Арчибалд Кронин. Путь Шеннона
страница №3
...бо с честью выйти вкритическую минуту из положения было - увы! - выше моих возможностей.
Войдя в лабораторию, я увидел, что все в сборе, и побледнел.
Все смотрели на меня. Я прошел к своему столу, вытащил ящики и принялся
вынимать из них бумаги и книги. Тут профессор Ашер подошел ко мне.
- Очищаете место для новых занятий, Шеннон? - мимоходом спросил он,
словно я уже покорился ему. - Когда вы освободитесь, я хотел бы обсудить с
вами план нашей работы.
Я перевел дух и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, произнес:
- Я не могу взяться за эту работу. Сегодня утром я ухожу с кафедры.
Мертвая тишина. Я, конечно, произвел сенсацию, но это не доставило мне
удовлетворения. В глазах у меня защипало. Ашер сердито нахмурился. Я
увидел, что он не ожидал этого.
- А вы понимаете, какие могут быть последствия, если вы уйдете без
предварительного оповещения?
- Я учел это.
- Ректорат, несомненно, поставит против вашей фамилии черный крест. И
вы никогда больше не сможете поступить на кафедру.
- Ничего не поделаешь: придется пойти на это.
Почему я так мямлил? Ведь я же хотел держаться спокойно и холодно, это
было тем более нужно сейчас, когда досада и удивление сменились на его
лице выражением открытой неприязни.
- Прекрасно, Шеннон, - строго сказал он. - Вы поступаете необычайно
глупо. Но раз вы упорствуете, я не могу помешать вам сделать глупость. Я
просто умываю руки, и все. В том, что произойдет, виноваты будете вы и
только вы.
Он пожал плечами и направился в свой кабинет, предоставив мне
заканчивать сборы. Сложив все в пачку, я обеими руками взял ее и окинул
взглядом лабораторию. Ломекс сидел и с обычной полуулыбочкой рассматривал
свои ногти, а Смит, повернувшись ко мне спиной, с наигранным безразличием
возился у клеток. Только Спенс выказал мне сочувствие - когда я проходил
мимо его стола, он тихо сказал:
- Если я могу быть вам полезен, дайте мне знать.
По крайней мере хоть кого-то взволновал мой уход. Я кивнул Спенсу и с
высоко поднятой головой направился к выходу, но, проходя в дверь с
качающимися створками, не удержал своей ноши: несмотря на все мои усилия,
книги выскочили у меня из рук и рассыпались по всему коридору. Здесь было
темно, так что мне пришлось встать на колени и ощупью собирать свои
пожитки.
На улице холодный воздух ударил в мое разгоряченное лицо, и я вдруг
растерялся: как-то странно было среди бела дня возвращаться домой; это
чувство еще более усилилось, когда я чуть не упал, споткнувшись о ведро с
мыльной водой в темной прихожей "Ротсея". Дом казался каким-то чужим, а
воздух в нем - еще более спертым, чем всегда.
Я поднялся наверх, по привычке вымыл руки и, сев за стол, уставился на
грязные обои. Что теперь делать? Но, прежде чем я успел ответить на этот
вопрос, дверь растворилась, и мисс Эйли, в старом халате и стоптанных
домашних туфлях, держа в руках швабру и совочек для мусора, вошла в
комнату. Увидев меня, она слегка вздрогнула от неожиданности.
- Роб? Что случилось? Вы не заболели?
Я покачал головой; она добрым, встревоженным взглядом смотрела на меня.
- Тогда почему же вы не в университете?
Я с минуту помедлил, потом выпалил всю правду:
- Я ушел оттуда, мисс Эйли.
Она не стала меня расспрашивать, только молча долго глядела на меня, и
выражение лица у нее было такое хорошее, почти нежное. Сдунув прядку
волос, падавшую ей на глаза, которые когда-то были голубыми, она сказала:
- Только не надо из-за этого огорчаться, Роб. Найдете себе другую
работу.
Она помолчала, потом, словно желая отвлечь меня от мыслей о моем
несчастье, добавила:
- Беда никогда не приходит одна. Сегодня утром от нас уехала мисс Лоу.
Совершенно неожиданно. Такая милая девушка... Она решила вернуться домой и
там готовиться к экзаменам.
Опустив голову, я молча выслушал это сообщение, однако под простодушным
взглядом мисс Эйли виновато покраснел.
- Тэ-тэ-тэ, - заявила она. - Это уж совсем никуда не годится.
И, не вдаваясь в пояснения, она вышла из комнаты; вскоре она вернулась
со стаканом кислого молока и кусочком бисквита. Просто удивительно, как ей
удалось обмануть бдительность своей сестрицы и похитить из кухни эти
драгоценные лакомства. Она села и с явным удовольствием стала наблюдать за
мной, а я, не желая ее обидеть, принялся поглощать принесенные яства. Мисс
Эйли считала пищу лекарством от многих бед - точка зрения, вполне понятная
в таком доме.
- Вот так-то! - изрекла она, когда я покончил с едой. Всего только эти
два слова. Но сколько чувства вложила она в них! И какой поддержкой была
для меня ее доброта!
Теперь будущее уже не казалось мне таким мрачным. Медленно, точно
солнце, выплывающее из серого тумана, в моей смятенной душе росло решение.
Я все равно буду продолжать мою работу - да, как-нибудь, где-нибудь, один,
но успешно доведу ее до конца. А почему бы и нет? Другие же работали в
невыносимо трудных условиях. Я сжал кулак и изо всей силы хватил им по
столу... Ей-богу, я это выполню. Найду где-нибудь себе место - сейчас
же... немедленно... и буду работать, работать над своими экспериментами.
9
Вновь поверив в себя, я со спокойным сердцем направился в Северную
больницу, расположенную совсем недалеко, на левом берегу Элдона, - оттуда
даже видна была университетская башня. Ясно, что самым лучшим выходом для
меня - хотя, может быть, и "шагом назад" - было бы место врача, живущего
при одной из крупных городских больниц, где у меня будут пусть
ограниченные, но все же некоторые возможности продолжать мою
исследовательскую работу. Я выбрал Северную больницу не только потому, что
она имела хорошую репутацию и была для меня удобна, но и потому, что я
знал тамошнего администратора - Джорджа Кокса.
В вестибюле городской больницы вечно царит суета, но я с безразличием
человека, привыкшего к такого рода зрелищам, прошел мимо внушительной
армии санитаров, сиделок и сестер милосердия в белых халатах, миновал
несколько выложенных кафелем коридоров и очутился в кабинете
администратора; там я сел у стола Кокса и подождал, пока он, отыскав в
груде лежавших перед ним бумаг стопочку различных диетических меню, быстро
подписал их.
- Кокс, - сказал я, когда он освободился, - я хотел бы поступить к вам
в штат.
Посмотрев в свою очередь на меня, он весело улыбнулся и закурил
сигарету. Ему было года тридцать два; плотный, мускулистый, с плоским,
некрасивым, но добродушным лицом, коротко подстриженными светлыми усами и
огрубевшей, красной, пористой и вечно жирной кожей, он отличался бычьим
здоровьем и, не жалея, растрачивал его; впрочем, многочисленные вольности,
которые он позволял себе, начиная с непрерывного курения и кончая
"прогулками к красному фонарю", как он это называл, не оставляли на нем ни
малейшего следа. Он усиленно занимался спортом и в студенческие годы
представлял университет на всех спортивных состязаниях, а теперь, не желая
порывать связь с той организацией, где благополучно переломал себе почти
все кости, он, не задумываясь, занял пост администратора в больнице при
медицинском факультете.
Наконец он ответил мне с несколько тяжеловесным юмором:
- Директор пока еще не собрался уходить в отставку. Когда он надумает,
я дам вам знать.
- Я не шучу, - поспешно сказал я. - Я действительно хочу поступить к
вам интерном.
Он был так удивлен, что не сразу сумел перестроиться на серьезный лад.
- А как же работа на кафедре?
- Она неожиданно кончилась... сегодня утром.
Кокс переменил позу, старательно стряхнул пепел с сигареты на пол.
- Какая жалость, Шеннон. У нас сейчас нет ни одного свободного места.
Понимаете, мы только что заполнили все вакансии, так что на ближайшие
полгода у нас ничего не предвидится. К тому же все интерны - с виду на
редкость здоровые парни.
В комнате воцарилась тишина, лишь стук машинки доносился из-за
стеклянной перегородки. Я видел, что этому славному малому не по себе,
даже как-то неудобно, что человек с такими знаниями, как я, ищет работу,
которую способна выполнить любая мелюзга. Однако я знал, что он совершенно
честно ответил мне.
- Ладно, Кокс. Попытаю счастья в больнице Александры.
- Непременно попытайте, - горячо посоветовал он. - Позвонить им насчет
вас?
- Спасибо, - сказал я, вставая, - но уж я сам.
Я побывал в больнице Александры. Был и в Большой Восточной, и в
больнице короля Георга, и в Королевской бесплатной - словом, со все
возрастающей горечью я добросовестно, но тщетно обошел все городские
больницы. Мне и в голову не приходило, что мои поиски работы могут
оказаться тщетными. Я забыл, что во время войны, дабы удовлетворить
потребность страны в медицинских кадрах, срок обучения в соответствующих
институтах был сокращен и ускорен: молодых людей и девушек кое-как
натаскивали по нужным дисциплинам, затем давали диплом в руки и, как по
конвейеру, выпускали сотнями. В результате специалистов оказалось больше,
чем нужно, и я теперь был лишь одним из очень и очень многих.
Я еще отчетливее уяснил себе это в последующие несколько дней, когда в
качестве кандидата на пособие по безработице ждал своей очереди, чтобы
попасть в Уинтонское медицинское агентство. Вакансий ни в одной больнице
не было. Я мог купить практику терапевта за какие-нибудь три тысячи фунтов
стерлингов. Я мог также при желании получить на две недели "место" на
уединенном островке Скай, но, пока я раздумывал, стоит ли соглашаться на
такое временное разрешение трудностей, и эта возможность была упущена:
место выхватил у меня из-под носа бледный юноша в очках, стоявший за мной
в очереди. В конце недели я, к стыду своему, вынужден был направиться к
старшей мисс Дири в ее крошечный кабинетик под лестницей.
- Извините, мисс Бесс, но я не могу заплатить вам на этой неделе. У
меня нет ни гроша.
Несмотря на полутьму, я увидел, как она выпрямилась, точно удав;
устремив на меня страдальческий укоризненный взгляд, она с самым набожным
и благородным видом сказала:
- Я догадывалась об этом, доктор... К несчастью, у меня есть в этом
отношении кое-какой опыт. Понятно, мы придерживаемся в таких случаях самых
строгих правил. Но вы наш старый клиент. Живите пока.
Выйдя из ее святилища, я с благодарностью подумал, что мисс Бесс
проявила ко мне большую снисходительность. Но, увы, эта добродетель не
была постоянной чертой ее характера, и, поскольку день проходил за днем, а
я так ничего и не сумел найти, она все чаще закатывала за столом глаза,
страдальчески вздыхала, время от времени взирая на меня с покорным видом
мученицы, у ног которой я складываю хворост для костра, и то и дело
намеренно переводила разговор на такие тягостные темы, как стоимость
электричества и повышение цен на мясо. Я заметил также, что мои порции
начали с математической точностью уменьшаться. Под конец, чтобы не
выглядеть попрошайкой, я вообще перестал появляться за ужином,
рассчитывая, что сумею притупить голод корочкой хлеба с сыром, которые
потихоньку приносила мне в комнату мисс Эйли.
В конце месяца, хотя я всячески старался избегать встреч с мисс Бесс, я
почувствовал, что критическая минута приближается и что я скоро могу
очутиться на улице, за дверями "Ротсея", где кровом мне будет лишь небо.
Но вот как-то в субботу мисс Эйли вызвала меня из моей берлоги к телефону.
И я услышал голос Спенса:
- Вы уже устроились, Шеннон? - Поскольку я медлил с ответом, стыдясь
признаться в своем крахе, он продолжал: - Если нет, то я слышал, что есть
вакансия в Далнейрской сельской больнице. Это небольшое заведение для
инфекционных больных, и Хейнз, который работает там доктором, неожиданно
объявил о своем уходе. Вы помните Хейнза? У него всегда был какой-то
сонный вид. Он говорит, что работы там немного. Следовательно, свободного
времени у вас будет предостаточно. Я подумал, может быть, это вас
заинтересует, тем более что это по дороге в Ливенфорд - почти что в ваших
родных краях.
Я принялся было благодарить его, но он повесил трубку, я тоже положил
трубку на рычажок и подумал о том, каким хорошим, спокойным, ненавязчивым
другом оказался Спенс. А вот Ломекс - тот и не вспомнил обо мне. Что же до
этого места, то я должен получить его любой ценой, и, поскольку Далнейр
находится совсем рядом с Ливенфордом, я инстинктивно понял, как этого
лучше всего достичь. Настало время глубоко запрятать последние остатки
гордости.
Вернувшись к себе в комнату, я скрепя сердце написал письмо
единственному человеку, на которого - я знал - могу рассчитывать. Я занял
марку у мисс Эйли и опустил письмо в почтовый ящик, стоявший у нас в
прихожей. Затем, как только начало смеркаться, я завернул микроскоп в
зеленый суконный чехол и отнес его через парк к Хильерсу, содержавшему
ломбард за университетом специально для нуждающихся и поиздержавшихся
студентов. У него я и заложил свой прибор за восемь фунтов пятнадцать
шиллингов. Это был лейцевский микроскоп, который стоил, наверно, двадцать
гиней, но я не умел торговаться и без возражений взял предложенную сумму.
Я не удостоил ответом длинноволосого молодого клерка, у которого за
ухом, как бы подчеркивая остроту его проницательности, торчал карандаш -
обесценив одно за другим достоинства моего микроскопа, он был повинен в
том, что я получил за него так мало, а теперь вздумал завести со мной
любезную беседу о погоде, - и вложил семь фунтов (стоимость моего
месячного содержания) в конверт для вручения мисс Бесс. Пять шиллингов -
на железнодорожный билет до Ливенфорда и обратно - я для большей
сохранности запрятал в верхний кармашек жилета. После всего этого у меня
осталось тридцать шиллингов, которые, вспомнив лишения последнего месяца,
мои урезанные порции, корочки хлеба с кусочками сыра, я безрассудно решил
тут же истратить на обед в расположенной неподалеку "Таверне Роб Роя" -
известном ресторане, находившемся под покровительством университета и
славившемся своей отличной национальной кухней.
Итак, я вышел от Хильерса и, заранее облизываясь, стал подниматься по
глухой уединенной аллее - скорее мощенной плитами дорожке, вившейся между
смоковницами, - на холм, где стоял университет. Внезапно я увидел впереди
одинокую женскую фигуру - женщина шла мне навстречу, слегка изогнувшись
под тяжестью учебников; она с задумчивым и печальным видом медленно
спускалась к трамвайной остановке, и, поскольку я сразу признал в молодой
особе мисс Джин Лоу, меня словно ножом полоснуло по сердцу. Голова ее была
опущена, взгляд устремлен в землю, и какое-то время она не видела меня, но
когда нас разделяло всего шагов двадцать, она, точно предупрежденная
инстинктом об опасности - близости чужеродного элемента, - подняла
затуманенные глаза и в тот же миг встретилась со мной взглядом.
Она вздрогнула, приостановилась было в нерешительности и пошла дальше;
лицо ее, только что безучастное, кое-где выпачканное - очевидно, во время
работы, - показавшееся мне сейчас таким маленьким и взволнованным, вдруг
стало белым, точно мука, из которой пек хлеб ее отец. Она хотела
отвернуться, но не смогла, и все время, пока мы шли друг другу навстречу,
ее темные глаза неотрывно смотрели на меня, испуганные и затравленные,
точно у преступника, повинного в смертном грехе. Вот мы поравнялись друг с
другом - мы были так близко, что я почувствовал запах виндзорского мыла.
Что это со мной? В ту минуту, когда она была почти рядом, в груди моей
что-то затрепетало - волна накатилась и схлынула. Она прошла мимо, чопорно
выпрямившись, высоко держа голову, и тотчас скрылась из виду.
Я не стал оглядываться, однако вид этой бледной одинокой девушки
невероятно взволновал и расстроил меня. Почему я не заговорил с ней?
Сейчас, когда у меня есть немного денег в кармане, так просто было сделать
красивый жест и попытаться искупить свою вину, пригласив ее отобедать со
мной. Опечаленный, раздосадованный собственной тупостью, я наконец
обернулся. Но ее уже и след простыл - она исчезла в мягких сумерках,
быстро сгущавшихся под распускающимися смоковницами. Я ругнулся очень
дурным словом.
А затем... Я и сам не могу объяснить, почему я совершил этот поступок,
о котором тотчас же пожалел; не стану я и пытаться оправдать то, что не
поддается оправданию, но, уж раз я поклялся быть откровенным, как ни
стыдно, а придется об этом рассказать.
Продолжая свой путь к вершине холма по узеньким старинным улочкам за
университетом и ругая себя на чем свет стоит, я вдруг очутился перед
церковью Рождества Христова, которую в раннюю пору студенчества посещал
каждый день и куда, влекомый неодолимым инстинктом, продолжал заходить,
несмотря на беспорядочность моей жизни и противоречивость убеждений, - я
приходил сюда в порыве умиления, чтобы в полутьме храма искупить свои
грехи, дать обещание исправиться и, излив душу, обрести успокоение.
И вот сейчас, охваченный неудержимым стремлением, я на миг остановился,
подобно человеку, которого грабитель схватил сзади за шиворот, и вдруг
опрометью кинулся в маленькую церквушку, где так сладко пахло ладаном,
свечным воском и сыростью. Здесь, у двери, словно совершая преступление, я
поспешно сунул мои три новенькие десятишиллинговые бумажки в железную
кружку, запертую на висячий замок, на которой серыми буквами было
выведено: "Св.Винсенту де Полю", и, даже не взглянув в сторону алтаря,
выскочил на улицу.
"Вот! - без малейшего удовлетворения сказал я себе (если какие святые
наблюдают за мной, пусть слышат): - Оставайся без обеда, болван!"
10
На следующий день в два часа я прибыл в Ливенфорд. Я не раз давал себе
слово устроить сентиментальное путешествие в этот городок на берегу
Клайда, где я вырос, где серый фасад Академической школы, высокая трава в
общественном саду с маленькой железной эстрадой для оркестра, неуклюжий
силуэт Замка на Скале, виднеющийся сквозь высокие сооружения доков, а
вдали очертания Бен-Ломонда - все, казалось, было насыщено воспоминаниями
моих детских лет. Однако я так и не сумел улучить момент и удовлетворить
это свое желание - время оборвало многие из нитей, привязывавших меня к
городу. И вот сейчас, когда я шел по главной улице к конторе Дункана
Мак-Келлара, всецело занятый мыслями о предстоящей встрече, которой я сам
искал, меня поразила не романтика окружающих мест, а их унылая
прозаичность. Городок выглядел маленьким и грязным, обитатели его -
удивительно заурядными, а некогда внушительная контора адвоката,
приютившаяся напротив городской ратуши, которая показалась мне сейчас
совсем жалкой, была какая-то уж очень облезлая.
Однако сам Мак-Келлар мало изменился - быть может, чуть поприбавилось
красных прожилок на носу, а в остальном все тот же - так же гладко выбрит
и коротко подстрижен, глаза так же холодно и проницательно смотрят из-под
рыжеватых бровей, все так же сдержан, осторожен, беспристрастен.
Мак-Келлар не заставил меня долго ждать, и, когда я сел перед его большим
письменным столом красного дерева, он повернулся спиной к черным
лакированным ящичкам с документами и, выпятив пухлую нижнюю губу и
глубокомысленно поглаживая подбородок, некоторое время молча меня
разглядывал.
- Ну-с, Роберт, - закончив осмотр, неторопливо проговорил он наконец. -
В чем на этот раз дело?
Вопрос сам по себе был довольно обычный, но я уловил скрытое порицание
в тоне стряпчего и настороженно взглянул на него. Всю жизнь, начиная с
далеких дней моего детства, когда он, встречая меня на улице, молча совал
мне в руку билеты на концерты механической пианолы, я ощущал симпатию и
сочувствие этого человека. Он принял мою сторону, когда я был еще
ребенком; как само олицетворение порядочности, распоряжался деньгами,
оставленными мне на образование, и в качестве неофициального опекуна давал
мне советы и ободрял меня в мои студенческие годы. Но сейчас он лишь
мрачно покачивал головой в знак порицания.
- Ну-с? Я слушаю, мальчик. Что тебе надо?
- Ничего, - ответил я, - если вы так к этому относитесь.
- Тэ-тэ-тэ. Не валяй дурака. Выкладывай.
Подавив обиду, я рассказал ему обо всем, как сумел.
- Теперь вы понимаете, насколько это важно. Продолжать работу я смогу
лишь в том случае, если получу место где-нибудь в больнице. Конечно,
Далнейрская больница - заведение не из крупных, зато все свободное время я
смогу посвятить своей работе.
- Ты думаешь, назначения лежат у меня в кармане, как камушки у
мальчишек?
- Нет. Но вы - казначей совета здравоохранения нашего графства. Вы
пользуетесь влиянием. Вы" можете меня туда устроить.
Мак-Келлар, насупившись, снова внимательно оглядел меня, потом, не в
силах сдержать раздражение, вспылил:
- Нет, ты только посмотри, на кого ты похож. Оборванный, жалкий. На
куртке не хватает пуговицы, воротничок смят, волосы давно не стрижены.
Ботинки - дырявые. Вы, сэр, сущее позорище - позорище для меня, для себя и
для всей медицинской профессии, вот что я вам скажу. Черт бы тебя побрал,
да разве ты похож на доктора? И это после всего, что для тебя было
сделано! Ты же самый настоящий бродяга!
Атака была уничтожающая, и я молча прикусил губу.
- И обиднее всего, - продолжал он, распаляясь и окончательно переходя
на шотландский диалект, - что во всем виноват ты сам, твое упрямство и
глупость. Подумать только: перед тобой открывалась такая карьера, ты
набрал столько медалей и наград, был зачислен на кафедру, на тебя было
возложено столько надежд... и вот теперь дошел до эдакого... Да это же,
черт побери, до слез обидно!
- Хорошо. - Я поднялся. - Будьте здоровы. И благодарю вас.
- Садись! - гаркнул он.
Наступила пауза. Я сел. Усилием воли он обуздал себя и сдавленным
голосом проговорил:
- Я просто не могу больше один нести ответственность за тебя, Роберт. Я
пригласил сюда на совет некое лицо, которое интересуется тобой не меньше
меня и чье здравое суждение я чрезвычайно ценю.
Он нажал кнопку звонка, и мисс Гленни, его преданная служанка,
почтительно провела в комнату особу, неизменную, как сама судьба, и
непреклонную, как рок, - в извечной черной с бисером накидке, в башмаках с
резинкой сбоку и креповом чепце с белой оборкой.
Из всех моих родственников, разбредшихся по свету, в Ливенфорде
осталась только бабушка Лекки. С тех пор как ее сын умер от удара вскоре
после своего ухода в отставку из городского отдела здравоохранения, она
продолжала жить в его доме "Ломонд Вью"; ей уже стукнуло восемьдесят
четыре года, однако она отличалась крепким здоровьем и была в полном уме и
здравой памяти - несгибаемая, непреклонная и не меняющаяся, последняя
опора распавшейся семьи.
Отвесив чопорный поклон Мак-Келлару, слегка приподнявшемуся в кресле,
она села очень прямо на стул и окинула меня внимательным взглядом; при
этом на ее длинном суровом лице, пожелтевшем и изрытом морщинами, не
отразилось ничего, точно она впервые меня видела. По обыкновению, она
держала сумочку в обтянутой митенкой руке. Волосы ее, все так же
разделенные пробором посредине, казалось, стали чуть реже, но в них
по-прежнему не было седины, как не было ее и в пучке волос, торчавших из
коричневой родинки на ее верхней губе. И она по-прежнему щелкала зубами.
- Итак, мэм, - произнес Мак-Келлар, официально открывая заседание, -
приступим.
Старушка снова кивнула и, словно придя в церковь послушать отменно
суровую проповедь, вынула из сумочки мятную лепешку и чинно положила себе
в рот.
- Дело вкратце сводится к тому, - продолжал юрист, - что Роберт,
которому, казалось бы, все благоприятствовало и перед которым открывались
великолепнейшие перспективы, сидит сейчас перед нами _без единого гроша в
кармане_.
Выслушав это обвинение, которое было вполне справедливым, ибо, если не
считать обратного билета в Уинтон, в карманах моих действительно не было
ни гроша, бабушка снова сухо кивнула, как бы говоря, что понимает, в сколь
бедственном положении я нахожусь.
- Он должен был бы, - постепенно распаляясь, продолжал Мак-Келлар, - он
должен был бы уже иметь свою практику. И нашлись бы люди, которые помогли
бы ему в этом, стоило ему только слово сказать. Он не дурак. У него
приятная внешность. И, когда захочет, он умеет быть обходительным. Здесь,
в Ливенфорде, он мог бы без особого труда зарабатывать свою тысячу в год
добрым звонким серебром. Он мог бы обзавестись семьей, жениться на
порядочной девушке и стать солидным, уважаемым членом общества, чего все
мы, его друзья, ему желаем. А он что делает? Пускается в безрассудные
авантюры, которые не позволяют ему отложить в банк ни фартинга. А сейчас
он явился ко мне и просит, чтобы я устроил его в захудалую больницу для
заразных - жалкую деревенскую дыру, где он закиснет в безвестности, заживо
похоронит себя за какие-то несчастные сто двадцать фунтов в год!
- Вы кое-что упустили из виду, - сказал я. - В этой больнице я смогу
заниматься работой, к которой меня влечет, работой, которая позволит мне
выбраться из деревенской глуши и, если следовать вашему мерилу
благополучия, принесет мне куда большую известность, чем, скажем,
врачебная практика в Ливенфорде.
- Ха! - Мак-Келлар гневным пожатием плеч отмел все мои доводы. - Все
это воздушные замки. В этом главная твоя беда. Слишком ты непрактичен,
чтобы можно было верить твоим словам.
- Я в этом не убеждена! - впервые заговорила старушка и непроницаемым
взглядом посмотрела на юриста. - Роберт еще молод. Он хочет добиться
чего-то большего. А если мы сделаем его врачом-практиком, он никогда не
простит нам этого.
Я едва верил своим ушам. Мак-Келлар, который явно рассчитывал на
решительную поддержку моей бабушки, онемев, уставился на нее.
- Мы не должны забывать, что в детстве Роберта поучали все, кому не
лень. Надо дать ему время разобраться и отбросить все ненужное. И я думаю,
самое правильное - предоставить ему такую возможность. Если он с честью
выйдет из положения - прекрасно. Если нет... - Она помолчала, и я понял,
что за этим последует. - ...Ему придется принять наши условия.
Адвокат как-то странно смотрел на бабушку - понимающе и проницательно -
и, поджав губы, поигрывал тяжелой линейкой, лежавшей у него на столе.
Я воспользовался молчанием.
- Помогите мне получить это место в Далнейрской больнице. Если из моих
опытов ничего не выйдет и мне придется снова обращаться к вам за помощью,
даю вам слово, я поступлю так, как вы скажете.
- Хм-м-м! - Мак-Келлар колебался, мямлил, продолжая исподлобья
поглядывать на старушку вопрошающим взглядом, в котором, однако,
преобладало невольное уважение.
- Мне это кажется вполне разумным, - мягко заметила она и еле заметно
многозначительно улыбнулась ему.
- Хм-м-м! - промычал Мак-Келлар. - Может быть... Может быть... Что ж...
- И, наконец, решился: - Пусть будет так. Учти, Роберт, я не могу обещать
тебе, что ты получишь эту работу, но я постараюсь: я хорошо знаю Мастерса
- председателя Опекунского совета. И я надеюсь, что, если я тебе это место
добуду, ты тоже сдержишь свое слово.
Мы пожали друг другу руки, и, побеседовав еще немного, я вышел из
конторы.
Мне хотелось уйти, пока старушка не завладела мной. Но не успел я
ступить на тротуар, как услышал ее голос:
- Роберт!
Пришлось обернуться.
- Куда ты так торопишься?
- Я спешу на поезд.
Она словно и не слышала моего объяснения.
- Дай-ка мне руку. Я ведь далеко не молоденькая, Роберт.
Я стиснул зубы. Мне было двадцать четыре года, я уже бактериолог,
работавший, презрев опасность, над изучением смертоноснейших микробов, и
немало перенес после войны. Но при ней все эти годы словно исчезали
куда-то и я снова становился ребенком. Она меня принижала. Она меня
подавляла. И по тому, как она властно взяла меня под руку, я понял, что
мне придется провести с ней весь остаток дня и что она вытянет из меня с
помощью своего острого языка подробнейший рассказ о моей жизни.
Когда, рука об руку, чинно шествуя, мы повернули на Церковную улицу,
она пригнулась к моему плечу и, сокрушая остатки моего сопротивления,
сказала:
- Перво-наперво мы снимем с тебя эту старую форму. Пойдем сейчас в
город, в кооперативный магазин, и купим тебе приличный шерстяной костюм.
Затем вместо этих развалившихся опорок наденем на твои заблудшие ноги
новые ботинки. Да, да, молодой человек, не пройдет и часу, как мы приведем
тебя в христианский вид.
Я содрогнулся при мысли о том, как продавщицы в отделах обуви и
готового платья будут "снаряжать" меня под ее зорким оком.
Но тут она пригнулась ко мне еще ближе и, распространяя сильный запах
мятных лепешек, жарко зашептала мне в ухо:
- А теперь расскажи-ка мне, Роберт, про эту девушку Лоу.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
В Далнейре, на станции, меня встречал больничный шофер, он же
служитель, приехавший на старенькой, поблескивавшей латунью аргайлской
карете скорой помощи, похожей больше на похоронные дроги, - вид у нее был
довольно облезлый, но зато она так и сверкала протертыми стеклами.
Представившись мне и назвавшись Питером Пимом, он неторопливо поставил в
карету мой чемодан и после многократных попыток наконец завел мотор. Мы
прогромыхали мимо беспорядочно сгрудившихся ветхих домишек, мимо грязной
лавчонки, нескольких глиняных карьеров и заброшенного кирпичного завода;
затем перебрались через речку, мужественно продирающуюся сквозь грязь и
ил, и выехали в поля, скорее похожие на городскую свалку, однако сейчас,
ранней весной, прикрытые свежим зеленым покровом.
Подпрыгивая на жестком переднем сиденье, я время от времени бросал
испытующие взгляды на моего спутника, сидевшего в профиль ко мне, - его
лицо под козырьком фуражки казалось таким бесстрастным, точно он спал
летаргическим сном, и я не решался разбудить его, заговорив с ним. Однако
под конец я все-таки отважился похвалить его древнюю колымагу, которая,
судя по тому, как он осторожно действовал тормозами, была, несомненно,
источником его гордости.
Он ответил не сразу - лишь спустя некоторое время, пристально глядя на
дорогу, внушительно произнес:
- Я люблю машины, сэр.
Если так, то, подумал я, он может быть мне полезен, и я поспешил
выразить надежду, что мы будем друзьями.
Он снова ответил не сразу, прежде поразмыслив над моими словами:
- Я думаю, что мы поладим, сэр. Я всегда стараюсь угодить человеку. У
меня были прекрасные отношения с доктором Хейнзом. Приятный джентльмен
доктор Хейнз, сэр, с ним легко было. Очень я жалел, что он уезжает.
Несколько расхоложенный восхвалением моего предшественника и печальным
тоном, каким все это было произнесено, я погрузился в молчание, которое
так больше и не нарушилось; тем временем мы добрались по узкой проселочной
дороге до вершины холма и повернули на усыпанную гравием аллею, которая,
описав полукруг, привела нас к небольшой группе аккуратных кирпичных
строений. У самого большого из них мы остановились, и, выйдя из кареты
скорой помощи, я увидел смуглую приземистую женщину в форме; по всей
вероятности, она и была начальницей: она стояла на ступеньках, придерживая
от ветра свой крылатый белый чепец, и радушно улыбалась.
- Доктор Шеннон, если не ошибаюсь? Рада с вами познакомиться. Меня
зовут мисс Траджен.
В противоположность Пиму, отмалчивавшемуся с кислой миной, начальница
была очень общительна, и не успел я опомниться, как уже очутился в главном
здании, в отведенных мне комнатах; у меня теперь была гостиная, спальня и
ванная, выходившие на восток. Затем, со свойственной ей энергией и
энтузиазмом, мисс Траджен повела меня по всему заведению, которым так
гордилась.
Больница была маленькая - всего четыре небольших домика, расположенных
за административным зданием в форме квадрата; они отведены были
соответственно для больных скарлатиной, дифтеритом, корью и "прочими
инфекционными заболеваниями". Оборудование здесь было самое примитивное,
зато устроенные по старинке палаты с хорошо натертыми полами и
белоснежными койками сверкали чистотой. Пациентами - а их было немного -
являлись в основном дети. Они сидели в своих красных пижамах на кроватках
и улыбались нам; послеполуденное солнце, проникая сквозь высокие окна,
ярким светом заливало палаты, и я подумал, что мне будет приятно здесь
работать. Да и старшие сестры - по одной на каждый корпус - не
разочаровали меня: они казались выдержанными и смышлеными. Словом, эта
маленькая, скромная больница, стоявшая на высоком, овеваемом ветрами
холме, царившем над всей округой, производила впечатление дельного и
полезного учреждения.
В самом дальнем углу больничной территории, на некотором расстоянии от
четырех корпусов, стоял особняком бурый домик из гофрированного железа,
полуразвалившийся и кругом заросший кустарником.
- Здесь у нас был изолятор для оспенных больных, - пояснила мисс
Траджен, подметив своими острыми маленькими глазками мой вопросительный
взгляд. - Как видите, мы им не пользуемся... так что нам туда нет смысла
заходить. К счастью, он совсем не виден из-за лавровых кустов. - И она
любезно добавила: - За последние пять лет к нам не поступало ни одного
больного оспой.
Отсюда - с тем же видом вполне оправданной гордости - она повела меня в
комнату отдыха медицинских сестер, на кухню и в приемную, где все сверкало
той же безукоризненной чистотой, а затем в помещение, где стоял длинный
деревянный стол, к которому были подведены газ и электричество и прилажены
две фарфоровые раковины. У стены громоздилось несколько полированных
столов и две-три скамейки, поставленные одна на другую.
- Это у нас лаборатория, - пояснила начальница. - Правда, хорошо?
- Очень.
Больше я, конечно, ничего не сказал. Но я сразу понял, что у меня будет
отличная лаборатория. Пока мы шли назад по дорожке, я уже мысленно
прикидывал, как я там размещусь и все устрою.
Вернувшись в главное здание, мисс Траджен настояла на том, чтобы я
зашел выпить чаю к ней в гостиную - очаровательную просторную комнату с
окном-фонарем, выходящим на фасад; там стояло несколько кресел в ситцевых
чехлах и диван, на пианино возвышалась фарфоровая ваза с гиацинтами - я
сразу заметил, что эта комната приятнее всех, где мы до сих пор были.
Начальница нажала кнопку, и краснощекая деревенская девушка в
накрахмаленном чепце и передничке - мисс Траджен назвала ее Кейти и
представила мне как нашу "общую" горничную - вкатила в комнату чайный
столик, на котором стояли чашки и высокая ваза с тортом. Не переставая
болтать, мисс Траджен церемонно уселась и предложила мне на выбор
индийского или китайского чаю, а также недурной кусок сливового торта,
только что вышедшего из больничной печи.
На вид ей было лет пятьдесят, и, как она мне сообщила, прежде чем
"осесть" в Далнейрской больнице, она провела десять лет в Бенгалии в
качестве армейской медицинской сестры; по всей вероятности, длительное
пребывание там и придало ее широкому лицу с крупными чертами этот медный
оттенок, а в голос и манеры привнесло нечто такое, что делало ее похожей
на старшего сержанта. Еще когда мы обходили палаты, я заметил, что у нее
на редкость пышный бюст, короткие ноги, походка вперевалочку и мерно
покачивающиеся внушительные бедра. А сейчас ее грубоватая прямолинейность,
громкий смех, резкие решительные жесты и вовсе навели меня на мысль, что
это существо призвано скорее командовать в казармах, чем лечить больных.
Однако больше всего меня поразила в ней убежденная гордость за
больницу, которую она считала чуть ли не своей собственностью. Вот она
снова в слегка шутливом тоне переводит разговор на эту самую важную для
нее тему:
- Я рада, что вам нравится наше маленькое заведение, доктор. Кое-что в
нем, конечно, устарело, и я пыталась исправить положение с помощью
нескольких армейских хитростей. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы
привести больницу в ее теперешний вид. Да, я, можно сказать, вложила в нее
всю душу.
Последовало короткое неловкое молчание, но тут, на мое счастье, я
услышал осторожный стук, и в ответ на брошенное мисс Траджен "войдите"
ручка двери бесшумно повернулась и на пороге появилась высокая, тощая,
рыжеволосая сестра. Увидев меня, она вздрогнула, и ее светло-зеленые
глаза, обрамленные желтыми, как солома, ресницами, со страхом и смирением
устремились на начальницу, бронзовое лицо которой осветила снисходительная
улыбка.
- Входите, входите, дорогая. Не убегайте. Доктор, это наша ночная
сестра, Эффи Пик. Она обычно днем пьет со мной чай, когда отоспится после
ночного дежурства. Садитесь, дорогая.
Сестра Пик скромно вошла в комнату и, сев на низенький стул, взяла
предложенную ей чашку чаю.
- Я очень рада, что вы познакомились с сестрой Пик, - заявила мисс
Траджен. - Это мой самый ценный работник.
- Ах, что вы! - бледная рыжеволосая сестра содрогнулась всей своей
недостойной плотью от этого комплимента; затем, повернувшись ко мне,
проговорила еле слышно: - Начальница очень добра. Но, конечно, каждое ее
слово так много значит. Ведь она у нас по всем вопросам авторитет. И она
здесь уже очень давно - трудно даже представить себе, что бы мы без нее
делали. Доктора-то ведь приходят и уходят. А начальница всегда здесь...
Перефразировав таким образом теннисоновский "Ручеек", это бесцветное
существо - даже ее рыжие волосы и те казались какими-то блеклыми, а кожа -
белой, словно молоко, - погрузилось в почтительное молчание. Посидев еще
несколько минут, сестра, словно не решаясь дольше злоупотреблять нашим
временем, встала и, бросив на начальницу преданный взгляд, выскользнула из
комнаты: ей пора было на ночное дежурство. Я ненамного пересидел ее.
Вскоре я поднялся и, поблагодарив мисс Траджен за теплый прием, попросил
позволения откланяться: мне ведь еще надо было разобрать свои вещи.
- Отлично, доктор. Теперь нам предстоит с вами трудиться вместе. А я
здесь, как говорит сестра Пик, старожил. - Она вскочила на ноги и, широко
улыбаясь, с минуту пристально смотрела на меня, потом весело добавила: - Я
думаю, вы согласитесь с тем, что я поступаю всегда так, как надо.
Когда я добрался до отведенного мне помещения, в чувствах моих царила
довольно любопытная неразбериха: я был доволен оказанным мне приемом и,
прохаживаясь по комнате, осматривая ее строгую и вместе с тем уютную
обстановку глазом человека, которому предстоит здесь жить и привыкнуть к
этим незнакомым предметам, говорил себе, что хотя мисс Траджен, возможно,
и резковата, но она жизнерадостная, душевная женщина; однако в глубине
души меня почему-то смущала ее напористость, смущали некоторые жесты и
слова, а почему - я не мог понять.
2
И все-таки ничто, ничто не способно было испортить мне настроение или
приглушить радость, которая вспыхнула во мне при мысли о том, что я снова
смогу взяться за научную работу после стольких недель бездействия,
сводившего меня с ума.
Как я и предполагал, мои обязанности здесь были приятными и
необременительными. Больница была маленькая - самое большее на пятьдесят
коек, а сейчас, поскольку никаких эпидемий не наблюдалось, у нас лежало
всего около двенадцати детей; почти все уже выздоравливали, так как у
большинства была простая корь, и при всей своей добросовестности сколько
бы я ни задерживался, обходя палаты, к полудню я уже был свободен.
Лаборатория здесь оказалась даже лучше, чем я предполагал. В шкафах и
ящиках я обнаружил разнообразнейшие сосуды и приборы, которые так или
иначе могли мне пригодиться. В больницах всегда скапливается множество
всякого оборудования: назаказывают тьму-тьмущую, а потом рассуют по полкам
и забудут. Потребовалось совсем немного времени, чтобы расставить
принадлежащие мне приборы, в том числе и микроскоп, который, заняв деньги
под будущее жалованье, я выкупил у Хильерса. На бумаге с больничным
штампом я уже завязал оживленную переписку с несколькими врачами,
практикующими в других сельских местностях, охваченных эпидемией; они
любезно присылали мне пробы крови, и, присовокупив их к еще хранившимся у
меня дримовским пробам, я снова принялся культивировать бациллу "С".
Всем этим я занимался, конечно, тайком. Я тщательнейшим образом
выполнял свои обязанности и усердно старался оказывать всяческие услуги и
внимание начальнице, которая в эти первые дни хоть и улыбалась мне
доброжелательно, однако пристально меня изучала, - так опытный боксер
изучает своего противника во время первого раунда на ринге.
Любопытное она была существо. Когда она приехала в Далнейр - в "добрые
старые времена", оплакиваемые Пимом, который, как я вскоре выяснил,
оказался завзятым ворчуном, - больница была в весьма запущенном состоянии.
Постепенно мисс Траджен изменила существовавшие здесь порядки, завоевала
расположение Опекунского совета и прибрала к рукам всю больницу. Теперь
она распоряжалась всем, что было в этих зданиях, начиная с чердака и
кончая погребом, - словом, была хозяйкой строгой, экономной, умелой и
неутомимой.
- Целый день изволь быть наготове: того и гляди куда-нибудь пошлет, -
горько, но не без достоинства жаловался мне Пим, сидя на перевернутом
ведре; по утрам он начищал свою старенькую карету скорой помощи. - Какие и
были доходишки, все прикончились. Поверите ли, сэр, она даже мыло, которым
я мою карету, и то учитывает.
Завтракал и ужинал я один, но второй завтрак - так уж было принято в
Далнейре - я вкушал в обществе начальницы. Каждый день ровно в час она
являлась ко мне "перекусить", как она это называла, садилась за стол и
закладывала салфетку за ворот платья. Она любила покушать, особенно всякие
острые блюда с пряностями, которые частенько появлялись у нас на столе и
подавались с приправой из манго или с ломтиками кокосового ореха. Наложив
себе полную тарелку, она тщательно все перемешивала и принималась есть
ложкой душистую смесь - только ложкой, а не иначе, поясняла она мне, -
запивая еду большими глотками лимонного сока с содовой водой. Она
гордилась своими кулинарными рецептами, вывезенными из Бенгалии, и
обладала солидным запасом всяких историй из своей армейской жизни,
которыми заодно потчевала меня; самой любимой из них было вдохновенное
повествование о том, как она вместе с полковником Сатлером из Бенгальской
медицинской службы воевала с холерой в Богре в 1902 году.
Хотя она без конца повторяла одно и то же, рассказы ее не лишены были
юмора - правда, несколько грубоватого, на мой вкус, - и пока еще не
заставили меня ее возненавидеть. Она, пожалуй, несколько излишне
увлекалась военной дисциплиной, но уж очень обезоруживающим был ее низкий
грудной смех, и иногда она могла быть очень доброй. К сестрам, которые
хорошо работали и не перечили ей, она в общем относилась доброжелательно и
справедливо. Не один год она, не щадя усилий, добивалась - а это было
отнюдь не легко, - чтобы Опекунский совет согласился улучшить условия
труда и оплату ее персонала. В такой больнице, как Далнейрская, работа
всегда связана с опасностью подцепить инфекцию, и если какая-нибудь из
сестер заболевала, мисс Траджен, которая за неделю до этого могла всячески
поносить ее, принималась, как мать, ухаживать за больной.
Одной из ее слабостей было пристрастие к шашкам, и вечерами она нередко
оказывала мне честь, приглашая к себе поиграть. Дело в том, что мой
дедушка, великий мастер этого искусства, научил меня еще мальчишкой всем
скрытым и дьявольским тонкостям "прохождения в дамки" и во время наших
бесчисленных сражений за шашечной доской я воспринял от него все
своеобразные хитрости, с помощью которых можно заманить противника в
приготовленную для него западню. При первой же нашей игре с начальницей я
уже через тридцать секунд понял, что ей далеко до меня и мне придется
порядком поломать голову, чтобы проиграть ей. И все-таки, действуя разумно
и дипломатично, я неизменно проигрывал - к ее величайшему восторгу.
Одержав надо мной верх, она с довольным видом откидывалась на спинку
кресла и подтрунивала надо мной, ликуя, что я не могу с ней справиться, -
при этом она неизменно рассказывала мне в назидание о своей исторической
игре с полковником Сатлером во время эпидемии холеры в Богре в 1902 году.
Трудно было устоять от соблазна обыграть ее, однако я никогда не
забывал о той цели, которую перед собой поставил, и с похвальной выдержкой
проигрывал. Но однажды вечером она хватила через край и ее насмешки больно
задели меня.
- Вот несчастный! - издевалась она. - Да где же у вас голова? Просто
удивительно, как это вы сумели получить диплом! Придется давать вам уроки.
Я вам когда-нибудь рассказывала, как мы играли с...
- Я уже скоро буду знать эту историю наизусть, - отрезал я. -
Расставляйте шашки.
Она расставила, трясясь от смеха и наслаждаясь тем, что сумела допечь
меня. Игра началась, и я за пять ходов прошел в дамки и "съел" все ее
шашки.
- Вот так повезло! - воскликнула она, с трудом веря своим глазам. -
Давайте сыграем еще.
- Непременно.
На сей раз она играла более осторожно, но о выигрыше не могло быть и
речи. Дважды я ей отдал по шашке и забрал взамен по три, а через четыре
минуты она была бита.
Воцарилось напряженное молчание. Лицо ее побагровело. И все-таки она
считала, что обязана своим вторичным поражением только какой-то
невероятной случайности.
- Нет уж, я не дам вам уйти с победой. Сыграем еще.
Тут мне надо было бы проявить осмотрительность, но уж слишком больно
задел меня ее злой язык. Кроме того, эти частые сиденья за шашками
отнимали у меня время, отведенное для работы в лаборатории, и мне хотелось
положить им конец. Применив двойное начало, разработанное старым Дэнди
Гау, я пожертвовал ей одну за другой четыре шашки, а затем двумя
хитроумными ходами забрал у нее все.
Победоносная улыбка, появившаяся было на ее лице, превратилась в
злобную гримасу, вены на шее и на лбу вздулись. Она захлопнула доску и с
грохотом смахнула шашки в коробочку.
- На сегодняшний вечер хватит. Благодарю вас, доктор.
Уже жалея о том, что я наделал, я примирительно улыбнулся:
- Просто удивительно, как иногда поворачивается игра.
- Совершенно удивительно, - сухо согласилась она. - Вы, оказывается,
вовсе не так просты, как кажетесь.
- Но не всегда же мне будет так чертовски везти. Я уверен, что в
следующий раз вы выиграете.
Не в силах сдержать досаду, она поднялась.
- Да за кого вы меня принимаете? Что я, круглая дура, что ли?
- Ну что вы, госпожа начальница!
Усилием воли она взяла себя в руки.
- В таком случае закройте дверь с той стороны.
Очутившись у себя в комнате, я понял, что напрасно задел ее; засунув
руки в карманы, я стоял и мрачно глядел в окно, больше злясь на себя, чем
на мисс Траджен.
В эту минуту я услышал тарахтенье и частые выхлопы; из-за поворота
дорожки показался красный мотоцикл и остановился под моим окном.
Мотоциклист был без шапки; поставив тяжелую машину на подпорки, он снял
очки, и я, вздрогнув от удивления, узнал его. Это был Люк Лоу.
Я открыл окно.
- Эй, Люк, здравствуй!
- И вы здравствуйте.
Его веселая улыбка рассеяла мои дурные предчувствия; он вошел в комнату
- просто перемахнул через подоконник - и, сняв свои длинные кожаные
перчатки, пожал мне руку.
- Я привез вам мотоцикл, - объявил он и, заметив мое удивление,
добавил: - Помните? Я ведь говорил, что могу дать вам его на время.
- А разве он тебе не нужен?
- Нет. - Он тряхнул головой. - Во всяком случае, в ближайшие несколько
недель не потребуется. Я уезжаю в Ньюкасл. Буду изучать, как в Тайновских
пекарнях пекут хлеб из муки крупного помола. Отец знаком с тамошним
управляющим.
Я никак не ожидал такой любезности, и мне было неловко соглашаться, но
Люк с самым естественным видом отмел все мои возражения и, сев в кресло,
вытянул ноги, взял у меня сигарету и закурил.
- Вашему покорному слуге не разрешают курить. - Он усмехнулся. - Но я
люблю подымить и всегда пользуюсь случаем, если знаю, что родичи не
унюхают. Вы и представить себе не можете, какая это каторга, когда тебе
все на свете запрещено. А я хочу жить, как другие парни. - Он с бунтарским
и в то же время комическим видом выдохнул дым через нос. - Эх, как бы мне
хотелось заниматься делом, которое мне по душе! Кому охота быть подручным
у пекаря? Мука крупного помола! Тьфу! Новинка двадцатилетней давности! А
мне охота возиться с машинами, мотоциклами и автомобилями, иметь свой
заводик. Я в этих делах кое-что понимаю: могу и починить и наладить. Эх,
если б я мог усовершенствовать наше предприятие: установить механические
мешалки... электрическую печь...
- Ты это и сделаешь... со временем.
- Ох, - вздохнул он, - может быть.
Мне ясно было, что, несмотря на свою молодость и добродушие, он
начинает злиться на родителей за то, что они кое в чем ограничивают его, и
хочет жить по-своему.
Помолчав немного, он посмотрел на меня - не то чтобы с укором, но с
некоторым замешательством: в душе-то он, мол, осуждает глупость и слабость
женского пола, но все-таки вынужден говорить на такую тему.
- Дела у нас дома неважные. Я про Джин, конечно...
Чтобы скрыть свои чувства, я нагнулся и взял из коробки сигарету.
Достаточно было одного упоминания этого имени, чтобы я весь запылал. Люк
был до того похож на нее - то же открытое лицо, те же карие глаза,
вьющиеся волосы, тот же здоровый загар, - что в эту минуту я просто не
осмеливался на него взглянуть.
- Что с ней, нездорова? - осторожно осведомился я.
- Куда там! Хуже! - воскликнул он. - Сначала она все бушевала и
возмущалась: какие, мол, страшные негодяи и мерзавцы существуют на свете.
- Он хмыкнул. - Это о вас, конечно. Потом приуныла. А последние недели
только и делает, что плачет. Она старается это скрыть, ну да я-то сразу
вижу.
- А все из-за экзамена, наверно, - предположил я. - Она ведь летом
должна держать выпускной экзамен, правда?
- Да никогда Д...
