Арчибалд Кронин. Путь Шеннона
страница №5
... стремясь разгадать волнующие тайнытрипаносомы?
- Джин, - тихо сказал я, - я такой эгоист.
Она печально покачала головой, нижняя губка у нее задрожала.
- Я не меньше вас виновата во всем.
Я молча нагнулся и сжал ее пальчики. Она прошептала:
- По крайней мере у меня есть вы, а у вас - я.
Когда мы вышли из кафе, я все еще продолжал корить себя; и по пути на
вокзал, желая немного утешить ее, а возможно, и заглушить в себе чувство
вины, я остановился у маленькой лавчонки антиквара, возле Шерстяного
рынка. Проходя по этой улочке, я заметил в окне лавки зеленое ожерелье -
очень простое, так как бусинки были из стекла, но красивое, сделанное со
вкусом и действительно старинное. Прежде чем моя подруга догадалась о моих
намерениях, я попросил ее обождать, зашел в лавчонку и купил ожерелье. А
позже, когда мы остановились на нашем обычном месте - под часами у
книжного киоска на вокзале, - я вручил ожерелье Джин.
- Это на счастье, - сказал я. - Зеленый цвет - самый для меня
счастливый.
Она вспыхнула от неожиданности, и по ее личику, с которого сразу
слетело уныние, медленно расплылась довольная улыбка: ведь я ей еще ничего
не дарил.
- Какое оно красивое, - сказала она.
- Ну что вы! Это такой пустяк. Разрешите я надену вам.
Я надел ей на шейку ожерелье и застегнул сзади; потом в порыве
нежности, не думая о проходящей мимо толпе, о том, что мы у всех на виду,
я обнял ее и поцеловал.
Она тотчас высвободилась и побежала к поезду. А я, повернувшись,
внезапно увидел высокую чопорную особу, которая стояла, как громом
пораженная, и, не веря своим глазам, в изумлении взирала на меня. Сердце у
меня упало: я узнал ее, сразу понял, что она видела, как я преподнес
ожерелье, как целовал Джин. Я шагнул было к ней, но, одарив меня ледяным
взглядом и холодным, еле заметным кивком головы, она пошла своим путем.
Это была мисс Бесс Дири.
Всю эту неделю, как мы уговорились, я не пытался встречаться с Джин.
Но, напряженно работая в Далнейрс, я неотступно думал о ней, и в
понедельник, встав пораньше, первым делом кинулся к привратнику, чтобы
взять "Геральд", прежде чем газету отдадут мисс Траджен. Фамилии
медиков-выпускников всегда печатались наверху последней страницы, и,
остановившись посреди аллеи, в пижаме и накинутом, сверху пальто, я
поспешно пробежал глазами список. Потом прочитал его еще раз, но уже с
возрастающей тревогой.
Фамилии Джин там не было. Я просто не мог этому поверить. Значит, она
провалилась.
Хотя она предупредила меня, чтобы я этого не делал, мне было так
бесконечно жаль ее, что я решил немедленно позвонить ей. Я подошел к
аппарату, стоявшему в холле, и, не обращая внимания на сестру Пик,
которая, навострив уши, вертелась поблизости, назвал номер в Блейрхилле.
- Алло! Мне нужно мисс Лоу.
Ответил мне женский голос - к моему огорчению, не голос Джин, но,
безусловно, ее мамаши.
- Кто это говорит?
Я помедлил.
- Знакомый.
Последовало молчание, потом снова послышался голос:
- К сожалению, мисс Лоу здесь нет.
- Но послушайте, - возопил я и тотчас умолк: резкий треск в ухе дал мне
понять, что на другом конце провода повесили трубку.
Угнетаемый тяжелыми предчувствиями, я весь этот день не мог найти себе
места. После ужина - как раз пробило семь часов и я собирался приступить к
ночному бдению в лаборатории - в дверь постучали: это оказалась снова
Кейти, горничная, которая только что вышла из комнаты, унося тарелки со
стола.
- К вам какой-то джентльмен, сэр.
- Пациент?
- Нет, что вы, сэр.
- Родственник?
- Не думаю, сэр.
Я удивленно посмотрел на нее: я не привык принимать посетителей в такое
время.
- Что ж... в таком случае проведите его ко мне.
И куда только в тот вечер делась моя догадливость! Меня чуть не хватил
удар, когда в комнату твердой поступью вошел Даниел Лоу.
Закрыв за собой дверь, он пристально и серьезно посмотрел на меня.
- Надеюсь, я пришел не очень поздно, доктор? Ежели не возражаете, я бы
хотел сказать вам два слова.
- Пожалуйста... конечно, - пробормотал я.
Он поклонился и, сняв толстое черное пальто, аккуратно свернул его и
вместе со шляпой положил на кушетку. Затем пододвинул ко мне жесткий стул
и сел сам - очень официальный, в парадном темном костюме, белой
крахмальной манишке и длинном галстуке, - положил руки на колени и снова
вперил в меня свой спокойный взгляд.
- Доктор, - неторопливо начал он, - нелегко мне было прийти сюда к вам.
Прежде чем это сделать, я долго молился. - Он помолчал. - Вы часто
встречались последнее время с моей дочкой?
Я отчаянно покраснел.
- Пожалуй, да.
- Можно полюбопытствовать - зачем?
- Видите ли... дело в том... что она мне очень нравится.
- Ага! - В этом простом восклицании не было ни иронии, ни осуждения, а
лишь угрюмая, холодная озабоченность. - Нам она тоже очень нравится,
доктор. Вообще с самого малолетства она была для нас все равно что овечка
для пастуха. Вы можете поэтому понять, как мы расстроились, когда узнали
сегодня, что она не получила диплома. И боюсь, главным образом потому, что
она тратила время на всякие пустяки, а не занималась делом.
Я молчал.
- Конечно, - продолжал он с видом пророка, вещающего истину, - я
всецело доверяю моей дочери. Всем нам приходится терпеть от карающей
десницы господней, и это несчастье только приблизит Джин к богу. Моя жена
- святая женщина - и я... мы беседовали с Джин, она решила, что несколько
месяцев позанимается как следует и снова будет держать экзамен. Но
тревожит нас сейчас не это, а кое-что более серьезное. Я не знаю, как
далеко зашло ваше знакомство, доктор - я ни слова не могу добиться на этот
счет от моей дочери, и теми немногими сведениями, которые находятся в моем
распоряжении, я обязан мисс Дири, - но, я думаю, вы согласитесь со мной,
что оно зашло достаточно далеко.
- Не понимаю, - поспешно возразил я, - что вы имеете против моего
знакомства с вашей дочерью?
Дэниел ответил не сразу. Сложив вместе кончики пальцев, он напряженно
думал.
- Доктор, - вдруг твердо и решительно сказал он, - я надеюсь, что моя
дочь когда-нибудь выйдет замуж. И будет, надеюсь, счастлива в своем
замужестве. Но она никогда не обретет счастья, если выйдет за человека
другой веры.
Положение становилось весьма затруднительным, но я отважно решил идти
напролом.
- Я не согласен с вами, - сказал я. - Религия - личное дело каждого.
Чем мы виноваты, что от рождения исповедуем ту или иную веру? Неужели два
человека не могут терпимо относиться к верованиям друг друга?
Он мрачно покачал головой и улыбнулся холодной, какой-то удивительно
обескураживающей улыбкой, словно желая этим показать, что уж он-то
прекрасно знает неисповедимые пути и таинства всемогущего бога.
- Я понимаю, что вы еще слишком молоды и неопытны. На свете существует
только одна истинная вера, только одна святая конгрегация. Среди этой
конгрегации помазанников божиих выросла и моя дочь. И никогда она не будет
иметь ничего общего с водами вавилонскими.
По мере того как он говорил, мысли мои по какому-то странному
противоположению вдруг с грустью устремились к чудесным водам, на берегу
которых стоит Маркинш, где мы бродили с Джин, где под кроткими,
снисходительными небесами мы обменялись нашим первым сладостным поцелуем.
- Молодой человек! - Заметив горечь и признаки бунтарства на моем лице,
он заговорил более резко: - Я желаю вам добра и надеюсь, что свет истины
когда-нибудь озарит вас. Но вы должны наконец прислушаться к голосу разума
и понять, что моя дочь не для вас. В нашей общине есть один брат, с
которым она фактически обручена. Я имею в виду Малкольма Ходдена. Вы
встречались с ним у меня в доме. Сейчас он учитель, но хочет стать
проповедником слова господня и нести истину в далекие дикие края. Всем
складом своего ума и характера он доказал, что достоин наставлять и вести
Джин по дорогам мирской жизни.
Наступило молчание. Он, видимо, ожидал, что я буду возражать, но,
поскольку я продолжал, ни слова не говоря, сидеть в кресле, он встал и с
обычным своим спокойствием, не торопясь, надел пальто. Застегнув последнюю
пуговицу, он посмотрел на меня со смесью грустной снисходительности и
сурового предостережения.
- Я рад, что наш разговор оказался не напрасным, доктор. Все мы должны
подчиняться господу... научиться познавать его волю... На прощание я
поручаю вас его заботам.
Он взял шляпу и твердым шагом, с ясным лицом человека, добровольно
обрекшего себя на суровую дисциплину, вышел из комнаты.
Я еще долго сидел не шевелясь. Хотя взгляды Лоу отличались удивительной
узостью и косностью, я не мог не признать, что поступать так повелевает
ему вера. Но мне от этого ничуть не было легче. Он говорил так, точно
каждое его слово было священным пророчеством, взятым из Апокалипсиса, и
тон его задел меня за живое. И к тому же - Ходден... вот уж это было
действительно горькой пилюлей.
Глубоко уязвленный и оскорбленный в своих лучших чувствах, я подумал о
Джин. И упрямо выставил подбородок. По крайней мере я не давал обещания не
видеться с ней.
7
Неспокойно и муторно было у меня на душе, когда я делал вечерний обход.
Дав сестре Пик необходимые указания, я по обыкновению заперся в изоляторе,
но никак не мог сосредоточиться. Чистая наука, которой я посвятил себя,
требовала полного отрешения от всех житейских передряг. Но сейчас мне было
наплевать на этот суровый устав. Перед моим мысленным взором стояла Джин,
тоненькая и свежая, - карие глаза ее затуманивала грусть. Я так любил ее!
Я непременно должен был ее увидеть.
На следующий день я, как только освободился, сразу кинулся в гараж. Уже
дважды звонил я в "Силоамскую купель", но всякий раз мне отвечала миссис
Лоу и я молча бросал трубку на рычаг, словно это был раскаленный утюг. И
вот сейчас, несмотря на моросивший дождь, я вскочил на мотоцикл и помчался
в Блейрхилл.
Подъехав к дому с задней стороны, я с бьющимся сердцем направился к
беседке. Она была пуста: никто не сидел в кресле, на грубо сколоченном
столе не лежала "Медицинская практика" Ослера. Я в нерешительности посидел
некоторое время на стене, следя за тем, как капли дождя стекают с зеленой
решетчатой беседки, затем соскользнул вниз и, обойдя дом, подошел к нему с
фасада. Добрых полчаса проторчал я в кустах, напрягая зрение и стараясь
рассмотреть, что творится за тюлевыми занавесками. И хотя я несколько раз
различал силуэт матери Джин, двигавшейся в темной глубине "парадной
комнаты", самой Джин мне ни разу не посчастливилось увидеть.
Внезапно я услышал звук шагов в аллее. Сначала я подумал, что это
Дэниел Лоу, но минуту спустя показался Люк. Я вышел из своего укрытия.
- Люк! - воскликнул я. - А я и не знал, что ты вернулся.
- Да, я вернулся, - подтвердил он.
- Почему же ты не сообщил мне об этом? Ты единственный человек, который
может мне помочь.
- Неужели?
- Конечно, Люк. Слушай. - Нетерпение мое было так велико, что я с
трудом мог говорить. - Я должен видеть Джин, немедленно.
- Этого никак нельзя, - нерешительно ответил он, поглядывая то на меня,
то на безмолвный дом впереди. Затем, видимо приняв мою сторону, он
добавил: - Мы не можем здесь разговаривать. Пойдемте прогуляемся по улице.
Он повел меня в город, время от времени поглядывая через плечо, и на
углу какого-то неприглядного дома близ Рыночной площади внезапно нырнул в
кабачок с ярко размалеванной вывеской, на которой значилось:
"Блейрхиллский увеселительный бар". Усевшись в кабине, в глубине итого
унылого заведения, которое, судя по внушительной коллекции шаров и машинок
для приготовления фруктового сока, видимо, служило прибежищем для
блейрхиллской золотой молодежи. Люк заказал две кружки пива. Потом с
глубокомысленным видом долго смотрел на меня.
- Теперь уже ничего не поправишь, - произнес он наконец. - Если хотите
знать мое мнение... все кончено.
Я стремительно нагнулся к нему.
- Да что же случилось?
- Такого у нас еще не бывало. Когда мамаша узнала от мисс Дири - насчет
вас, конечно, - она очень расстроилась и без лишнего шума увела к себе
Джин, а та подняла рев на весь дом. Тут отец пришел домой к чаю, и они
долго совещались. Затем мамаша отправилась за Малкольмом, а отец поднялся
к Джин и молился с ней добрый час. Даже в кухне и то слышно было, как она
рыдала: казалось, у нее сейчас разорвется сердце. Но когда они сошли вниз,
она уже не плакала. Она была очень бледная, но спокойная. Они ее уломали,
понимаете?
- Что значит "уломали". Люк?
- Должно быть, взяли с нее обещание, что она никогда больше вас не
увидит.
Прошла целая минута, прежде чем до меня дошел смысл его слов, но в то
же время я был глубоко убежден, что он сказал правду. Хотя в наш век
прогресса трудно этому поверить, но в семье Джин царил непреложный закон,
восходивший еще к временам Ветхого завета, когда сыны Галаада и Хета
бродили по полям Моава, пасли стада, всецело подчиняясь воле старейшин и
слепо веря в бога.
Как раз таким старейшиной в своей семье и был Дэниел Лоу. Он все еще
жил по книге Царств, книге Чисел и Второзаконию. И среди грохота века
машин, оглушающего рева джазов и соблазнительного мерцания кино он
вырастил детей в этой традиции, держа их в повиновении не с помощью
страха, ибо он не был тираном, а с умеренной твердостью руководя ими и
неуклонно воздействуя на них прежде всего своей глубокой верой, примером
всей своей честной жизни. Обычное, слегка ироническое представление об
евангелисте, проповедующем на уличных углах, было столь же неприменимо к
Дэниелу Лоу, как, скажем, сравнение чахлого ростка со стройным дубом. Он
не принадлежал к числу тех, кто робко предлагает душеспасительные брошюры
прохожим или гнусавым голосом затягивает псалмы. Это был настоящий апостол
Павел, смелый и справедливый, который, одним гневным взглядом усмирив змия
зла, способен был затем раздавить его под пятой. Были у него, конечно, и
недостатки, которые вытекали из самих его добродетелей. Взор его был
тверд, но смотрел он только прямо перед собой. Компромисс был недоступен
ему, и все предметы казались либо черными, либо белыми. Вне сверкающей
орбиты его веры существовала лишь тьма, полная соблазнов для избранников,
где на каждом шагу, будто корни в дремучей чаще, разбросаны силки Сатаны.
Терпимость он считал непозволительной слабостью - этого слова он просто не
понимал. Если человек не принадлежал к числу "спасенных", то - увы! - он
был проклят навеки. Вот это-то и удерживало его дочь многие годы на
тернистом пути, уберегало ее от скверны танцев, игр в карты и театра,
ограничивало выбор ее чтения "Благими деяниями" и "Продвижением
паломничества", и сейчас молитва и отцовская воля заставили ее сквозь
слезы дать обещание отказаться от своего недостойного воздыхателя.
Все это промелькнуло в моем сознании, пока я сидел напротив Люка в
сыром зале захудалой пивной, и, хотя от этих мыслей у меня загудело в
голове, точно я с разбегу ударился о каменную стену, хотя я был глубоко
обижен на Джин за ее предательство, - я не мог, просто не мог отказаться
от нее.
- Люк, - взволнованно сказал я, - ты должен мне помочь.
- Чем? - с явной неохотой спросил он.
- Я просто должен увидеть твою сестру! - в бесконечном отчаянии
воскликнул я.
Он молчал. Вытерев губы запачканным в муке рукавом, он с сочувственной
улыбкой посмотрел на меня.
- Ты же знаешь, что можешь это сделать, - продолжал я. - Я подожду тебя
здесь, а ты сбегай домой и попроси Джин выйти ко мне.
Все так же спокойно он с сожалением покачал головой.
- Джин нет дома. Она уехала.
Я молча уставился на него, а он неторопливо разъяснил мне:
- Сразу видно, что вы не знаете отца. Ее вчера вечером отправили к
нашей тетушке Элизабет в Бетнал-Грин. Она будет жить там четыре месяца и
заниматься, а потом приедет сюда держать экзамены. - Он помолчал. - Миссис
Рассел, нашей тетушке, даны инструкции вскрывать все ее письма.
Бетнал-Грин, предместье Лондона, до которого отсюда более трехсот миль,
- да разве туда сможет добраться этот злодей Шеннон! И никаких писем -
запрещено! Ох, этот мудрый, изобретательный Дэниел! Настоящий пророк
Даниил в Судный день. Я замер, глаза моя - как назло - были полны слез.
Молчание длилось долго; я очнулся от задумчивости, услышав голос Люка,
который, желая утешить меня, спросил:
- Не хотите ли еще пивка?
Я поднял голову.
- Нет, спасибо. Люк. - Во всяком случае, хоть он-то доброжелательно
относится ко мне. - Да, кстати, я должен вернуть тебе мотоцикл.
- Можете не спешить.
- Да нет, он ведь тебе нужен. - Я видел, что Люк отнекивается только из
вежливости. - Он на полянке за вашим домом. Я очень осторожно обращался с
ним. Вот ключ.
Он без дальнейших возражений взял ключ, мы поднялись и вышли. На улице
он огляделся по сторонам и с грустным видом, но дружески пожал мне руку. Я
направился на вокзал.
Дождь разошелся вовсю: вода стекала по желобам, мостила грязью улицы, и
все вокруг казалось бесконечно серым и унылым.
"О господи, - с внезапно пробудившейся болью подумал я, - почему я
здесь, в этом мрачном, заброшенном городишке? Как бы мне хотелось
очутиться сейчас где-нибудь под ярким солнцем, вдали от всех
неприятностей, неуверенности и бесконечной борьбы! Плыть бы сейчас на
ладье вниз по Нилу или любоваться голубым Тирренским морем с ярко-зеленых
холмов Сорренто. А впрочем, к черту все эти красоты - разве есть
что-нибудь лучше туманного, мрачного Бетнал-Грина!"
Но я знал, что там я никак не могу очутиться.
8
После этого все беды сразу обрушились на меня... Но я попытаюсь
спокойно и по порядку рассказать о том, что произошло. Я не намерен без
конца говорить о своем душевном состоянии. Оно было ничуть не лучше погоды
с ее непрекращающимися дождями и резкими штормовыми ветрами, от которых с
деревьев слетали еще зеленые листья и целые ветки, образовывавшие на аллее
мокрый настил.
Работы у нас в больнице было сейчас по горло, особенно много прибывало
больных дифтерией, эпидемия которой разразилась в западной части
Уинтоншира. Я сам в свое время переболел этой болезнью и, очевидно,
поэтому жалел поступавших к нам детей. До сих пор мы могли гордиться
результатами: ни одного смертного случая, и мисс Траджен с гордым видом
расхаживала по больнице, точно это являлось ее личной заслугой. И,
возможно, так оно и было; я все больше и больше преклонялся перед ее
деловой сметкой и в душе невольно начал восхищаться этой добросовестной,
умной, неутомимой боевой лошадкой, чьи скрытые достоинства намного
превосходили те менее привлекательные качества, которые сразу бросались в
глаза. Но я предусмотрительно не сообщал ей об этом. Вообще я не склонен
был к разговорам, а если и говорил, то одни грубости.
И вот вечером третьего ноября - эта роковая дата навеки запечатлелась в
моей памяти - я, еле волоча ноги, понуро вернулся из изолятора к себе и
бросился в кресло.
Я не просидел и десяти минут, как услышал настойчивый звонок. Звонил
телефон у моей кровати - еле слышно, так как, уходя из изолятора, я забыл
переключить рычажок. Я прошел в спальню и устало поднял трубку.
- Алло.
- Алло! Это доктор? Какое счастье, что я тебя поймал. - Даже несмотря
на плохую слышимость, я уловил в голосе облегчение. - Это говорит Дьюти,
Алекс Дьюти из Дрима. Доктор... Роберт... Ты должен кое-что для меня
сделать.
И, прежде чем я успел что-либо сказать, он продолжал:
- Это насчет нашего Сима. Он уже неделю болен дифтерией. И ему все не
легче. Я хочу привезти его к вам в больницу.
Я ни минуты не колебался. Хотя больница была переполнена и Алекс,
живший за пределами нашего графства, вообще не мог претендовать на место,
мне и в голову не пришло отказать ему.
- Хорошо. Пусть доктор напишет справку, и я с утра пришлю за ним скорую
помощь.
- Нет, нет, - поспешно возразил он. - Мальчонка совсем плох, Роберт. Я
уже вызвал машину - она стоит у дверей, и мы завернули его в одеяла. Я
хочу привезти его сейчас же.
Я не был убежден, что поступаю правильно, соглашаясь в обход всех
правил сразу принять больного. Однако я был слишком привязан к Алексу,
чтобы не пойти ради него на такой риск.
- Тогда приезжайте. Дорога займет у вас около часа. Смотрите только не
простудите его.
- Хорошо. И спасибо, дружище... спасибо.
Я положил трубку и, выйдя в коридор, пошел в комнату начальницы. Однако
свет у нее уже был погашен, и мне пришлось прибегнуть к звонку и вызвать
ночную дежурную - сестру Пик. Когда она вышла ко мне, я велел ей
приготовить койку в боковой комнате отделения "Б", маленькой и уютной,
куда обычно помещали частных пациентов, - сейчас это было единственное
свободное место. Затем я сел и стал ждать.
Бодрствовать мне пришлось недолго. Около полуночи к главному входу
подъехало закрытое такси, и, когда, с трудом преодолевая сопротивление
ветра и сильного ливня, я открыл дверь, из машины вышел Алекс, неся на
руках укутанного в одеяла сынишку. Я провел его в приемный покой. Лицо у
него было бледное, осунувшееся.
Положив мальчика на диван и предоставив его заботам сестры Пик, которая
тотчас принялась раздевать больного для осмотра, Алекс вытер лоб тыльной
стороной руки и молча отошел в уголок, посматривая на меня растерянным,
страдальческим взглядом.
- Зачем же так волноваться? Когда Сим заболел?
- В начале недели.
- Ему вводили противодифтерийную сыворотку?
- Два раза. Но это почти не помогло. - Дьюти заговорил быстрее. - Уж
очень глубоко у него в горле нарывы. Когда мы увидели, что ему с каждой
минутой все хуже, я схватил его и повез сюда. Мы верим в тебя, Роб.
Посмотри его, ради бога.
- Хорошо, хорошо. Только не волнуйся.
Я повернулся к дивану, и напускное спокойствие, с каким я держался ради
Дьюти, тотчас исчезло. При виде помертвевшего ребенка, который, закрыв
глаза и стиснув кулачки, боролся за каждый вздох, у меня болезненно
сжалось сердце. Молча приступил я к осмотру. Температура у него была 38o,
а пульс настолько слабый, что почти не прощупывался. Я даже и не пытался
определить ритм дыхания. Плотная желтая пленка покрывала заднюю стенку его
носоглотки и угрожающе спускалась в гортань. Ребенок явно доживал
последние минуты - он умирал.
Я взглянул на Дьюти, который в безмерном волнении молча стоял рядом,
пытаясь прочесть на моем лице приговор; и, хотя мне было бесконечно жаль
его, я вдруг обозлился за то, что он поставил меня в такое трудное
положение.
- Ни в коем случае нельзя было везти его. Состояние у него крайне
тяжелое.
Дьюти мучительно глотнул.
- Что же это с ним?
- Ларингальная дифтерия. Пленка затянула дыхательные пути... и мешает
ему дышать.
- Неужели ничего нельзя сделать?
- Необходима трахеотомия... и немедленно. Но здесь мы это не можем
сделать. У нас нет операционной нет нужных условий. Его давно надо было
отвезти в какую-нибудь крупную городскую инфекционную больницу. - Я
направился к телефону. - Я сейчас позвоню в больницу Александры и
договорюсь, чтоб его немедленно приняли.
Я начал набирать номер неотложной помощи, как вдруг ребенок захрипел, -
этот тоненький жалобный звук, отдаваясь в комнате, резанул мне ухо.
Алекс потянул меня за рукав.
- Да нам ни за что не довезти его до другой больницы. И сюда-то с
трудом добрались. Уж ты сам сделай, что нужно.
- Я не могу. Это должен делать опытный хирург.
- Да нет же, сделай, пожалуйста, сделай.
Я стоял с трубкой в руке и в испуге, словно идиот, беспомощно смотрел
на него. Как я уже говорил выше, у меня почти не было опыта в области
практической медицины и я никогда в жизни не делал серьезной операции.
Воспарив в заоблачные выси чистой науки, я всегда презирал суетливого
медика-практика, который в случае нужды берется за что угодно. Однако
здесь дело не терпело отлагательства, это было ясно. Более того, все
решали даже не часы, а минуты: я понял сейчас, что, если не возьмусь за
операцию и отправлю ребенка в больницу Александры, он ни за что не доедет
туда живым. И, почувствовав всю глубину своей беспомощности, я в душе
застонал.
- Разбудите начальницу, - повернулся я к сестре Пик. - И немедленно
положите больного в боковую палату.
Шесть минут спустя мы все стояли в палате - мисс Траджен, сестра Пик и
я - вокруг обычного соснового стола, на котором в чистой больничной
рубашке, задыхаясь, без сознания лежал мальчик. Кроме этого прерывистого
дыхания, в тесной комнатке не слышно было ни звука. Я закатал рукава,
поспешно вымыл руки в карболовом растворе, и вдруг на меня напал такой
смертельный страх, что я инстинктивно - даже самому трудно поверить! -
взглянул на начальницу, ища у нее поддержки.
Она держалась удивительно спокойно, бесстрастно, деловито и, хотя ее
подняли среди ночи с постели и заставили наспех одеться, выглядела
аккуратной и подтянутой. Даже ее крахмальная наколка так ладно сидела на
голове, что ни один волосок не выбивался. Несмотря на нашу ссору, я
невольно почувствовал восхищение и зависть при виде ее. Она прекрасно
знала свое дело и обладала удивительной смелостью.
- Вы будете применять анестезию? - тихо спросила она меня.
Я покачал головой. При таком дыхании это было просто невозможно.
Болезнь слишком далеко зашла.
- Прекрасно, - весело сказала мисс Траджен. - В таком случае я буду
держать голову и руки. Вы, сестра Пик, возьмите его за ноги.
Сказав это, она протянула мне ланцет, лежавший на белоснежной марле в
эмалированном лотке, и, решительно став в конце стола, крепко обхватила
Сима за плечи. Ночная сестра неумело зажала колени мальчика.
Хотя длилось это, конечно, не более минуты, мне казалось, что я стоял
так целую вечность, неловко держа нож в одеревеневшей руке.
- Мы готовы, доктор, - вернула меня к действительности начальница, и в
ее твердом тоне - хотите верьте, хотите нет - снова прозвучало ободрение.
Я глубоко вздохнул, стиснул зубы и, натянув кожу, сделал надрез на шее
ребенка. Кровь хлынула, густая и темная, заливая рану. Я протампонировал
ее еще и еще раз, потом надрезал глубже. Сим был без сознания и, я уверен,
ничего не чувствовал, однако при каждом моем прикосновении слабенькое
тельце его корчилось и извивалось на столе. В то же время он то и дело
судорожно приподнимался в мучительной борьбе за каждый глоток воздуха -
совсем как рыба, выброшенная на сушу. Эти внезапные непредвиденные
движения значительно осложняли мою работу. Я попытался ввести в отверстие
ретрактор. Он вошел, но тут же выпал и с грохотом полетел на пол. Тотчас
хлынула густая кровь - она не била яркой струйкой, которую я мог бы
остановить, а текла медленно, как патока, заволакивая рану. Действовать
скальпелем было нельзя: слишком близко находились крупные шейные сосуды.
Одно неверное движение - и я мог перерезать яремную вену. Я попытался
указательным пальцем раздвинуть ткани, но безуспешно: я никак не мог найти
трахею. Если я быстро не найду ее, Симу - конец. Он весь почернел и еще
отчаяннее ловил воздух, втягивая в себя все ребра, так что его маленькая
грудка совсем запала, но эти судорожные вздохи становились все слабее и
реже. Они перемежались длинными промежутками, когда он вовсе не дышал.
Тельце его уже похолодело и стало липким.
Крупные капли пота выступили у меня на лбу. Мне было нехорошо, и
казалось, я вот-вот лишусь сознания. Не мог я найти дыхательное горло,
просто не мог, а ребенок почти умирал. О боже, помоги мне найти эту
трахею!
- Нет пульса, доктор. - Это с мягкой укоризной проблеяла сестра Пик,
которая время от времени касалась запястья мальчика. Однако начальница,
по-прежнему стоявшая у стола, продолжала хранить молчание.
Не знаю, что на меня нашло, но с отвагой отчаяния я вдруг схватил
скальпель и глубоко всадил его. И тут, словно по волшебству, в ране
показалась тоненькая, белая и блестящая, точно серебристый тростник,
трахея - предмет моих слепых и безумных поисков. Теперь уже из моей груди
вырвался тяжкий судорожный вздох, и, мотнув головой, чтобы пот не заливал
глаза, я надрезал трахею. В ту же секунду воздух со свистом ворвался туда
- благословенный поток его наполнил сжатые, задыхавшиеся легкие. Раз,
другой изголодавшаяся грудка глубоко вздохнула, до предела вбирая в себя
воздух. Потом еще и еще, наслаждаясь наступившим облегчением, Сначала
еле-еле, а затем все глубже умирающий ребенок равномерно задышал. Тельце
его утратило сероватый оттенок, синие губки порозовели, он перестал
бороться за каждый вздох.
Быстро, дрожащими пальцами, я ввел в рану двойную трахеотомическую
трубку, наложил швы в нескольких кровоточащих местах, зашил рану и
забинтовал таким образом, чтобы узкое металлическое отверстие трубки
выступало наружу. Колени у меня подкашивались, сердце готово было
выскочить из груди, но хуже всего было то, что мне приходилось скрывать
свое волнение. Я безвольно стоял у стола, мокрый и растрепанный, с
окровавленными руками, пока начальница умело переносила Сима на койку в
боковой палате, - там она обложила его бутылками с горячей водой и высоко
взбила подушки.
- Вот так, - изрекла наконец мисс Траджен. - Теперь ему будет хорошо.
Этот больной поручается вам, сестра, будете особо следить за ним всю ночь.
И, повернувшись к выходу, она кинула на меня взгляд, в котором не было
одобрения, но не было и укоризны, - казалось, она хотела сказать; "Дело
было рискованное, но вы вышли из положения лучше, чем можно было ожидать".
Мнения наши впервые совпали.
Даже после ухода начальницы я никак не мог заставить себя сойти с
места. Сестра Пик придвинула стул к койке и поставила рядом лоток с
тампонами, чтобы снимать с отверстия трубки появлявшиеся там время от
времени гнойные пленки; я стоял позади нее и смотрел на мальчика - он
отдыхал, на щеках его уже появился румянец. От усталости его начало
клонить ко сну, но вдруг он на миг открыл глазки, и по какой-то странной
случайности взгляд его встретился с моим. На секунду он улыбнулся - во
всяком случае, губки его слегка приоткрылись, как бы в улыбке. Потом
сомкнулись, и он заснул.
Ничто не могло меня тронуть сильнее этой робкой детской улыбки. Большей
награды я и желать не мог.
- Я пошел, сестра, - кратко бросил я. - Вы знаете, что нужно делать?
- О да, доктор.
Только выйдя на улицу, где ярко и весело поблескивали звезды, я
вспомнил про Алекса Дьюти, ждавшего в приемной, и мысль о том, что я могу
положить конец его тревоге, побудила меня ускорить шаги. Да, он сидел на
том же месте, где я оставил его, напротив двери, выпрямившись на жестком
стуле и сжимая в руке холодную пустую трубку, - казалось, он даже не
шелохнулся с тех пор, как мы ушли. Когда я вошел, он напрягся еще больше,
потом встал и молча шагнул ко мне - в глазах его был вопрос, который он не
в силах был задать.
- Все в порядке.
Мускулы его лица словно свело судорогой, и он не мог сразу справиться с
собой. Я видел, как заходили желваки у него на скулах. Потом задергался
рот. И наконец он тихо спросил:
- Ты оперировал?
Я кивнул.
- Теперь он может дышать. А пока он спит. Когда дифтерит пройдет - дней
через десять, - мы вынем трубку и ранка затянется. Все заживет так, что и
шрама не будет.
Дьюти подошел ко мне и, схватив меня за руку, в пылу благодарности с
таким чувством потряс ее, что я съежился от боли.
- Я никогда не забуду, что ты сделал для нас сегодня. Никогда,
никогда... Я же говорил, что мы с женой верим в тебя. - Наконец он
милосердно разжал свои железные пальцы. - Могу я позвонить ей? Она ждет в
доме управляющего.
Через минуту он уже был в вестибюле и бессвязно сообщал жене добрую
весть. Когда он закончил разговор, я проводил его до такси, возле которого
позабытый всеми шофер, натянув кепку на уши, терпеливо прохаживался взад и
вперед.
- Все в порядке, Джо! - ликующим голосом крикнул Дьюти. - Малышу уже
лучше.
Уже сев в машину, добрый малый высунулся из окошка и в избытке
благодарности дрожащим от радости голосом сказал:
- Я приеду завтра, дружок, и привезу с собой жену. Еще раз... от всего
сердца... спасибо тебе.
Машина уже ушла, а я все еще стоял в прохладной темноте, где гулял
ветер. Затем, услышав, что часы в холле бьют час, я, пошатываясь, побрел к
себе. В голове у меня царил такой сумбур, что не хотелось ни о чем думать.
Однако на душе, несмотря на все мои беды и огорчения, было как-то
удивительно покойно. Я почти тут же заснул, думая лишь об улыбке Сима.
9
Должно быть, я проспал часа четыре; проснулся я от того, что кто-то
настойчиво толкал меня в плечо. Я открыл глаза: в комнате было светло, у
постели с искаженным лицом стояла сестра Пик и истерически кричала мне в
ухо:
- Идемте... идемте немедленно.
Она чуть не силой вытащила меня из-под простыни, и хотя я толком еще не
успел проснуться, однако, натягивая пальто и всовывая ноги в комнатные
туфли, все-таки сообразил, что только катастрофа могла заставить эту
"трепетную лань" ворваться ко мне в комнату и притом в такой час.
Казалось, она буквально потеряла голову и по пути к отделению "Б" на бегу
все твердила, точно заученный урок:
- Я тут ни при чем. Я тут ни при чем.
В затененной, теплой боковой палате Сим по-прежнему лежал на высоко
взбитых подушках, очень тихий и спокойный - только мне он показался
каким-то уж слишком неподвижным. Сбросив абажур с ночника, я вгляделся
повнимательнее и с ужасом обнаружил, что блестящая металлическая трубка не
торчит больше из его повязки, ее нет в горле. Я поспешно схватил пинцет и
вынул из раны образовавшуюся в ней гнойную пробку, затем взял безжизненные
ручонки мальчика и принялся делать ему искусственное дыхание.
Точно одержимый, я добрый час трудился над Симом. Но еще до моего
прихода он был мертв, несомненно мертв. Я выпрямился, застегнул измятую
ночную рубашонку, уложил это маленькое тельце, которое столько выстрадало
и вынесло такую отчаянную борьбу, подсунул ему под головку подушку.
Внезапно, оправляя постель, я обнаружил в складках сбившейся простыни
трахеотомическую трубку, забитую пленками. Я тупо уставился на нее, потом
повернулся к сестре Пик, которая все это время стояла, прижавшись к двери.
- Трубка забита, - с удивлением произнес я. - Должно быть, он начал
задыхаться и с кашлем выплюнул ее.
Тут я все понял: еще прежде, чем я успел обвинить ее, по выражению ее
лица я определил, что мои догадки правильны. Внезапно еще одна мысль
пришла мне в голову. Я не торопясь прошел мимо сестры на кухню. Да,
конечно: на столе - на том самом сосновом столе, где было дано сражение за
жизнь Сима, - стоял чайник, тарелочка с бутербродами и недопитая чашка с
остывшим уже чаем. Соблазнительный легкий ужин.
- Ох, доктор! - Она, ломая руки, последовала за мной. - Кто бы мог
подумать... он так спокойно спал... я отлучилась всего на какую-нибудь
минутку.
Это было невыносимо. Мне казалось, что у меня сейчас разорвется сердце.
Я вышел из кухни и, миновав палату, очутился на улице. В небе еще догорало
несколько звезд, и первые слабые пальчики рассвета уже успели прогнать с
востока тьму. Колотя себя в лоб сжатыми кулаками, я прибежал в свою
гостиную и упал в кресло у стола. Дело было не в том, что меня лишили
моего маленького успеха. Меня жгло и мучило, отравляя душу, это нелепое
превращение победы в поражение, эта глупая, преступная утрата человеческой
жизни. Какое-то тупое оцепенение овладело мной, я был в отчаянии.
Должно быть, я долго просидел так, не шевелясь, ибо, когда Кейти в
девять часов вошла в комнату накрывать на стол, я все еще был в пальто и
пижаме. Не в силах выносить ее соболезнующие взгляды, я прошел через
спальню в ванную, машинально побрился и оделся. Когда я вернулся, меня
ждал отменный завтрак - поджаренный хлеб, кофе, яичница с беконом под
металлической крышкой. Но, хотя мне необходимо было подкрепиться, есть я
не мог: меня стало тошнить даже после нескольких глотков кофе. Я подошел к
окну и выглянул на улицу. Утро было холодное, туманное, оно напоминало о
том, что скоро наступит сырая, хмурая зима.
Раздался стук в дверь. Я обернулся: в комнату медленно вплыла мисс
Траджен, как всегда спокойная, только во взгляде ее сквозила
озабоченность. Она с дружелюбным видом пересекла комнату и подошла к
камину, где шипели, выбрасывая облачка дыма, несколько сырых поленьев.
- У меня была сестра Пик. - Голос ее, когда она заговорила, звучал
серьезно и сдержанно. - Она очень расстроена.
- Меня это не удивляет, - с горечью сказал я.
- Я понимаю, каково вам, доктор. Особенно после стольких усилий. Все
это весьма печально. - Она помолчала. - А для меня это и вовсе
огорчительно - ведь никто не принимает интересы больницы ближе к сердцу,
чем я. Но такие вещи случаются, доктор, даже в самых превосходно
поставленных учреждениях. За свою долгую практику я поняла, что к подобным
случаям может быть только одно отношение.
- Какое же именно? - невольно вырвалось у меня.
- Не обращать на них внимания.
Я чуть не задохнулся.
- Но на это нельзя не обратить внимания. Это не случайность, а
следствие величайшей небрежности, за которую следует наказывать.
- Предположим, что мы так и сделаем. А дальше что? Сестру Пик мы
уволим, пойдут разговоры, скандал, у больницы появится скверная репутация,
а проку от этого все равно никому не будет.
- Она должна уйти отсюда, - упорствовал я. - Она плохая сестра, из-за
нее ребенок умер.
Мисс Траджен сделала успокаивающий жест.
- Я понимаю ваше состояние, доктор. И от души вам сочувствую. Но", в
этой больнице". Впрочем, тут есть еще и другие соображения, чисто
практического порядка, которые следует иметь в виду.
- Нельзя оставлять ее здесь, ведь она может еще раз натворить то же
самое.
- Никогда она этого больше не допустит, - поспешила заявить начальница.
- Это будет ей хорошим уроком, который она, ручаюсь, не забудет. Уверяю
вас, доктор, что у сестры Пик есть немало хороших качеств, и было бы
неразумно - я бы даже сказала, несправедливо - испортить ей карьеру из-за
в общем-то единичного случая.
Я в упор смотрел на нее: мне припомнилось, как она - вопреки своим
правилам - покровительствовала ночной сестре. И у меня возникла смутная
догадка, что Эффи Пик находится здесь в несколько привилегированном
положении. Я только хотел было сказать об этом, как в дверь тихонько
постучали и на пороге снова появилась Кейти.
- Мистер и миссис Дьюти ждут вас в приемной, сэр.
Я весь похолодел, и ноги у меня невольно задрожали. Слова, которые я
собирался сказать начальнице, застыли у меня на губах. Я с минуту тупо
смотрел в пол, затем усилием воли заставил себя направиться к двери.
Когда я уже взялся за ручку, мисс Траджен подошла ко мне и с
неподдельным беспокойством взмолилась:
- Будьте благоразумны, доктор. В своих же интересах... и в моих тоже.
Перед глазами у меня все дрожало и расплывалось, в коридоре, казалось,
стоял густой туман, но, когда я, спотыкаясь, вошел в приемную, я отчетливо
увидел Дьюти и его жену, которые улыбались мне, словно были не в силах
сдержать радость. При моем появлении Алекс встал и с сияющим лицом схватил
меня за руку.
- Надеюсь, мы не слишком рано, дружок. Но мы с женой просто не могли
усидеть дома. Мы чуть не пели, когда сюда ехали.
- Правда, доктор. - Алиса Дьюти тоже поднялась со стула и стояла теперь
рядом с мужем; ее простое, измученное заботами лицо так и сияло. - И все
благодаря вашему опыту и умению.
Я оперся на стол, чтобы не упасть. Ноги у меня подкашивались, голова
была словно набита ватой, но самое страшное - мне казалось, что я вот-вот
не выдержу и расплачусь.
- Эге! - воскликнул Алекс. - Да ты на ногах не стоишь. Еще бы: целую
ночь не спал из-за нас. Ну, мы не будем тебя больше задерживать. Только
пойдем взглянем на Сима.
- Стойте!.. - задыхаясь, еле слышно выговорил наконец я.
Они уставились на меня - сначала с удивлением, затем с беспокойством и
наконец с мучительной тревогой.
- Что случилось? - изменившимся голосом спросил Алекс. Потом,
запинаясь, с расстановкой вымолвил: - Что, с нашим мальчиком опять плохо?
Я тупо кивнул.
- Хуже? Господи боже, да не стой ты так, скажи нам, что с ним!
Я не мог заставить себя взглянуть на Алису, достаточно с меня было и
Алекса, лицо которого сразу осунулось, стало серым и жалким.
- Великий боже, - понуро, еле слышно произнес он. - Только не _это_.
Мы долго молчали - как долго, я и сам не знаю. Время перестало
существовать, все казалось пустым и бессмысленным. Я только видел, что
Алиса заплакала, а Дьюти обнял ее. Когда он наконец заговорил, голос его
звучал холодно и жестко:
- Можно нам посмотреть на него?
- Да, - пробормотал я. - Хотите, чтобы я пошел с вами?
- Если не возражаете, мы пойдем одни.
Уже у самой двери он обернулся и посмотрел на меня как на совсем чужого
человека.
- Нам было бы легче, если б вчера вы не подали нам надежду и мы не
думали, что он спасен. Я вас видеть больше не хочу.
Я вернулся к себе в комнату и принялся бесцельно бродить по ней, то
беря какую-нибудь вещицу, то снова кладя ее на место.
Через некоторое время, подойдя к окну, я увидел, как Алекс и миссис
Дьюти вышли из-за угла и медленно побрели по аллее. Он весь съежился и
сгорбился; одной рукой он по-прежнему обнимал жену за плечи и,
поддерживая, вел ее по аллее, беспомощно поникшую и ослепшую от слез.
Тут я вскипел. Я повернулся и, выскочив в коридор, побежал в комнату
отдыха для сестер. Как я и предполагал, сестра Пик была там одна. Она
сидела в удобном кресле перед ярким огнем; глаза ее были красны, но по
лицу было видно, что на душе у нее полегчало, словно, "выплакавшись", она
решила, что худшее уже позади. Она только что покончила с завтраком,
который ела довольно рано, прежде чем отправиться ко сну, и я заметил на
ее тарелке две тщательно обглоданные косточки от отбивных.
Я задыхался в пароксизме ярости, свирепой, дикой, бессмысленной.
- Вы - гадкая, никчемная, бессердечная разиня! Да как вы смеете сидеть
тут - жрать, пить, греться у огня - после того, что вы натворили?! Неужели
вы не понимаете, что ваш эгоизм и ваше легкомыслие стоили этому
несчастному мальчику жизни? Это вы, вы, проклятая гнилушка, виноваты в
том, что он лежит сейчас мертвый!
Выражение моего лица, должно быть, испугало ее. Она соскользнула с
кресла и, попятившись, забилась в угол. Я последовал за ней, схватил ее за
плечи и тряхнул так, что у нее зубы застучали от испуга.
- И это называется сестра! Черт бы вас побрал - это же курам на смех!
Если только вы здесь останетесь, я уж позабочусь о том, чтоб вам дали
хорошую взбучку. Да вас бы надо повесить за то, что вы наделали. Вспомните
об этом в следующий раз, когда вам вздумается оставить больного, чтоб
попить чайку.
Она даже и не пыталась мне возражать. Скорчившись от страха, поникнув и
вся дрожа, она лишь смотрела на меня своими блестящими зелеными глазами.
Я повернулся и вышел. Хоть я и не жалел о ссоре, но мучительно
сознавал, что моя вспышка была напрасной и глупой. Однако до какой степени
глупой - я понял лишь несколько позже.
10
Три недели спустя, когда мы сидели и пили кофе после второго завтрака,
мисс Траджен с самым дружелюбным видом достала письмо. Та ночь, когда я
делал трахеотомию, положила конец нашей ссоре. Она больше не старалась
меня "осадить", и я готов был поклясться, что она честно и с доверием
относится ко мне. Больше того, мне даже начало казаться, что она, сама
того не желая, почувствовала ко мне симпатию.
- Сегодня к нам пожалует начальство из Опекунского совета с ежегодным
инспекционным визитом.
Я внимательно прочел напечатанное на машинке извещение, которое она
протянула мне.
- В честь такого события придется, видно, надеть чистый воротничок.
- Не мешает. - Ее маленькие глазки заблестели. - Их всего трое -
Мастерс, Хоун и Глог. Но уж очень они разные. В этом году они приезжают
что-то раньше обычного.
- А как это все происходит?
- Мы их кормим - это уже полсражения выиграно, - затем водим по
больнице. - Она искоса взглянула на меня. - Вы можете не волноваться. Весь
удар я принимаю на себя.
Я не придавал особого значения предстоящему визиту. Настроение у меня
все еще было подавленное, я никак не мог забыть случившееся и лишь недавно
снова взялся за свою работу. За это время я не получил от Джин ни строчки,
а два письма, которые я написал ей, вернулись ко мне обратно адресованные
чьей-то незнакомой рукой. Весь день я смутно ощущал атмосферу
приготовлений в доме: по коридорам с тряпками и метелками сновали люди, на
безукоризненно чистые полы и стены наводился последний глянец. В моей
комнате на буфете выстроились в ряд графины с вином; затем был раздвинут
стол, в центре его поставили цветы и стали накрывать для солидного
угощения.
В половине пятого к главному входу подъехал закрытый автомобиль, и
после нескольких минут разговоров и смеха в вестибюле, сияя улыбкой,
появилась начальница в своем лучшем форменном платье, а за нею - члены
комиссии.
- Доктор Шеннон... это мистер Бен Мастерс... мистер Хоун... и мистер
Глог.
Она представила меня - глазки ее при этом добродушно, но не без
хитринки поблескивали, точно мы все время были с ней в наилучших
отношениях и жили на редкость дружно, - и тут же начала наливать гостям в
бокалы виски, что они, преисполнившись сознания собственного достоинства и
важности возложенной на них миссии, приняли как должное.
Главный из гостей, мистер Мастерс, был высокий, худощавый, грубоватый
на вид человек лет пятидесяти, с суровым, обветренным лицом, глубоко
запавшими глазами и громким резким голосом, какой обычно бывает у людей,
привыкших отдавать приказания на воздухе. С виду он смахивал на старшего
десятника, да и в самом деле был, как я позже выяснил, подрядчиком
строительных работ в близлежащем городке Прентоне. Он молча потягивал
виски, слушая нескончаемую болтовню начальницы, и задумчиво поглядывал на
меня поверх своего бокала.
Ко мне тем временем прицепился второй член совета, мистер Хоун,
аккуратный толстячок с нафабренными усами, в слишком узком для него синем
костюме и гетрах. Он был суетлив и страдал чрезмерной болтливостью, но
держался, несмотря на торгашеские замашки, вполне пристойно.
- Вы знаете, доктор, - признался он мне, - ничто так не облагораживает
человека, как работа на благо ближнего в больничном Опекунском совете. На
это, конечно, нужно время, а время в наши дни - это деньги, особенно если
имеешь собственное дельце - у меня ведь торговля мануфактурой и обивочными
тканями, - но как посмотришь, сколько ты приносишь добра... Благодарю вас,
сударыня, я, собственно, не возражаю. Каков хозяин, таков и работничек.
Отличное виски, любопытно только, во что оно нам обходится... А как это
интересно, доктор: вы и представить себе не можете, сколько я теперь знаю
по медицине. Совсем на днях жена показывает мне нашего меньшого - такой
красавчик парень, хоть мне и не пристало это говорить, - сыпь у него
появилась; я велел ей не волноваться, потому как это, знаете ли, от дурной
крови. Ну, Альберт, сказала она, хоть ты мне и муж, а я должна тебя
похвалить: во всех лихорадках разбираешься, совсем точно доктор стал! Я
вам оставлю свою карточку. - Он вытащил из верхнего кармашка жилета свою
карточку и потихоньку сунул мне ее в руку. - Как видите, я занимаюсь
немножко и похоронными делами. Неплохо все-таки быть наготове, если у
кого-нибудь из убитых горем родственничков ваших состоятельных пациентов
возникнет вдруг во мне нужда. Дело у нас поставлено солидно, доктор. И
цена вполне умеренная.
До сих пор мистер Глог, третий член компании, маленький человечек
среднего возраста, с колючими глазами молчал как рыба; однако, наклонив
голову набок, он с таким видом прислушивался к разговору, точно не хотел
упустить ни слова, и лишь время от времени нехотя, как бы в знак согласия
со своими коллегами, издавал какое-то восклицание.
- Ну-с, джентльмены, - сладчайшим голосом предложила мисс Траджен, - я
надеюсь, вы приехали с хорошим аппетитом. Не сесть ли нам за стол?
Наши гости без особых колебаний последовали за ней. Они, несомненно,
предвкушали это ежегодное бесплатное угощение, и, если не считать плоских
шуточек, которые мистер Мастерс, восседавший во главе стола, то и дело
отпускал, большая часть трапезы прошла под лязг ножей и вилок и
размеренное чавканье жующих ртов.
Но вот, несмотря на радушные увещевания мисс Траджен, энергия, с какою
гости поглощали пищу, постепенно начала слабеть, и скоро они совсем сдали.
Посидев еще некоторое время за столом, мистер Мастерс отодвинул стул и
поднялся, с деловитым видом стряхивая крошки с жилета.
- А теперь, сударыня, если вам не трудно, мы хотели бы обойти больницу
вместе с вами. И доктором.
Перейдя на официальный тон, он подал пример и остальной компании;
начался обход, и вскоре я заметил по взволнованному виду и слегка
покрасневшим щекам начальницы, что это для нее куда мучительнее, чем ей
хотелось бы показать.
В административном здании члены совета последовательно осмотрели
контору, прачечную и кухню, где мистер Глог, в частности, выказал
удивительный талант по части обследования шкафов, заглядывания во всякие
темные уголки и приподымания крышек с горшков и сковородок, дабы выяснить,
как пахнет ужин, приготовляемый для персонала больницы.
Затем вся компания проследовала в палаты, которые и являлись главным
предметом внимания комиссии, и начался медленный, поистине королевский
обход. Исполненный решимости ничего не упустить, Глог всюду совал свой нос
- даже заглядывал под кровати в поисках недозволенной пыли. Раз он отстал,
проверяя состояние уборной в отделении "Б", но вскоре нагнал нас с видом
человека, потерпевшего поражение: все оказалось в полном порядке. Не менее
дотошен был и Мастерс:...
