сообразит, что здесь вообще-то спускаются
вниз. Но парень продолжал радостно вышагивать по опускающимся ступеням, как
будто он был не в общественном месте, а у себя дома, в домашнем тренажерном
зале - ложное восприятие действительности, обусловленное прогрессирующим
слабоумием, или, может быть, просто желание побесить людей, которым нужно
спуститься вниз, на платформу. Из общей вредности организма.
Гаю было плевать, какой дефект мозга отвечает за подобное
антисоциальное поведение. Хотя с этим парнем все было понятно. Если ты
живешь в Брикстоне, ты развиваешь в себе способность безошибочно различать
доставучих оригиналов и клинических психов, опасных для общества. В данном
случае показателем была банка с напитком. Оранжад. Все знают, что настоящие
буйные психи, склонные наносить окружающим ТТП (тяжкие телесные повреждения,
если вдруг кто не знает), пьют исключительно "Теннентс". Тем
более что парень был мелковат. Гай оттолкнул его, даже не извинившись.
Мимо Гая гордо проехал какой-то взлохмаченный австралиец - на перилах
соседнего эскалатора, который шел вверх.
Поезд ушел из-под носа. Дожидаясь следующего, Гай прислушался к своим
ощущениям. Он был зол и исполнен решимости. Его злило, что он уже несколько
месяцев только и думает, что о Викки, какая она привлекательная и вообще, -
но несмотря на настойчивые ухаживания, он по-прежнему ничего не добился.
У него в голове не укладывалось, как она могла встречаться с таким
ничтожеством, как этот Люк. И хотя Гай по праву гордился своими
достоинствами и считал себя неплохим любовником и вообще видным мужчиной,
будучи человеком неглупым, он понимал, что есть мужчины сильнее, богаче,
нежнее его. Мужчины, которые устроились в жизни лучше. Ему, разумеется, не
понравилось бы, если бы Викки закрутила роман с кем-то из них, но это хотя
бы можно было бы понять. Ему не раз хотелось сказать ей: "Ну ладно, я
тебе неинтересен, пусть, но позволь я хотя бы тебя познакомлю с кем-нибудь,
кто тебя достоин".
Гай был терпеливым. Он был готов ждать. Два-три отказа не заставят его
отступить. Он был готов быть с ней рядом безо всяких физических
поползновений - просто быть рядом и быть ей нужным. Формально вежливые
разговоры не охладят его пыл.
А потом Люк уехал в свой родной Ипсвич - вроде как на выходные - и не
вернулся. Но зато прислал Викки кусок свадебного торта в яркой коробке с
цветочками вместе с приглашением на свою свадьбу со старой школьной любовью
(каковую Викки считала давно забытой и переведенной в низшую лигу бывших
подруг, общение с которыми ограничивается открыткой на Рождество). На
приглашении была приписка: "Наверное, нам лучше какое-то время не
видеться".
Гая "убила" жестокость Люка. Или его чувство юмора. И то, и
другое вместе - это был бы уже перебор. Люк, инженер по звуку, относился ко
всякому звуку с таким безграничным уважением, что сам большей частью молчал.
А если он все-таки раскрывал рот, то ничего умного не говорил, лишний раз
подтверждая, что молчание не есть признак мудрости. Гай вновь и вновь рылся
в памяти, находя новые подтверждения своим впечатлениям о Люке, как о
человеке донельзя нужном и совершенно непримечательном. Он мог поднимать
всякие тяжести весом до одиннадцати стоунов [70 кг - Примеч. пер.], и это
была его единственная отличительная особенность. Хотя самое яркое
воспоминание о Люке - которое Гай не мог помнить, но зато хорошо себе
представлял, - это как Люк лыбится и похрюкивает, хватая Викки за задницу.
Викки узнала, что ее кинули матримониально, в понедельник. В среду об
этом узнал и Гай. Похвалив себя за усердие и старание, равно как и за
оперативность своей разведки, он тут же позвонил Викки, готовый
сочувствовать и утешать.
И каково же было его удивление, когда обнаружилось, что Викки не рвет
на себе волосы в безутешном горе, а собирается переезжать в Хэмпстед, где
будет следить за квартирой в отсутствие хозяев - шикарные-пятикомнатные
апартаменты (сауна, джакузи, маленький тренажерный зал, спутниковое
телевидение), - и что у нее есть какой-то шеф-повар из корейского ресторана,
с которым они гуляют по городу и о котором она рассказывала в выражениях,
употребляющихся обычно, когда женщина рассказывает о мужчине, которому очень
скоро будет позволено хватать ее за задницу.
Голос у Викки был радостный и веселый и стал замкнуто-мрачным только
тогда, когда Гай предложил повидаться. Она выдала тысячу причин, почему она
сейчас не может с ним встретиться, и только сегодня, неделю спустя, у нее
нашлось время на Гая. Викки собиралась пойти посидеть в пабе с двумя
какими-то подругами из Голландии и любезно разрешила Гаю к ним
присоединиться. Гаю понравилась эта идея, хотя его беспокоило то
обстоятельство, что он, похоже, влюблялся в Викки.
Гай нашел всех трех в пабе и отметил, что Викки поздоровалась с ним с
полным отсутствием интереса, каковое обычно является верным признаком
полного отсутствия интереса. Две голландские подруги тоже не слишком ему
обрадовались. Они вообще не обращали на него внимания. Не больше, чем на
остальных посетителей паба. Женщины, настроенные на небольшое любовное
приключение в отпуске, обычно изображают восторженное восхищение и ловят
каждое твое слово, даже если ты несешь полный бред.
Наблюдая за Викки, Гай пришел к выводу, что его пригласили сюда
"до кучи". Ей нужно было сводить голландских подруг в типично
английский паб, и она решила сразу убить двух зайцев и одного
невостребованного актера. Отстреляться за один вечер.
Гай купил всем по пиву в надежде, что дамы оценят его щедрость - просто
на всякий случай, - и они уселись за большой круглый стол, за которым уже
сидел пожилой выпивоха (вариант старого холостяка, бывшего коммивояжера на
покое). Он сидел с безмятежно отсутствующим видом, с перманентно неубывающей
полпинтой пива в пинтовой кружке, с самокруткой, на которой каким-то чудом
держался столбик пепла длиной почти во всю сигарету, с немытыми волосами
застарелого алкоголика и самодовольной улыбкой, которая говорила о том, что
он-то знает, что есть что.
Разговор шел почти без участия Гая, который, кстати, сидел ближе всех к
пьянице. По прошествии двух-трех минут пожилой выпивоха спросил у Гая, нет
ли у него, случайно, носового платка, при этом он произносил все слова
нарочито четко, как это делают пьяные люди, когда хотят показать, что они не
так уж и пьяны. Гай ответил, что нет, потому что платка действительно не
было. Тогда пьяница вклинился в разговор девушек и спросил про платок у них.
У них тоже не оказалось платка. Или они просто не захотели делиться с
ближним.
Через пару секунд пьяница снова спросил у Гая насчет носового платка,
на этот раз - более настойчиво и таким голосом, как будто он обвинял Гая в
том, что тот злобно "зажал" платок. Гай ответил с нажимом -
очень надеясь, что его твердый ответ все же пробьется сквозь пары алкоголя в
мозгах у пьянчуги, - что носового платка у него нет. Больше всего его
раздражало, что если этому дядьке так уж приспичило вытереть нос, он мог бы
сделать три шага до барной стойки или до туалета, где было полно туалетной
бумаги. Но он, похоже, решил доколебывать ближних, пока ему не дадут платок.
Теперь голландские подруги обсуждали с Викки (что, на скромный взгляд
Гая, было бестактно с их стороны), с кем из актеров они бы
"чего-нибудь поимели". Актеры, которых они называли, были ничуть
не талантливее Гая, но у них были существенные преимущества в виде широкой
известности и богатства. Интересно было бы посмотреть, как бы эти девицы
отнеслись к тем же актерам, не будь у них славы и денег. Скорее всего они бы
их и не заметили, как сейчас не замечали Гая. Это перечисление сексуальных
предпочтений его угнетало, поскольку не сулило ему ничего хорошего, ибо
девушки явно не воспринимали его как мужчину - такое печальное музыкальное
сопровождение к провальному вечеру, - и он видел, что они смотрят мимо него
с лицами, бледными, как у свидетелей дорожно-транспортного происшествия.
Он оглянулся через плечо. Причина, почему пожилой выпивоха так
настойчиво спрашивал про платок, теперь была очевидна. Из его правой ноздри
свисала сопля длиной около фута. Пьяница смачно высморкался, и сопля
растянулась еще больше, так и оставшись болтаться под носом.
Если ты живешь в Брикстоне, подобное зрелище не вызывает у тебя вообще
никаких эмоций, так что Гай даже не скривился. Да, для Хэмпстеда это
несколько неожиданно (какой смысл платить за жилье миллионы, если в
ближайшем баре сидит поддатый кретин, выставляющий на всеобщее обозрение
свои слизистые выделения?), но в Брикстоне это обычное дело. В Брикстоне эта
сопля полетела бы прямо в тебя. Пьяница с детской радостью наблюдал за тем,
как сопля раскачивается из стороны в сторону, словно маятник.
- Вам противно смотреть? - спросил он, хихикнув.
Гай прислушался к своим ощущениям. Совсем уж противно ему не было, но
раздражение росло. Он совсем не за этим ехал сюда через весь Лондон, и он
вовсе не собирался показывать этому алкашу, что тот еще больше испортил ему
настроение в этот во всех отношениях неудачный вечер. Он попытался не думать
об этом придурке и оглядел паб (отнюдь не набитый битком), но свободных
столиков не было.
Через пару минут, увидев, что девушки кривятся от отвращения, Гай опять
оглянулся на пьяницу и увидел, что тот снимает с носа соплю - двумя пальцами
- и отправляет ее на пол. Теперь ему стало намного легче, поскольку уже
можно было не беспокоиться о том, куда она упадет, сопля. Однако, когда Гай
тактически пылко высказывался в поддержку Виккиных рассуждений о
преимуществах объединенной Европы, он снова заметил ужас в ее глазах.
Проследив за ее взглядом, он поимел счастье лицезреть вторую по счету соплю,
выползшую на свет божий из носа пьяного дядечки. За сим последовала
очередная просьба насчет носового платка.
- Может, на улице посидим? - предложила Викки.
Они вышли на воздух и уселись за пластиковый столик. Был конец мая, но
на улице было холодно. Не так холодно, чтобы нельзя было сидеть на улице, но
все же достаточно холодно, чтобы сидеть на улице и получать от этого
удовольствие. Гай никак не мог уразуметь, почему они должны сидеть на улице
с риском замерзнуть и простудиться. На его скромный взгляд все это было
как-то уж слишком типично по-английски: кто-то причиняет тебе неудобство, и
ты делаешь все для того, чтобы ему было удобнее причинять тебе неудобство.
Все было не так. Мерзкие пьяницы существовали всегда, клинические
идиоты всегда входили в перечень "приятностей", получаемых от
поездок в городском транспорте, но когда Гай был подростком - он это помнил
прекрасно, - оные пьяницы и идиоты являлись, скорее, исключением. Если ты
видел такого на улице, ты приходил домой и рассказывал: "Я видел на
улице мерзкого пьяного" или "Сегодня в автобусе с нами ехал
настоящий придурок". А сейчас ему было странно, если хотя бы половина
пассажиров в автобусе или в вагоне метро вела себя цивилизованно. Хотя,
может быть, ему стоит попробовать переехать из Брикстона.
Задумчивость Гая была грубо прервана появлением алкаша с хроническим
насморком, который вывалился из дверей паба. Выход на "бис",
догадался Гай.
- Надеюсь, вы... хорошо проводите время, - бросил он им на ходу таким
тоном, что сразу же стало ясно, что он надеется как раз на обратное. Может
быть, он уже собирался домой, потому что сделал еще пару шагов, но
провокационное молчание со стороны Гая и девушек заставило его остановиться.
Он встал в непосредственной близости от их столика (но все-таки в некотором
отдалении, так чтобы кулак гарантированно не достал) и принялся незатейливо
материться. Они пытались не обращать на него внимания, но это не охладило
пыл алкаша, который продолжал крыть их по матушке в избитых, заезженных
выражениях, свидетельствующих о полном отсутствии воображения, но зато с
поразительной ненавистью.
И вот тут мы живем, подумал Гай. В умирающем городе. А как еще обозвать
то место, где ты целыми днями только и делаешь, что пытаешься вежливо
общаться со всякими идиотами при полном отсутствии всяких талантов, за
исключением одного: прожигать деньги честных налогоплательщиков, отчисляемые
на социальные нужды - покрытие судебных издержек и затраты на содержание
заключенных в государственных тюрьмах? Пробиваться сквозь строй грязных
нищих, потратить час на дорогу на другой конец города - и все для чего?!
Чтобы выяснить, насколько ты неинтересен трем симпатичным девушкам, а потом
еще сидеть на холоде и выслушивать, как тебя обкладывает матюгами какой-то
поддатый дядя, чьи секреции больше уже ни для кого не секрет?!
На лице одной из голландских подруг отразилось искреннее сочувствие -
типа как дяденьку можно понять, и ему нужна помощь. Гай не видел себя, но
мог с уверенностью предположить, что отражается у него на лице: что дяденьку
нужно долго пинать ногами, желательно - по голове и в идеале - до смерти. Он
едва себя сдерживал, чтобы не воплотить в жизнь эту заманчивую идею.
Проблема в том что сквернослов был старым, слабым и пьяным; Гай и вправду
мог бы его убить. И это бесило больше всего: что пьяница был защищен его
собственными понятиями о приличиях. Тем более что Гай в силу своей профессии
изучил Уголовный кодекс и знал, что бывает за физическое насилие и
человекоубийство, пусть даже и непредумышленное.
И потом, девушки не одобрили бы рукоприкладства. В этом смысле они
очень странно устроены, женщины. И не было никакого смысла реагировать на
оскорбления ответными матюгами - это только бы завело пьяницу еще больше.
- Есть люди просто отвратные, - продолжал пьяница. - Есть люди
просто... - Он добавил определение одного корня со словом из трех букв на
"х", которое чаще всего пишут на стенах и на заборах.
Они решили по-быстрому все допить и уйти. Интересно, подумал Гай, а
есть ли в мире такая страна, где для идиотов наподобие этого алкаша
предусмотрена смертная казнь, и можно ли будет туда эмигрировать. Однако,
когда они уже допивали пиво, пьяный дядя ушел.
Голландские подруги остановились у Викки, и Гай проводил женщин до
дома, чтобы оказать им посильную помощь в плане проигнорировать оскорбления,
если вдруг по дороге их снова обложат матом. Тем более что он решил не
отчаиваться до последнего. Он еще не исключал возможности, что по прибытии
домой девушки разом разденутся и попросят его сделать им, всем трем,
эротический массаж с ароматными маслами. Но, как это часто случается, этого
не случилось.
Гаю вызвали такси. Он уже не успевал на метро, так что пришлось
раскошелиться на машину, что, кстати, стоило очень недешево, поскольку ехать
ему было на другой конец города. Только Гай сел в машину, как таксист -
выходец из Ямайки - спросил у него, нельзя ли спросить у него совета.
Таксист рассказал, как у себя дома, на родной Ямайке, он познакомился с
девушкой, и они поженились; он привез ее в Лондон, но через неделю она от
него сбежала. "Ну я ее и того... депортировал". Все
замечательно. Но когда он опять ездил домой на Ямайку, они помирились, и
теперь он собирается снова забрать ее в Лондон. Он подумывает о том, что,
наверное, надо бы позвонить в Министерство внутренних дел.
Гай представлял себе, как будут счастливы в Министерстве внутренних
дел, когда этот дядечка им позвонит. Он представлял себе, как таксист
обращается за советом в "Джонса и Кейту"; как и большинство их
клиентов он мог бы претендовать на призовое место в международном конкурсе
по продвинутому слабоумию. Таксисту было где-то за тридцать, а жене
наверняка не было и двадцати. Во всяком случае, так рисовалось в воображении
Гаю: юная леди, которая, несомненно, стала мудрее и старше после своей
депортации и которая либо найдет с кем порезвиться, пока муж на работе, либо
сбежит уже окончательно, когда в следующий раз соберется сбегать.
И все же - может быть потому, что Гай сильно устал, - он не счел это
очередным проявлением вселенского идиотизма. Это была обыкновенная правда
жизни. То, как живут люди. И если не считать тарифов на пассажирские
авиаперевозки, какая, в сущности, разница, куда ехать - в Кингстон или
Хэмпстед?
- Попробуйте, - сказал Гай.
- Вот и я говорю, почему не попробовать.
Машина сломалась посередине Эйкр-лейн. Гай терпеливо подождал - на
случай, если таксисту хватит способностей ее оживить, - потом расплатился и
вышел, готовый последние десять минут пройти пешком.
- Удачи вам с вашей женой. - Он сам удивился тому, что сказал это
искренне. От души.
Он задрал голову к небу, но Луны в небе не было.
Лед в сердцах молодых гостей
Мы ждали на пограничном посту. Было темно и холодно. Не так чтобы очень
холодно для декабря, но все равно неприятно.
Мы прождали весь день. И не мы одни. На Нодьлок налетел ураган
журналистов; куда ни плюнь - повсюду в три слоя специальные корреспонденты,
жадные до кровавых зрелищ охотники за бедой.
Мы забрали последний "мерседес" в Будапеште. Когда я брал
его в начале недели в агентстве по прокату автомобилей, там все были безумно
счастливы, что у них взяли такую роскошную дуру, как "мерс". Я
спросил: "Можно на нем выезжать из Венгрии?" Мне ответили:
"Конечно", - и с лучезарной улыбкой вручили бланк на
дополнительную страховку. Им даже в голову не могло прийти, что среди
западных иностранцев найдутся больные на голову, которые по собственной воле
поедут в Румынию - тогда события в Тимишоаре вызывали лишь легкое
беспокойство. К концу недели они уже не давали машин никому, кто вызывал
подозрения в причастности к средствам массовой информации, или давали, но
требовали залога, который в пять раз превышал номинальную стоимость
автомобиля.
У компании есть свои преимущества. Мне не пришлось делать все самому.
Будь я один, я бы уже весь издергался, не забыл ли я чего важного; и мне бы
пришлось самому обхаживать угрюмых румынских пограничников, пытаясь
уговорить их открыть сезам. А так я сидел, задрав ноги, потягивал пиво и
размышлял о том, как бы вернее разбогатеть.
На соседней полосе, дверь в дверь с нами, стояла шикарная
"вольво" с тремя внештатными корреспондентами из Германии (то
есть это я так решил, что они внештатные, потому что они не выглядели
людьми, способными устроиться на нормальную работу), которые пытались
всучить румынскому пограничнику венгерский счет за гостиницу в полной
уверенности, что это анкета на визу. Я с наслаждением подслушивал их
разговор, тем более что они так ни до чего и не договорились. Репертуар
иностранных языков у наших немецких "коллег" не включал в себя
знание венгерского или румынского.
Они по-прежнему выдавали визы на границе, хотя никого не впускали. Был
вечер пятницы, до Рождества оставалось три дня, и впереди, под покровом
непроницаемой темноты, нас ждало нечто, что подходило под описание
революции. В шестидесяти километрах от границы была Тимишоара, город, где
правительственные войска расстреляли мирную демонстрацию в поддержку пастора
Ласло Тёкеша. Погибли десятки людей. Десятки, сотни, тысячи - никто не знал
наверняка. Никто не знал, что происходит в Тимишоаре. Никто не знал, где
сейчас Тёкеш и жив ли он вообще.
Золтан тихо сидел на заднем сиденье, как переводчик, которому в данный
момент нечего переводить; как бывший представитель венгерского национального
меньшинства в Румынии он знал, что это такое - молчать и не отсвечивать. Мы
слушали радио. Репортаж из Бухареста. О том, как все плохо у Чаушеску. Никто
не знал, где он сейчас и жив ли он вообще.
Шаболш носился туда-сюда в поисках фактов и слухов, как и пристало
всякому журналисту. На самом деле он был адвокатом, хотя и наглухо
безработным (в результате конфликтов с венгерскими властями), и в данное
время - моим шофером. Вообще-то, если мне нужен шофер, я обращаюсь к матерым
таксистам, которые довезут тебя куда угодно и по любой дороге.
Я свел знакомство с Шаболшом, поскольку он, в свою очередь, водил
знакомства с самыми что ни на есть колоритными личностями; он вечно
притаскивал мне каких-то чахоточных гомиков-проституток или смущенных цыган,
чтобы я с ними поговорил "за жизнь".
Однажды он вызвался подработать у меня шофером - его подруга была
беременна, и ему очень нужны были деньги. С тех пор, когда мне нужен
водитель, я всегда обращаюсь только к Шаболшу, потому что он обращается с
автомобилями с пугающей безжалостностью, которая совершенно ему не
свойственна при общении с людьми.
Багажник у нас был забит под завязку: одежда, еда, туалетные
принадлежности, карты, румынские разговорники, взятки-подарки и - что меня
беспокоило больше всего - всего одна запаска (я уже ездил по Румынии и знаю
по опыту, что лучше иметь с собой несколько запасных колес, но в
"Ависе" лишних не оказалось). Я предупредил Шаболша, что наша
поездка может затянуться на несколько дней, и он взял с собой пять пачек
сигарет и огромный термос с кофе. Я просто рыдаю от Шаболша - будапештский
интеллектуал как он есть.
Я уже начал надеяться, что мы простоим на границе всю ночь, после чего
благополучно поедем домой, но тут вдруг все двигатели завелись, и шлагбаум
подняли.
- Тимишоара? - спросил Шаболш.
- Тимишоара.
Что там, в ночи: затаившийся в темноте зверь под названием революция,
пожирающий все правила и рвущий порядок в клочки? Что нас ждет впереди?
Ликующие революционеры? Снайперы? Горячее угощение?
Румынские пограничники смотрели на нас с выражением: "вы, ребята,
совсем придурки". Мы переехали через границу четвертыми или пятыми,
чему я был несказанно рад. Пока мы ехали в темноте, ориентируясь только на
габаритки машин впереди, я почти ожидал, что какая-то из этих машин сейчас
бабахнет, нарвавшись на мину, - издержки богатого воображения.
Дорогу освещал только свет фар. Было видно, что ничего не видно. У нас
была карта, но мы понятия не имели, чего ждать от этой дороги. Я уже начал
жалеть, что все это затеял. В голове постоянно вертелось, что на территории
Румынии, по неофициальным данным, сотни тысяч - если не миллионов -
"Калашниковых" (диктатура не скупится на вооружение); что в
каждом "Калашникове" - магазин на тридцать патронов, и что
достаточно одной пули - и это не важно, что она будет случайной,
непреднамеренной и беззлобной, и предназначенной вовсе не мне, а кому-то
другому, - чтобы оборвать мое существование на этой земле. И никакой
"мерседес" меня не спасет.
Впереди показались фигуры, преграждающие дорогу. Если бы за рулем был
я, я бы, наверное, тут же и остановился. Люди со всех сторон обступают
машину и стучат нам в бока. Ощущение не из приятных... но это они так
радуются. И я понимаю, что такое революция: это когда все выходят на улицы,
даже те, кто живет в маленькой деревеньке в пяти минутах пешком от
венгерской границы, это почти Рождество, это когда непроглядная тьма и
горячечное возбуждение, плещущее через край, растворяется в ночи.
Продравшись через ликующую толпу, мы направляемся в Арад, первый
большой город перед Тимишоарой. Когда мы въезжаем в город, я малость
приободряюсь - мы уже двадцать минут едем по стране, и никто не попытался
меня застрелить. Арад был тусклым и тихим, как всякий маленький
провинциальный город в позднее время суток. Несколько пешеходов, несколько
машин, кое-где светятся окна и вывески - но ничего выдающегося, ничего, что
стоило бы запомнить. Эта скучная тишина, с одной стороны, вселяет
уверенность, но с другой - вызывает разочарование. Я буду жить, но мне не о
чем будет рассказывать.
Как и положено туристам, мы запутались в улицах с односторонним
движением. На четвертом круге по городу мы все же решаем спросить дорогу.
Первой нам встречается женщина с огромными сумками, набитыми едой. Она
вызывается показать нам дорогу, поскольку ей тоже нужно в Тимишоару. Дама
попалась болтливая, и Золтан переводит ее монологи; она живет в пригороде
Тимишоары и понятия не имеет о том, что происходит в городе, она просто
приехала в Арад к родственникам за продуктами. Мы высаживаем ее на подъездах
к Тимишоаре, и я замечаю, что настроение изменилось. То ли из-за того, что
унылые пригороды Тимишоары навевали смутную тоску и тревогу, то ли из-за
зловещей давящей атмосферы - не знаю. Но мы все почувствовали, что привычная
повседневность закончилась.
Высокая женщина в длинном плаще и двое мужчин стоят на дороге; первый
из многих кордонов, которые нам предстоит пройти. Они без оружия. Спасет ли
плащ от того, у кого с собой есть пистолет или автомат и кто вовсе не
заинтересован, чтобы его остановили? И тем не менее каждый трудоспособный
гражданин Румынии стремится завладеть участком какой-нибудь улицы или дороги
и установить там свой личный контрольно-пропускной пункт, безотносительно от
его полезности и невзирая на то, что происходит в стране.
Нас пропустили почти без вопросов, но пока мы добрались до центра
города, нам пришлось несколько раз прибегать к помощи Золтана. В центре все
было тихо и мирно, хотя повсюду валялись осколки стекла, и имел место быть
один перевернутый автобус. Людей на улицах было немало. Они держались
настороже, но не выказывали никаких признаков возбуждения.
В этом действительно что-то есть, когда ты говоришь: "Отведите
меня к вашему командиру". После недолгих переговоров нас с Золтаном
направили в Оперный театр, где, как нам сказали, располагалась штаб-квартира
революционного комитета. Сам театр мы нашли без труда, но зато долго бродили
внутри: вверх-вниз, из коридора в коридор. Наконец, нас проводили в большую
комнату, где... восемь мужиков смотрели телевизор.
Существует такой журналистский штамп: "сердце революционных
событий". Так вот, это самое "сердце" я представлял себе
по-другому. Один мужик был на балконе и общался с народом на площади -
какового народа имелось в наличии человек пять или шесть. Но это была просто
дружеская болтовня, а не пламенное воззвание.
Мы с Золтаном походили по комнате, пытаясь понять, кто тут главный. С
чего начать интервью у революции? В углу, в гордом одиночестве, сидел
человек возбужденного вида. Я предложил ему пачку "Кента", чтобы
вызвать на разговор. "Кент" в Румынии - это не сигареты, а
твердая валюта. Было дело, когда я посредством одной пачки
"Кента" открыл закрытый ресторан в Бухаресте. Пачки
циркулировали по стране, никто их не открывал и не курил, а за три пачки,
как мне говорили, можно было получить медицинский диплом.
Я был уверен, что прикоснулся к революции в чистом виде, когда мужик
отказался брать пачку, но потом все-таки взял, мучимый острой никотиновой
недостаточностью, открыл ее, достал одну сигарету и жадно закурил. Открытую
пачку он приглашающе положил на стол, так чтобы все, кто хотел, угощались.
Курильщик объяснил мне, что в Тимишоаре революция победила, но он
понятия не имеет, что происходит в других городах. Никто не знает, на что
способна Секуритате. Никто не знает точного числа жертв, но счет идет на
тысячи.
Мы пытались поговорить и с остальными, но не услышали ничего нового.
Никто ничего не знал, никто ни за что не отвечал. Никто не знал, что
происходит. Никто не участвовал в боях, и вот еще любопытная деталь -
никакого оружия в Опере не было.
Так и должно было быть, или просто я разговаривал не с теми людьми? Я
очень надеялся, что никто из других журналистов, проникших в святая святых,
не набрел на того, кто хоть что-нибудь знает или хоть что-нибудь видел. Это
было как в детстве, когда тебе кажется, что у других ребятишек игрушки
лучше.
В комнату ворвался какой-то худосочный студент в шапочке с кисточкой и
объявил по-английски, наверное, из уважения к представителям иностранной
прессы:
- Сюда летят вертолеты. Сюда летят вертолеты. Мы все умрем.
Никто не обратил на него внимания. Если бы присутствующие начали с
криком выпрыгивать из окон, я бы последовал их примеру. Но поскольку все
были спокойны, я тоже решил не дергаться. Я с задумчивым видом изучал стены
и пытался представить, что будут делать местные повстанцы, если их атакуют
пулеметами или ракетами.
Я пришел к выводу, что мне больше нет необходимости торчать в Опере.
Звезды на небе были обнадеживающе безмятежны и не тронуты вертолетами.
Вернувшись к машине, мы обнаружили, что Шаболш там не скучает - он
собрал небольшую компанию и активно общался.
- Поехали, - сказал я.
- Они могут нам показать, где трупы, - ответил Шаболш. Румыны с
готовностью закивали. Когда все начиналось, здесь, в Тимишоаре, расстреляли
безоружных демонстрантов - непременная составляющая революции. Шаболш
объяснил, что помимо того, что никто не знает точного количества жертв,
никто не знал, что стало с телами. Были организованы поиски, и обнаружилась
братская могила.
Мне совсем не хотелось смотреть на трупы, но мне хотелось узнать, смогу
ли я это выдержать. И мне нужно было писать репортаж - хоть что-нибудь, что
пусть отдаленно, но все-таки напоминало новости. Мы раздали еду,
припрятанную в багажнике, и один из местных сел к нам в машину, чтобы
показать дорогу к разрытой могиле.
- Приезжайте еще, - сказала нам на прощание одна из женщин, которой мы
отдали шоколад.
Убитых людей похоронили в месте, подходящем и в то же время слишком
очевидным, чтобы кому-то пришло в голову искать именно там - на городском
кладбище, которое, однако, было больше похоже на развороченную строительную
площадку, чем на кладбище. Мне вдруг пришло в голову, что я никогда раньше
не имел дела с покойниками. Я совершенно не знал, как себя вести, и
надеялся, что не сделаю ничего неподобающего.
Наш провожатый повел нас с Золтаном через пустырь подмерзшей грязи, но
тут Золтан остановился.
- Для меня это слишком, - заявил он. - Я подожду в машине.
Я не стал возражать, потому что, когда мы с ним договаривались о
поездке, он подряжался шофером, и инспекция трупов не входила в круг его
обязанностей; и еще потому, что по сравнению с Золтаном, которому не хватило
духу идти дальше, я себя чувствовал жутко крутым. Мы прошли еще несколько
ярдов. Еще прежде, чем мы их увидели, мы почувствовали их запах. Здесь почти
не было фонарей, и меня это полностью устраивало. На краю ямы лежали
выкопанные тела. Их было штук десять - двенадцать. Почти все - голые и
испачканные в земле. Первое, что я подумал, глядя на них: что я никогда бы
не взялся выкапывать их из могилы. Ни за какие деньги.
Особенно мне врезалось в память тело дородной женщины средних лет, на
животе у которой лежал мертвый ребенок. Совсем-совсем маленький. О чем тут
было говорить?! Поэтому мы и молчали. Сложно представить, что может быть
что-то хуже, чем эти мертвые люди, сваленные в кучу в мерзлой земле в
двойной заброшенности (покинутые и недосягаемые) и двойной темноте
(невидящие во мраке). Сложно представить себе более сильный наглядный пример
к уроку по теме: Тепло - это все.
Мне было хорошо видно. Наверное, надо было что-то сказать, но я
подумал, что и с журналистской, и с моральной точки зрения самое лучшее -
это молчать. Вернувшись к машине, я заметил у входа на кладбище того
худосочного паренька, который принес известие о вертолетах. Теперь он
кричал:
- Секуритате уже на подходе. Секуритате уже на подходе. Мы все умрем.
Мы едем обратно в Венгрию; мне надо писать репортаж. Я все еще чувствую
запах от тел у разрытой могилы. Я прижимаю к носу пакет с кофе, чтобы его
крепкий аромат отбил запах смерти.
У самой границы у нас спускается колесо. Мы ставим запаску, параллельно
слушая радио. По радио говорят, что агенты Секуритате под видом мирных
автостопщиков стоят на дорогах и тайком подкладывают взрывчатку в машины
журналистов. Из Арада в прямом эфире передают репортаж одного журналиста,
который прячется под каким-то там радиатором и рассказывает о том, как
Секуритате расстреливает город.
Я никак не пойму, почему ад принято изображать в языках ревущего
пламени, и чтобы орды ревущих грешников громоздились друг на друга, и чтобы
чумазые черти обязательно томили их на сковородках, тыча вилами в бока, или
жарили на вертелах. Если бы можно было выбирать, я бы распорядился, чтобы
меня похоронили на солнце, в компании приятных людей, потому что - я вас
уверяю, - если ад действительно существует, то там очень холодно и одиноко.
Книжный червь
Он открыл дверь с надписью: ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Взглянул на
доску объявлений - нет ли чего нового. Ничего нового не было.
Предупреждения о магазинных ворах отличались лаконичными резкими
характеристиками: вонючий, ирландец, крадет атласы. Или: очки в роговой
оправе, длинное пальто, бутерброды, интересуется садоводством. Статистика по
продажам. Вакансии в филиалах. Он открыл буфет, где - он уже знал - есть
кофе, и включил электрический чайник. Пересчитал мелочь в стеклянной банке,
где оставляли денежку за кофе: две монетки по десять центов и один пятачок.
У него было одно очень полезное умение: не заморачиваться насчет кофе.
Он понятия не имел, какие бывают сорта и какие сорта лучше, какие - хуже. Он
не терял ни секунды, размышляя о том, как готовить кофе: сколько класть
ложек, сколько лить воды, сколько молока, сколько сахара. Кофе - это такая
вещь, которая для многих становится культом. Но не для него.
Он просмотрел новые книги, потом попробовал позвонить в пару мест. Но
никуда не дозвонился.
Так что он отпил кофе и порадовался удобному креслу.
Мне хорошо, сказал он себе. Хотя, на самом деле, нет. Не хорошо...
лучше, чем хорошо... замечательно. И спокойно. Он потратил пятнадцать минут
на размышления о днях рождения - что это не такое уж и значительное событие.
Потом он подумал, что, может быть, он ошибается, и думал об этом еще минут
пять. Потом еще полчаса ушло на раздумья, что сидеть в одиночестве в свой
день рождения в офисе книжного магазина с двумя бананами и половиной буханки
черствого хлеба на ужин - хотя он сам был вполне доволен, - кому-то может
показаться кошмарным, и волнует ли его, если другие сочтут его
бедным-несчастным? Волнует ли его, что подумают о нем люди? И должно ли это
его волновать? В конце концов он устал об этом думать.
Ему очень нравилось в этой комнате. Приятная, уютная атмосфера. Жалко,
что он здесь не работает, но как бы там ни было, пора приниматься за дело.
На следующее утро он выбрался, никем не замеченный, из отдела
"Естественная история", вышел на улицу и пошел в Управление
порта.
Он переходил через какую-то тихую улочку, когда к нему подошел тощий
высокий черный.
- У меня кое-что есть для вас.
Он ничего не ответил и пошел себе дальше с решительным видом
"ничего не вижу, ничего не слышу", типичным для жителей всех
больших городов. Про себя он подумал, что, наверное, у него все-таки не
получается выглядеть бедным, безумным и опасным в той мере, чтобы с ходу
отбивать желание общаться. Насчет безумным и бедным все было нормально, но у
него патологически не получалось выглядеть опасным. Однако он остановился,
когда тощий черный предложил ему слона.
Он даже не поленился дойти до трейлера, и действительно - это был
определенно индийский слон. Еще очень маленький слон, достаточно молодой,
чтобы поместиться в трейлер для перевозки лошадей, и достаточно взрослый,
чтобы выглядеть раздраженным, явно не в духе и явно уставшим от этих
слоновых игр. Покачав головой, он отправился восвояси.
- Вам просто необходим этот слон, - не сдавался настырный
слоноторговец. Это было сказано с таким пылом, что ему на мгновение
показалось, что ему действительно нужен слон, причем именно этот конкретный
слон. Но это странное ощущение исчезло так же стремительно, как и возникло.
Вот так всегда и бывает: тебя убеждают, что тебе что-то нужно или тебе
что-то нравится, и ты вроде бы убеждаешься, а потом понимаешь, что не
нравится и не нужно.
- Всего-то сто долларов. Большего я не прошу.
Заманчивое предложение. Слишком заманчивое, чтобы его упустить. Но ему
не нужен был слон, тем более какой-то сомнительный слон. Это он уже понял за
свои тридцать три года. Он предпочитал отрицательную характеристику: он -
тот, кому слон не нужен. Продавец, уже по определению, был лицом более
заинтересованным, поскольку ему нужно было продать слона (занятие почти
безнадежное, надо заметить). И самое главное, у него не было места, чтобы
держать слона, поскольку не было места, чтобы держать себя самого. Но, может
быть, это был величайший дар - умение дать себя уговорить в категорической
настоятельности покупки и все-таки ничего не купить.
Он подошел к своему шкафчику, нашел свою футболку с "Книжным
червем" и переоделся.
Она ему больше не нравилась, эта футболка. Теперь она его смущала.
"Книжный червь" - большими жирными буквами наверху, две первые
строчки из "Илиады" - посередине, и "Бойтесь меня" -
внизу. Такие футболки ты делаешь на заказ, когда ты молод и агрессивен. Та
женщина, которая попыталась прочесть ему лекцию на тему как одеваться, хотя
он демонстративно читал две книги одновременно и явно давал понять, что не
расположен к беседе, пришла в ужас, когда обнаружилось - он сам ей сказал
после настырных расспросов, - что этой футболке уже лет двенадцать. Она
действительно пришла в ужас, та женщина. Но он все равно не выбрасыват эту
футболку, поскольку вообще никогда ничего не выбрасывал, и, как и
большинство ненужных и нелюбимых предметов одежды, она была неразрушима.
Сейчас у него был выбор: пойти в отель "Парамаунт" за
углом, чтобы умыться в сортире над раковиной, или пойти к Сильвану и
помыться уже нормально. Ему очень хотелось в душ, но у них с Сильваном была
договоренность, что он может мыться в хозяйской ванне, но обязуется мыть за
это посуду и вытирать пыль. У Сильвана было много книг, и вытирать с них
пыль было достаточно геморройно, а поскольку он уже прочитал их все, его
интерес к содержанию их в чистоте и беспылии иссяк.
Он вошел в "Парамаунт" и направился прямиком в мужской
туалет. Там он разделся до пояса, ополоснулся над раковиной, вытерся
бумажными полотенцами и понял, что не чувствует должного усердия в плане
почувствовать себя ущемленным. Он заходил сюда регулярно, но его ни разу не
погнали. Сам того не желая, он исхитрился изобразить своего бедного и
сумасшедшего как причуду богатого иностранца.
Потом был кубинский ресторан и дежурное блюдо. Он всегда заказывал
дежурное блюдо; это избавляло его от обязанности изучать меню, а официанта -
от обязанности впаривать ему это самое дежурное блюдо. Сейчас он работал с
1884 годом и в ожидании заказа достал свою "Замечательную историю сэра
Томаса Барта", замечательную только тем, что она была донельзя
скучной, и "Историю Карла Странного", которая не была странной,
а была - опять же - скучной.
Курица в чесночном соусе с рисом и черной фасолью прибыла всего через
три страницы. Отрезав первый кусок, он задумался о том, жив ли еще отец.
Говорят, что мужчина становится настоящим мужчиной только тогда, когда
умирает его отец. И как, интересно, это происходит: в один прекрасный день
ты вдруг ощущаешь в себе немереную силу, пришедшую из ниоткуда, и понимаешь,
что вот - свершилось? Тем более что это будет единственный способ хоть
что-то узнать об отце.
Потом он задумался, сколько раз он об этом задумывался. Один раз в день
каждый день на протяжении десяти лет? Два раза в день каждый день? Три раза
каждые два дня? И сколько времени он потратил на эти мысли? По пять минут
зараз? По десять минут зараз? Сколько времени тратится на одни и те же
мысли... Люди жалуются на то, что им приходится делать одно и то же, изо дня
в день кушать одно и то же, носить одну и ту же одежду, но думать об одном и
том же они считают вполне нормальным. Он подумал, что это еще одна мысль,
которая приходит к нему почти так же часто, как и предыдущая.
За столиком напротив мужчина с газетой и в шляпе с загнутыми кверху
полями громко ругался по поводу дежурного блюда.
Вот за что ему надо поблагодарить отца, если уж ни за что другое: он
мог есть все, что можно есть в принципе. И вовсе не потому, что отец
патологически не умел готовить; просто, когда мама их бросила, их домашняя
пища стала совершенно безвкусной и поразительно однообразной: сосиски,
готовые пудинги, свиные отбивные-полуфабрикаты. Другие продукты случались у
них на столе крайне редко. Интересно, а сколько раз он задумывался об этом?
Каждый раз, когда видел, как кто-то ругает еду в ресторанах или оставляет
порцию недоеденной. Он давно научился, что время приема пищи - это время,
которое нужно "собраться и пережить".
Он пришел к выводу, что у каждого есть врожденный иммунитет к своим
собственным мыслям, и поэтому практически невозможно наскучить себе самому.
Если бы вам пришлось сидеть рядом с кем-то, кто постоянно твердит:
"вот за что мне надо поблагодарить отца, если уж ни за что
другое" или "время приема пищи - это время, которое нужно
"собраться и пережить", - вы бы свихнулись в течение двух дней.
Наверное, это и есть зрелость: когда тебе перестают читать наставления, и ты
начинаешь просто ходить по кругу, увязая в каждодневной рутине, значит, ты
окончательно повзрослел.
И тем не менее он с удовольствием скушал рисовый пудинг с корицей и
выпил кофе: иногда можно дать себе волю и ни в чем себя не ограничивать. Он
тщательно избегал думать последнюю мысль из "мысленабора о папе"
- самое грустное даже не то, что они ненавидят друг друга, а то, что помимо
ненависти, между ними больше ничего нет. Он старался быть адекватным сыном,
и ему очень хотелось, чтобы и папа хоть чуточку постарался... или хотя бы
притворился, что старается. Лишь по прошествии лет он начал частично
понимать отца. Он даже помнил день, когда это случилось - однажды, в поезде,
он увидел своего бывшего одноклассника. Они не виделись пять лет, но он даже
не под...
