Арчибалд Кронин. Путь Шеннона
страница №6
... он взялся за больных и хриплым шепотом,разносившимся по всей комнате, спрашивал каждого, нет ли жалоб. А Хоун тем
временем решил позондировать персонал, особенно младших сестер,
расспрашивая со слащавой фамильярностью об их здоровье и привычках. Вдруг
он остановился и, указывая на малыша с ярко выраженной корью, с видом
знатока театральным шепотом заметил, обращаясь ко мне через плечо:
- Ну и сыпь, доктор. Ветрянка, да? Сразу видно.
Я не стал возражать. Вообще я старался держаться как можно незаметнее.
За все это, безусловно, отвечала начальница, и, хотя я не мог не
сочувствовать ей, я вовсе не желал навлекать на себя огонь противника.
Возможно, во мне говорило предубеждение и совет выполнял свою задачу,
руководствуясь самыми высокими соображениями, и все-таки я никак не мог
отделаться от мысли, что передо мной были трое невежественных и плохо
воспитанных деляг, провинциальные политиканы из тех, что занимаются
общественной деятельностью лишь ради собственной выгоды и стремятся выжать
все, что можно, даже из жалких крох власти, которыми они обладают.
Наконец обход был завершен; мы вышли из последней палаты на холодный
ноябрьский воздух, и я с чувством облегчения уже приготовился провожать
наших непрошенных гостей, как вдруг Мастерс повелительно сказал:
- А теперь пойдемте взглянем на корпус "Е".
С минуту я удивленно смотрел на него, да и все остальные недоумевали,
потом я с ужасом заметил, куда он глядит.
- Вы имеете в виду изолятор для оспенных? - неуверенно спросила
начальница.
- А что же еще? - раздраженно заметил Мастерс. - Он ведь входит в число
больничных строений. Вот я и хочу осмотреть его. - С минуту он помедлил. -
Я думаю, мы могли бы восстановить его.
- Да, конечно... - промямлила начальница, не двигаясь с места, - мы уже
давно им не пользуемся.
- Ну да, - поспешно вставил я. - Здание совсем разваливается.
- Мы сами будем судить об этом. Пошли.
Я безвольно последовал за остальными, теряясь в догадках относительно
того, как эта беда могла свалиться на меня. Судя по плохо скрытому
удивлению и досаде начальницы, я был убежден, что она к этому непричастна.
Мастерс подошел уже к домику: повертев ручку, он нажал плечом на дверь.
Поскольку она не поддавалась, я принял совершенно неправильное решение.
- Она, наверно, забита. Нам туда просто не попасть.
Наступило напряженное молчание. Потом Хоун вкрадчиво спросил:
- Вы не хотите, чтобы мы туда вошли, доктор?
Тем временем Мастерс зажег восковую спичку и, нагнувшись, стал
ковыряться в замке. Тоном человека, сделавшего открытие, он воскликнул:
- Это же новый замок... совершенно новый! - Он выпрямился. - Что у вас
тут происходит? Глог, сходите за Пимом и велите ему принести лом.
Я понял, что дальше молчать нельзя. Мне не хотелось вовлекать в это
дело Пима, да и начальница явно была взволнована, а потому, порывшись во
внутреннем кармане пиджака, я извлек ключ.
- Я могу впустить вас. - Пытаясь по возможности с честью выйти из
положения, я отпер дверь и зажег свет.
Насторожившись, словно заправские сыщики, все трое протиснулись внутрь
и с видом оскорбленного достоинства уставились на мои препараты. После
совершенно бесцельного обхода, не давшего никаких результатов, для них
было сущей манной обнаружить подобное беззаконие.
- Черт возьми! - воскликнул Мастерс. - Это еще что такое?
Я улыбнулся задабривающей улыбкой.
- Все объясняется очень просто, джентльмены. Я занимаюсь научной
работой, и, поскольку этот домик пустовал, я устроил тут себе лабораторию.
- А кто вам разрешил?
Несмотря на мое намерение держаться смиренно, тон Мастерса невольно
заставил меня покраснеть.
- А разве на это нужно разрешение?
Мастерс сдвинул брови и свирепо уставился на меня.
- Да разве вам не ясно, что вы за все ответственны перед советом? Вы не
имели никакого права так своевольничать.
- Я вас не понимаю. Вы считаете, что я своевольничаю, занимаясь научной
работой?
- Конечно, своевольничаете. Вы - доктор в этой инфекционной больнице, а
не какой-нибудь исследователь.
Хоун слегка кашлянул, прикрыв рукой рот.
- Разрешите спросить вас: а откуда вы берете время для вашей так
называемой исследовательской работы? Насколько я понимаю, вы занимались ею
вместо того, чтобы находиться в палатах и лечить наших больных.
- Я работал в свободное время, вечерами, когда мои официальные
обязанности были окончены.
- Нет такого времени, когда бы ваши официальные обязанности были
окончены, - грубовато прервал меня Мастерс. - Вы должны быть заняты целый
день. Мы платим вам за то, чтобы вы двадцать четыре часа в сутки были на
ногах, а вовсе не за то, чтобы вы тайком от всех запирались здесь со
своими микробами. Какого черта вы тут с ними возитесь?
Забыв о мудром примере начальницы, считавшей, что на самовлюбленного
чиновника нужно действовать лишь лаской да лестью, я вышел из себя:
- А какого черта, вы думаете, я тут с ними вожусь? Любуюсь на них?
- Дерзость не поможет вам, доктор, - вставил не на шутку
скандализованный Хоун. - Стыдно. Непристойнейшая история, вот что я вам
скажу. Кто, по-вашему, платит за электричество, которое вы тут жжете, и за
газ, который горит в этих горелках? Мы представляем налогоплательщиков
этого района. Нельзя все-таки заниматься своими делами в часы, отведенные
для общественных нужд, и на общественные деньги!
- Нам придется доложить об этом начальству, - заявил Мастерс. - Я сам
этим займусь.
- Угу, - поддакнул Глог.
Чувствуя свое бессилие, я закусил губу. Замечания Хоуна были особенно
неприятны тем, что в них была все-таки доля правды. Прежде я не считал это
необходимым, но сейчас понял, что было бы куда разумнее сначала получить
разрешение. Я лишь молча в ярости стиснул зубы; странный, исполненный
сострадания взгляд, который бросила на меня мисс Траджен, только усилил
мое горе; я закрыл дверь рокового домика и последовал за остальными к
главному зданию, где, наскоро глотнув вина, дабы уберечь себя от холода,
три моих мучителя закутались в пальто и шарфы и приготовились отбыть.
С начальницей они распростились самым любезным образом, а мне ледяным
тоном едва сказали "до свидания".
Понуро побрел я к себе в комнату. Не везло мне ужасно, и все-таки я не
мог поверить, что они решат сурово покарать меня. Ведь я же никакого
преступления не совершал, и когда они спокойно все взвесят, то,
безусловно, поймут, что я был абсолютно честен. Решив не оставлять дело на
волю, случая, я тут же сел за стол и написал полный отчет о Своей работе и
ее целях. И, отослав письмо, я почувствовал себя несколько увереннее.
В тот же вечер, возвращаясь из моего последнего обхода, я встретил в
коридоре сестру Пик. Она еще не приступала к работе, книга ночных дежурств
была зажата у нее под мышкой. Видимо, она поджидала меня. Когда я
появился, она судорожно глотнула воздух.
- Добрый вечер, доктор Шеннон. Надеюсь, у вас был сегодня приятный
денек.
- Что вы сказали? - переспросил я.
- Надеюсь, вам понравились сегодняшние гости.
Голос ее звучал почему-то удивительно звонко, да и вообще самый факт,
что она обратилась непосредственно ко мне, был достаточно необычен и не
мог не привлечь внимания. Последнее время она старательно избегала меня и,
если мы встречались, проходила мимо, не поднимая глаз. Приглядевшись к ней
попристальнее, так как в коридоре было темно, я увидел, что она стоит,
чуть ли не съежившись и прижавшись к стене. Однако она все-таки
превозмогла свою робость и одним духом выпалила:
- Вам, наверно, было очень приятно, когда они направились в изолятор. И
обнаружили там вашу распрекрасную лабораторию. Я уверена, что вы получили
огромное удовольствие.
Я молча смотрел на нее. Меня поразила ненависть, которую она питала ко
мне.
- Да, милейший доктор Шеннон, я не из тех, кого можно безнаказанно
вышвырнуть. Вот так-то! Быть может, этот случай научит вас уважать даму. К
вашему сведению, если вам это еще не известно - она судорожно глотнула,
боязливо наслаждаясь своей победой, - _председатель комиссии, мистер
Мастерс, - муж моей сестры_.
И прежде чем я успел вымолвить хоть слово, точно боясь, что я ее ударю,
она повернулась и быстро пошла прочь.
А я еще долго стоял неподвижно после того, как она исчезла из виду.
Теперь все ясно: случилось то, чего я меньше всего ожидал. Одно время я
опасался, что начальница может донести на меня, но уж меньше всего я
думал, что это сделает Эффи Пик. Во время своих ночных дежурств она
видела, как я выходил из изолятора, и, проследив за мной, донесла обо всем
своему достойному родственничку. Это была сладкая месть. Когда первый
порыв дикой ярости прошел, я почувствовал себя совсем разбитым и
обескураженным. Что тут поделаешь? Я оскорбил ее робкую чувствительную
натуру - забыть это она не в силах. Она испытывала ко мне не просто
мстительную злобу, а нечто гораздо большее. По-видимому, она страдала
нервным расстройством и просто не владела собой. Исправить что-либо я был
не в состоянии. Теперь у меня угасла последняя искорка надежды.
В последний день месяца я получил от совета директоров официальное
уведомление, подписанное Беном Мастерсом, в котором мне предлагалось
подать в отставку и отказаться от должности врача, обслуживающего
Далнейрскую больницу. Я прочитал это с каменным лицом.
Персонал мне очень сочувствовал. Сестры во главе с начальницей устроили
подписку, и после небольшой церемонии, сопровождавшейся несколькими
трогательными речами, вручили мне премилый зонтик. Затем Пим с сокрушенным
и сочувствующим видом отвез меня на станцию в своей дряхлой карете. Снова
я был один в целом свете, с перспективой вести свои исследования на улице.
И для начала, сойдя, точно слепой, на платформу Уинтонского вокзала, я
забыл свой новый зонтик в поезде.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
1
В "Глобусе" - "отеле для коммерсантов", расположенном в самой шумной
части города, на убогой улочке неподалеку от Тронгейт, - я нашел комнату,
душную, поскольку окна были вечно закрыты, без каких-либо ковров и
дорожек, с выцветшими обоями и деревянным умывальником, почерневшим от
бесчисленного множества погашенных о него сигарет. Комната мне не
понравилась: она казалась нежилой, хотя в ней перебывало несметное число
постояльцев. Зато она недорого стоила.
Выпив чашку чая в грязной кофейне, находившейся в нижнем этаже отеля, я
через весь Уинтон отправился на Парковую сторону. Добравшись до этого
тихого дачного пригорода, я, к своему великому облегчению, узнал, что
профессор Чэллис дома и готов принять меня.
Он почти сразу вышел ко мне в кабинет, затененный коричневыми
занавесями и уставленный книгами, - шагал он несколько неуверенно и,
приветливо протянув мне худую, с голубыми жилками, дрожащую руку, серьезно
и дружелюбно посмотрел на меня своими серыми, хотя и ясными, но
по-стариковски глубоко запавшими глазами.
- Вот приятный сюрприз, Роберт! В последний раз вы были у нас месяца
два или три тому назад. Я очень жалел, что вы меня не застали.
Уилфреду Чэллису перевалило за семьдесят; это был хрупкий, маленький,
сгорбленный старичок, ходивший в старомодном сюртуке, узких черных брюках
и ботинках на пуговицах, что придавало ему одновременно и трогательный и
нелепый вид человека другой эпохи. Слабое здоровье принудило его уйти из
университета и уступить свое место профессору Ашеру, - теперь имя его было
почти неизвестно за пределами узкого круга специалистов во Франции и
Швейцарии, где он работал над своими наиболее значительными
исследованиями. Однако это был настоящий ученый, который из самых чистых и
благородных побуждений, не требуя для себя никаких материальных благ, нес
свет в темный мир. Он был моим идеалом в студенческие годы и неоднократно
выказывал мне свое расположение. Его морщинистое лицо с высоким лбом,
такое спокойное и одухотворенное, кроткое и бесконечно доброе,
свидетельствовало о гуманности натуры.
Он сел в кресло подле меня, и коричневый спаньель Гулливер тотчас
улегся у его ног; затем он с напряженным вниманием и все возрастающим
сочувствием стал слушать мой рассказ. Когда я кончил, он помолчал немного,
затем задал мне несколько специальных вопросов и задумчиво провел своими
длинными нервными пальцами по редким седым волосам.
- Интересно, - сказал он. - Чрезвычайно интересно. Я всегда считал,
Роберт, что ты не разочаруешь меня.
Я вдруг почувствовал, что глаза мои увлажнились.
- Если б я только мог получить субсидию, сэр, - горячо взмолился я. -
Неужели я не могу на нее претендовать? Уж очень мне не хочется связывать
себя и снова поступать на службу. Но ведь без денег ничего не сделаешь.
- Дорогой мой мальчик... - Он кротко улыбнулся. - Опыт всей моей жизни
показывает, что самое трудное в научной работе - это добыть денег.
- Но ведь для этого, сэр, и существует Ученый совет... Мне нужна только
лаборатория и примерно сотня фунтов деньгами. Если бы вы могли
походатайствовать... Ведь вы пользуетесь таким влиянием.
Слабо улыбнувшись, он с сожалением покачал головой.
- Со мной уже теперь не считаются: я - старик, отживший свой век. К
тому же то, о чем ты просишь, сделать нелегко. Но заверяю тебя, что я
попытаюсь. И не только получить субсидию, но и помочь тебе всем, чем
смогу. - Он помолчал. - Со временем, Роберт, мне бы очень хотелось
подыскать тебе место на континенте. Здесь мы до сих пор скованы
предрассудками. А в Париже или Стокгольме тебе было бы куда легче выбиться
в люди.
Не слушая моих изъявлений благодарности, он с живым интересом снова
стал расспрашивать о моей работе. Я принялся рассказывать; пес Гулливер
лизал ему руку, в камине горел яркий огонь, сверху доносились веселые
голоса его внуков. И меня охватило неудержимое желание сказать все без
утайки этому доброму старику, который ненавидел все напыщенное и благодаря
своему приятному мягкому юмору до сих пор был молод душой. Через полчаса я
стал прощаться; он старательно записал мой адрес и обещал вскоре известить
меня.
Повеселевший и приободрившийся, возвращался я через весь город домой.
День был ясный, высоко в небе плыли светлые облака, и на тротуарах
Мэнсфилд-стрит, главной торговой магистрали города, было полно народу:
воспользовавшись мягкой погодой, люди высыпали на улицу поглазеть на
товары, выставленные к весеннему сезону, и прицениться к ним. У главного
почтамта я перешел на солнечную сторону улицы.
И вдруг я вздрогнул, разом спустившись с облаков и вернувшись к
действительности. Прямо передо мной, у витрины одного из крупных
универсальных магазинов, с пакетами в руках, рядом с матерью стояла Джин.
Хотя я знал, что она должна вернуться в город к экзаменам, до которых
теперь оставалось всего две недели, эта встреча была столь неожиданной,
что у меня сдавило горло и перехватило дух. Сердце стучало как
сумасшедшее. Я шагнул было к ней, но вовремя остановился. Притаившись в
толпе, оглушенный буйным током крови, я во все глаза смотрел на нее. Она
выглядела старше, серьезнее, и, хотя лицо ее отнюдь не казалось грустным,
она без всякого интереса, а лишь с пассивной покорностью слушала мать,
которая, несомненно, высказывала ей свои соображения насчет черного
пальто, выставленного за зеркальным стеклом витрины. Время от времени
что-то отвлекало ее: она задумчиво и пытливо осматривалась вокруг, и
сердце у меня так и замирало. Почему, ах, почему она была не одна?
Но вот, глубокомысленно покачав головой, миссис Лоу взяла Джин под
руку, и они пошли дальше. Должно быть, они уже сделали все покупки и
направлялись теперь на Центральный вокзал, чтобы ехать домой. Я, точно
вор, последовал за ними: меня одолевало желание подойти к ним, но
удерживала мысль о том, в какое смятение они могут прийти при виде меня.
У кафе-молочной миссис Лоу остановилась и взглянула на часы.
Посовещавшись немного, обе женщины вошли и сели за маленький мраморный
столик. А я, стоя снаружи, раздираемый любовью и нерешительностью,
наблюдал за тем, как они заказали и выпили горячее молоко. Когда они
вышли, я направился вслед за ними на шумный вокзал. Там, среди толпы, у
книжного киоска, где мы часто встречались, я очутился так близко от Джин,
что мог до нее дотронуться. Почему она не обернулась и не увидела меня? Я
напрягал всю свою волю - так мне хотелось, чтобы она это сделала. Но нет -
об руку с матерью, она медленно прошла мимо барьера на перрон, села в
поезд и скрылась из виду.
Как только она исчезла, я стал корить себя за то, что так глупо упустил
эту возможность; я поспешил назад, в свою убогую комнатенку, и,
пометавшись в ее узких стенах, схватил листок бумаги, перо и сел на
скрипучую кровать. Мне хотелось излить долго сдерживаемые чувства в потоке
слов, но мысль, что послание может быть перехвачено, остановила меня.
Наконец, в конверте, адресованном Люку, я послал следующее письмо:
"Дорогая Джин!
Я видел Вас сегодня в Уинтоне, но не имел возможности поговорить с
Вами. Я знаю, что скоро Вам снова предстоит держать экзамены, и не хочу
отвлекать Вас ни до, ни во время них. Но когда они кончатся, прошу Вас
непременно повидаться со мной. Мне Вас ужасно недоставало, и мне так много
нужно Вам сказать. Пожалуйста, ответьте по прилагаемому адресу. Желаю вам
успешно сдать экзамены.
Ваш Роберт".
Последующие несколько дней я лихорадочно следил за гостиничной почтой,
ожидая ответа на письмо, - моя любовь к Джин проснулась и вспыхнула с
новой силой. Неужели она не ответит? Меня неудержимо тянуло к ней.
В то же время, поскольку ресурсы мои катастрофически таяли и мне
необходимо было побыстрее решать вопрос о будущем, я с нетерпением ждал
весточки от профессора Чэллиса. Мне не хотелось связывать себя какой-либо
работой: а вдруг Ученый совет решит предоставить мне субсидию. Однако пока
что мне пришлось урезывать себя в пище - утром я съедал теперь уже только
одну сосиску, а потом отказался и от обеда, - и я стал жалеть, что
недостаточно ясно обрисовал старенькому профессору критическое состояние
моих дел. Неужели он мог забыть обо мне, неужели то, ради чего я приходил
к нему, испарилось из его слабеющей памяти? На всякий случай я зашел в
Агентство по приисканию работы для медиков и оставил там свой адрес и
фамилию, но при этом я поссорился с клерком: между нами произошел обмен
любезностями, который, естественно, не мог благоприятно повлиять на мои
перспективы. Молчание Чэллиса, отсутствие писем от Джин, нищенские условия
существования и, главное, то, что моя научная работа по-прежнему не
двигалась с места, - все это бесконечно угнетало меня.
В отчаянии перебирал я сосуды, которыми был заставлен весь пол в ногах
моей кровати, и, найдя среди них пузырек с бациллами, убитыми при высокой
температуре, решил испытать на себе их действие: сделав царапину на руке,
я наносил на ранку ослабленную культуру. Вскоре, к моей великой радости, я
обнаружил, что у меня появилось несколько характерных язвочек, которые
позволяли изучать важные процессы кожной реакции. Я тщательно наблюдал их
и, за неимением иных занятий, делал записи и зарисовки по мере расширения
пораженных областей.
В остальное время я без конца слонялся по улицам и повадился бродить
возле Центрального вокзала в надежде увидеть хоть мельком Джин, когда она
будет выходить из блейрхиллского поезда. Несколько раз я замечал в толпе
девушку, настолько на нее похожую, что у меня замирало сердце. Но когда я
в волнении стремительно подбегал к ней, передо мной оказывалась совсем
незнакомая женщина.
Однажды в сырой и холодный вечер, после на редкость скверного дня, я
тщетно блуждал возле вокзала, как вдруг кто-то тронул меня за плечо.
- Роберт, как поживаете?
Я обернулся, просияв от радостной надежды. Но это был всего лишь Спенс,
в наглухо застегнутом макинтоше, с только что купленной вечерней газетой
под мышкой. Я поспешно опустил голову: конечно, я был рад его видеть, ко
смущен тем, что он застал меня здесь и в таком состоянии.
Некоторое время мы оба молчали. Нейл вообще не отличался
разговорчивостью, но немного погодя он все-таки, по обыкновению запинаясь,
спросил:
- Что это вы делаете в Уинтоне? У вас свободный день?
Я не смотрел на него, боясь его сострадания.
- Да, - сказал я. - Я только что приехал из Далнейра.
Он взглянул на меня искоса, со своим обычным, несколько виноватым
видом.
- Пойдемте к нам, пообедаем.
Я заколебался. Ничего интересного меня не ждало - ну еще один попусту
прошедший ужасный вечер в "Глобусе", где я вынужден был сидеть в своей
комнате, если не желал слушать шумные разговоры коммивояжеров в гостиной,
по которой гуляли сквозняки. Я промок, озяб и был голоден. В ушах у меня
звенело после целого дня, проведенного на улице; руку, на которой я
испытывал действие бацилл, дергало. Я уже неделю не ел досыта, а последние
двадцать четыре часа и вовсе в рот ничего не брал. Я чувствовал себя
слабым и больным. Приглашение Спенса было невероятно соблазнительным.
- Значит, решено, - сказал он, прежде чем я успел отказаться.
Мы сели в автобус, шедший на Красивую гору - в пригород, где Спенс
после женитьбы арендовал небольшой, наполовину деревянный домик, один из
многих, стоявших в ряд на довольно пустынном шоссе. Дорогой мы молчали.
Спенс делал вид, будто увлекся газетой, и не докучал мне разговорами, но
раза два я поймал на себе его взгляд, а когда мы вышли и направились к его
дому, он сказал, словно желая приободрить меня:
- Мьюриэл будет так рада вам.
Домик, хотя и не очень просторный, был ярко освещен и хорошо натоплен.
Когда мы вошли с холодной сырой улицы в теплый холл, у меня почему-то на
миг закружилась голова, и мне пришлось ухватиться за стенку, чтобы не
упасть. Не раздеваясь, Спенс провел меня в свой кабинет и, усадив подле
огня, заставил выпить рюмку хереса с бисквитом. Его открытое, честное лицо
было встревожено, и мне стало совсем неловко.
- У вас действительно все в порядке?
Сделав над собой усилие, я улыбнулся:
- А почему вы думаете, что нет?
С минуту он покружил по комнате, делая вид, будто не обращает на меня
внимания, потом направился к двери, сказав:
- Располагайтесь как дома... Мьюриэл сейчас сойдет вниз.
Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза; во всем теле была
какая-то слабость, и от доброты Спенса я совсем размяк. Вскоре я немного
отошел: херес прибавил мне сил, и я задремал в удобном кресле. Минут через
десять я, вздрогнув, проснулся и увидел, что миссис Спенс стоит в дверях.
- Не вставайте, пожалуйста, - она протянула руку, как бы удерживая меня
на месте.
Несмотря на заверения Нейла и ее собственную вежливую улыбку, видно
было, что ей не особенно приятно видеть меня. Она была все так же
привлекательна, даже, как мне показалось, еще привлекательнее, чем всегда:
на ней было розовое, очень молодившее ее платье с глубоким вырезом и
плотно облегающим лифом, расшитым блестками. Волосы ее, видимо, лишь
недавно побывали в руках парикмахера, и в них появился красноватый
оттенок, которого я прежде не замечал. Лицо было довольно густо накрашено,
так же как и тонкие губы, которым помада придавала искусственную яркость.
- Надеюсь, я вам не помешал, - неуклюже заметил я.
- Ну что вы! - Она тряхнула головой и, несколько рисуясь, закурила
сигарету. - К нам еще должен прийти мистер Ломекс. Вот вы и будете опять
втроем, совсем как когда-то.
Воцарилось молчание, которое уже начало тяготить нас обоих, когда
появился Спенс, уходивший вымыться и переодеться. На нем был смокинг и
черный галстук.
- Извините меня, Шеннон, пришлось пойти принарядиться. - Он с
умиротворяющей улыбкой взглянул на жену. - Мьюриэл настаивает.
- Мы не так часто принимаем гостей, - отрезала миссис Спенс. - И уж раз
принимаем, то по крайней мере это надо делать по-человечески.
Спенс слегка покраснел, но не сказал ни слова и занялся наполнением
графинов. Мьюриэл, то и дело поглядывая на часы и недовольно сдвинув
брови, принялась переставлять крошечных костяных слоников, выстроившихся в
ряд на каминной доске.
- Помочь тебе, дорогая? - спросил Спенс. - Эти штуки ни за что не хотят
стоять.
Она покачала головой.
- Не мешало бы нам приобрести более изысканные безделушки.
Мне почему-то было больно смотреть, как Спенс заискивает перед женой,
всячески стараясь ей угодить; я заметил также, что он налил себе уже
второй бокал виски, и притом гораздо больше, чем обычно.
Около восьми часов, примерно минут через тридцать после того, как
прислуга объявила, что обед готов, раздался шум подъезжающего такси и,
рассыпаясь в извинениях за опоздание, прибыл Ломекс. Манеры и одежда его
были безупречны; он держался с обаятельной непринужденностью и сказал, что
бесконечно рад меня видеть.
Стол в столовой был накрыт скатертью, отделанной кружевом, и уставлен
зелеными восковыми свечами с колпачками из гофрированной бумаги. Раньше,
когда я бывал у Спенса, на стол подавали простую и сытную еду, а сейчас
это был претенциозный обед со множеством блюд и очень малым количеством
съестного. Я не очень на это сетовал, так как, хотя всего час тому назад
был голоден точно волк, сейчас мне на пищу смотреть было противно и вовсе
не хотелось есть. Горничная, прислуживавшая за столом и обученная своей
хозяйкой манерам "хорошего тона", подав очередное блюдо, отходила к двери
и стояла навытяжку, разинув рот и глядя, как мы едим. Спенс говорил очень
мало, зато Мьюриэл болтала без умолку, преимущественно с Ломексом, весело
и оживленно, со знанием дела обсуждая светские новости, почерпнутые,
должно быть, из модных журналов, которые она с такой жадностью
просматривала, и прикрывая промахи горничной великосветскими ужимками, от
которых меня начинало тошнить.
Наконец обед кончился, звон посуды на кухне прекратился, горничная
исчезла и миссис Спенс любезно сказала:
- Вы можете пойти в кабинет и покурить там втроем. А через полчаса
приходите ко мне в гостиную. - Когда мы были уже у двери, она с жеманным
смешком окликнула Ломекса: - Сначала помогите мне задуть свечи.
Мы со Спенсом прошли в кабинет; он молча помешал огонь в камине, налил
в бокалы виски и предложил мне сигарету. Он взглянул на каминную доску,
потом пошарил в карманах.
- У вас нет спичек, Роберт?
- Я сейчас схожу за ними, - сказал я.
Я вернулся в холл и оттуда сквозь открытую дверь столовой увидел
Ломекса и миссис Спенс. Она стояла, прижавшись к нему, и, томно положив
руки ему на плечи, влюбленно заглядывала в глаза. Не только ее поза, но и
бесконечное обожание, читавшееся на ее лице, поразили меня. Я постоял с
минуту и, когда губы их слились, повернулся, отыскал коробку со спичками в
кармане пальто и пошел обратно в кабинет.
Спенс сидел, сгорбившись, в кресле и смотрел в огонь. Он медленно
раскурил трубку.
- Такие вечера хоть немного развлекают Мьюриэл, - заметил он, не глядя
на меня. - По-моему, присутствие Ломекса доставляет ей удовольствие.
- Безусловно, - согласился я.
- Иногда я очень жалею, что я такой скучный человек, Роберт. Я стараюсь
быть веселым, но ничего из этого не получается. Не умею я болтать языком.
- И слава богу, Нейл.
Он с благодарностью поглядел на меня.
Минуту спустя к нам присоединился Ломекс. Его появление было встречено
кратким молчанием, но это не смутило его: ничто, казалось, не могло
поставить Адриена Ломекса в затруднительное положение. Вынув из портсигара
сигарету, он встал перед камином и принялся пересказывать свой разговор с
шофером такси, который привез его сюда. Он был мил и занимателен, и скоро
Спенс, сначала хмуро смотревший на него, уже внимал ему с улыбкой. Я не
мог улыбаться. И не потому, что был излишне щепетилен: я уже давно
подозревал Ломекса, но сейчас самый вид его вызывал во мне сильнейшее
отвращение. Если бы дело касалось кого угодно, но не Спенса, думал я.
Больше я сдерживаться не мог. Пока Ломекс продолжал болтать, я встал,
пробормотал какое-то извинение и, выйдя из кабинета, через холл прошел в
гостиную.
Миссис Спенс стояла у камина, поставив ногу на медную решетку, и,
опершись локтем о каминную доску, глядела с отсутствующей улыбкой на свое
отражение в зеркале. Она была явно довольна собой, но смущена и
взволнована. Когда я вошел и закрыл за собой дверь, она стремительно
обернулась ко мне.
- А, это вы! Где же остальные?
- В кабинете.
Должно быть, она по моему тону догадалась, что я кое-что знаю. Взмахнув
ресницами, она метнула на меня быстрый взгляд.
- Миссис Спенс, - твердо сказал наконец я, - я видел вас с Ломексом
несколько минут тому назад.
Она слегка побледнела, потом густо покраснела от злости.
- Шпионили, значит.
- Нет. Я увидел вас совершенно случайно.
Растерявшись, она тщетно пыталась найти нужные слова, щеки ее пылали от
досады. Я продолжал:
- Ваш муж - мой лучший друг. И лучший парень на свете. Я не могу
заставить вас относиться к нему так же, но прошу вас все-таки подумать о
нем.
- Подумать о нем! - воскликнула она. - А почему для разнообразия никто
обо мне не подумает? - Она даже задохнулась от жгучей обиды. - Да имеете
ли вы представление о том, чем была моя жизнь последние пять лет?
- Вы жили довольно счастливо, пока не появился Ломекс.
- Это вам так кажется. Я была глубоко несчастна.
- Почему же вы вышли замуж за Нейла?
- Потому что я была круглой идиоткой, поддавшейся собственной
чувствительности, жалости, атмосфере всеобщего одобрения. Какая славная
девушка, какой прекрасный поступок, как удивительно благородно! - Она
поджала губы. - Я ведь понятия не имела, на что я себя обрекаю. О, сначала
все было в порядке - во время войны. Тогда была уйма удовольствий.
Оркестры играли, знамена развевались. Когда мы приходили в театр, все
вставали и аплодировали ему. Но теперь все это кончилось и забыто. Он
больше не герой. Он - пугало. На улице люди таращат на него глаза.
Мальчишки кричат вслед. Можете себе представить, каково мне? Совсем
недавно мы были в ресторане, и какая-то компания за соседним столиком
принялась смеяться над ним за его спиной - да я чуть сквозь землю не
провалилась.
Я смотрел на нее не мигая, потрясенный ее пустотой, но решил не
сдаваться.
- Люди бывают ужасно злые. Но вам ведь необязательно куда-то ходить. У
вас прелестный дом.
- Убогий домишко в пригороде! - презрительно бросила она. - Не к этому
я привыкла. И мне надоело, до смерти это надоело! Сидеть здесь из вечера в
вечер - да я готова кричать от ужаса. Когда мы были помолвлены, мы оба
мечтали, что он станет врачом-консультантом. А теперь - можете вы себе
представить модного врача с этакой внешностью? Как-то раз его позвали к
девочке, которая живет на нашей улице; когда он наклонился над кроваткой,
с ребенком чуть припадок не случился. Никогда из него ничего не выйдет -
так ему и быть всю жизнь лабораторной клячей.
- Все это лишь говорит о том, что вы должны быть очень великодушны к
нему.
- Ах, да замолчите! - обрушилась она на меня. - Все вы, недопеченные
идеалисты, одинаковы. Я отдала ему и так слишком много. Надоело мне
готовить для него супы и желе. Не могу я вконец загубить лучшие годы моей
жизни.
- Но он же любит вас, - сказал я. - Это немалая ценность для вас обоих.
Не бросайтесь этим.
Ее глаза встретились с моими - безжалостные, как удар хлыста. Я ожидал
взрыва. Но она лишь отвернулась и уставилась на огонь. Неторопливое
тиканье часов звучало в комнате, как биение сердца механической куклы.
Когда она снова повернулась ко мне, лицо ее было спокойно; она смотрела на
меня в упор притворно-лукавым взглядом.
- Послушайте, Роберт. Вы подняли страшный шум из-за пустяка. Между
Адриеном и мной всего лишь флирт. Клянусь вам, в этом нет ничего опасного.
Она подошла ко мне и легонько положила руку на мой рукав.
- Жизнь течет довольно скучно в этом противном пригороде. Время от
времени просто необходимо немного встряхнуться. Каждой женщине лестно,
когда за ней ухаживают и дают... дают понять, что она нравится. Вот и вся
история. Вы не скажете Нейлу?
Я покачал головой и пристально посмотрел на нее, не зная, можно ли ей
хоть в какой-то мере верить.
- Я ведь стараюсь скрасить ему жизнь. И я, право, неплохо к нему
отношусь. - Она улыбнулась для большей убедительности, продолжая
поглаживать мой рукав. - Обещаете, что не скажете ему ни слова?
- Да, - сказал я. - Я не скажу ему. А сейчас я пойду. Доброй ночи,
миссис Спенс.
В кабинете я объявил, что мне надо успеть на десятичасовой поезд,
идущий в Далнейр, и простился с Ломексом. Спенс пошел проводить меня до
двери, несколько озадаченный моим неожиданным уходом. На крыльце он обнял
меня за плечи.
- Мне очень жаль, что вы удираете, Роберт. - Его темные глаза смотрели
прямо мне в лицо. - Вообще... я хотел предложить вам пожить у нас
несколько дней... если вам трудно.
- Трудно? - повторил я.
Он отвел взгляд.
- На той неделе я звонил в Далнейр. Мне сказали, что вас там нет. - И
он продолжал, старательно подыскивая слова, которые, казалось, исходили из
самой глубины его бескорыстного сердца: - Понимаете, мне хотелось бы
помочь... я ведь вполне обеспечен и живу здесь так хорошо... Неприятно
мне, что вы рыщете по свету, как неприкаянный.
- Спасибо, Спенс, спасибо. У меня все в порядке. - Под напором
нахлынувших чувств я не мог продолжать и умолк. Я пожал ему руку и
поспешно сбежал со ступенек в сырую темноту ночи.
Весь обратный путь в город я старался совладать с собой. Рука у меня
горела и распухла, но эта боль была куда меньше той, что жгла мне сердце.
Жестокость жизни подавляла меня.
Было одиннадцать часов, когда я добрался до "Глобуса" и, войдя в
холодный вестибюль, увидел письмо на свое имя. Я поспешно взял его.
"Дорогой мой Шеннон!
К сожалению, вынужден Вам сообщить, что, несмотря на мои настоятельные
просьбы, Ученый совет отказался субсидировать Вашу работу. Боюсь, что это
решение - окончательное. Но я все-таки буду помнить о Ваших нуждах. А
пока, если Вам требуется помещение для Ваших препаратов, я договорился,
что Вы можете разместиться в старом здании аптекарского отделения на
Сент-Эндрьюз-лейн. Не падайте духом.
Искренне Ваш, Уилфред Чэллис".
Я хотел перечитать еще раз, но не мог: я просто не видел слов. И мне
пришлось крепко сжать зубы, чтобы сдержать слезы, набегавшие на глаза.
2
На следующее утро, словно незадачливый боксер, который, упав, все-таки
должен подняться на ноги, я без особой надежды отправился на аптекарское
отделение. Оно помещалось в нескладном старом здании близ Уэллгейт и
являлось частью фармакологического факультета, где занимались студенты,
намеревавшиеся по получении диплома вступить в Общество аптекарей.
Заведение это даже нечего было и сравнивать с университетом.
Привратник был уже извещен о моем приходе, и, когда я назвал себя, он
провел меня в комнату на первом этаже, длинную, низкую и довольно темную;
там были стол, кожаная кушетка, агатовые весы под стеклянным колпаком,
штатив для пробирок и две полочки, уставленные простейшими химическими
реактивами. Словом, комната оказалась именно такой, какую я опасался
увидеть: вполне пригодная для студента, занимающегося фармакологией, но
слишком примитивная для меня; обозревая ее, я подумал: "Неужели у меня
никогда в жизни не будет подходящих условий для работы?" Конечно,
непрерывно изощряясь и напрягая всю свою нервную энергию, можно и здесь
что-то делать. Но одному, без денег и соответствующей помощи нелегко будет
добиться нужных результатов.
Выйдя снова на улицу, я дал привратнику шиллинг и попросил его заехать
с тачкой в "Глобус" и привезти сюда мою аппаратуру. По крайней мере я
смогу бесплатно хранить здесь свои вещи. А это уже кое-что, поскольку я не
знаю, как долго мне удастся продержаться в гостинице. Но вот должен ли я
сделать над собой усилие и попытаться продолжать здесь работу, этого я еще
не мог решить. Когда я проходил под увитой плющом аркой факультета, в
глубине души у меня шевельнулась легкая обида на профессора Чэллиса. И все
же я не мог поверить, что он бросил меня на произвол судьбы.
Одолеваемый этими мыслями, я пошел в гостиницу через Тронгейтский
перекресток. Это было шумное, многолюдное место в бедной части города, на
пересечении трех узких улочек, застроенных дешевыми лавчонками и высокими
многоквартирными домами. Весь транспорт из доков проезжал здесь -
непрерывный поток подвод и грузовиков, который скрещивался и
перекрещивался с потоком трамваев и автобусов, шедших со Старой главной
улицы.
Только я собирался завернуть за угол на Тронгейт-стрит, как странное
предчувствие беды охватило меня. Среди толпы на противоположном тротуаре
стояли две подружки - одна из них школьница лет четырнадцати с ранцем под
мышкой - и ждали, когда можно будет перейти через улицу. Наконец, решив,
что путь свободен, та, что с ранцем, на прощанье улыбнулась своей спутнице
и ступила на мостовую. В эту минуту со Старой главной улицы на бешеной
скорости вылетел автофургон. Девочка заметила его и побежала. Похоже было,
что она успеет проскочить. Но тут навстречу ей из другой улицы с грохотом
выехал тяжелый грузовик. Пространство между двумя машинами быстро
сокращалось. Девочка растерянно остановилась, увидела, что деваться
некуда, неловко повернула было назад и, поскользнувшись, во весь рост
упала на мокрый асфальт. Ранец ее перелетел через улицу, и книги
рассыпались у моих ног. Визг тормозов, пронзительный крик - и колеса
грузовика, который вез чугунные болванки из доков, со скрежетом наехали на
нее.
Раздался крик ужаса, все бросились на середину улицы и окружили
пострадавшую. Не удержался и я. Хоть я и не любил выказывать на людях свои
профессиональные познания, но тут я протиснулся сквозь толпу и опустился
на колени возле пострадавшей девочки. Она лежала неподвижно и тихонько
стонала; несмотря на грязь, покрывавшую ее лицо, видно было, что она
смертельно бледна. Полисмен поддерживал ее голову, а со всех сторон
теснились, напирая на него, сердобольные люди, и каждый стремился дать
какой-то совет.
- Надо перенести ее куда-нибудь в помещение, - сказал я. - Я - врач.
Красное, злое лицо полисмена сразу прояснилось. Чьи-то услужливые руки
поспешно передали доску со стоявшего подле грузовика. Среди поднявшихся
тотчас шума и суматохи, девочку положили на эти импровизированные носилки
и внесли в маленький врачебный кабинет, затерявшийся среди лавчонок на
противоположной стороне улицы; там ее уложили на кушетку. Человек двадцать
любопытных зашло вместе с нами. Полисмен немедленно вызвал по телефону
карету скорой помощи. Затем, подойдя к кушетке, возле которой я стоял, он
сказал:
- Движение здесь такое, что скорая помощь придет не раньше чем через
десять минут.
- Пожалуйста, удалите отсюда всех этих людей, - попросил я.
Он стал освобождать убогий кабинетик, а я нагнулся и расстегнул
запачканную, порванную блузку девочки. Треснувший по швам лифчик сполз
вниз, обнажив плоскую грудку. Повреждено было левое плечо: сложный перелом
сустава. Ее изуродованная левая рука безжизненно повисла, но куда страшнее
был непрерывно увеличивавшийся синий кровоподтек под мышкой. Нащупав пульс
девочки, я с тревогой взглянул на ее лицо, ставшее теперь совсем белым, -
ее закатившиеся глаза пристально смотрели в одну точку.
Полицейский офицер уже снова стоял подле меня. К нам подошел фармацевт
из соседней аптеки - пожилой мужчина в белой куртке.
- Кто здесь практикует? - спросил я.
- Доктор Мейзерс. Вот беда, что его нет на месте.
- Вид у нее совсем неважный, - тихо заметил полисмен.
Глядя на пульсирующую синеву под мышкой, я быстро соображал.
Несомненно, повреждена артерия, но слишком высоко, чтобы можно было
наложить жгут, а кровотечение столь обильно, что легко может повлечь за
собой роковой исход еще прежде, чем прибудет скорая помощь.
Медлить было нельзя. Не говоря ни слова, я подтащил кушетку к окну,
подошел к небольшому эмалированному шкафчику с инструментами, стоявшему в
углу, вынул скальпель, щипцы Спенсера и стеклянную банку с кетгутом для
наложения швов. Бутыль с эфиром стояла на нижней полке. Я налил немного на
кусок марли и приложил ее к носу девочки. Она слегка всхлипнула и замерла.
Времени для обычной антисептики не было. Я плеснул себе на руки немного
йоду и протер той же едкой жидкостью распухшую подмышку пострадавшей.
Полисмен и фармацевт смотрели на меня, вытаращив глаза. В дверях стояла
группа молчаливых зрителей. Не обращая на них внимания, я взял скальпель и
всадил его в отекшую руку девочки.
В ту же секунду из раны вылетел большой сгусток крови, и я увидел
кровоточащую дыру в разорванной артерии. Немедленно я наложил щипцы. Затем
не торопясь, спокойно перевязал сосуд. Это было совсем нетрудно, и на все
потребовалось минут пять. Убрав эфирную маску, я снял щипцы, слегка
затампонировал рану и забинтовал ее крест-накрест, чтобы вернее
предохранить от загрязнения. Пульс у девочки уже стал лучше, дыхание
ровнее и глубже. Я взял жесткое серое одеяло, лежавшее в ногах кушетки, и
хорошенько закутал в него худенькое тельце. В больнице ей, очевидно,
сделают переливание крови, может быть, введут физиологический раствор, но
настоящая опасность уже была позади.
- Теперь она выкарабкается, - кратко заметил я.
Полисмен облегченно вздохнул, с порога донесся одобрительный шепот. Тут
я обернулся и заметил коренастого крепыша с копною ярко-рыжих вьющихся
волос, который недружелюбно смотрел на меня.
Эта малосимпатичная личность вызвала у меня прилив раздражения:
- Я ведь, кажется, велел очистить помещение.
- Прекрасно, - отрезал рыжий человечек. - Вот и убирайтесь.
- Это вы убирайтесь, - не без запальчивости возразил я.
- С какой это стати? Здесь мой кабинет.
Тут я понял, что передо мной доктор Мейзерс.
В эту минуту подъехала карета скорой помощи и поднялась суматоха. Но
вот наконец маленькая пациентка удобно устроена и осторожно увезена;
полисмен закрыл блокнот, торжественно пожал мне руку и ушел. Фармацевт
отправился в свою аптеку, последние зеваки разошлись, по улице снова с
ревом и грохотом понеслись машины. Доктор Мейзерс и я остались одни.
- Ну вы и нахал! - заключил он. - Забрались в мой кабинет. Перепачкали
его кровью. А мне даже не собираетесь платить за это.
Я спустил закатанные рукава рубашки и надел пиджак.
- Когда у меня заведется монета, я пошлю вам чек на десять гиней.
Он с минуту покусал ноготь большого пальца, словно пережевывая мой
ответ. Все его ногти были коротко обгрызаны.
- Как вас зовут?
- Шеннон.
- Очевидно, вы что-то вроде доктора.
Я взглянул на его диплом, висевший в рамке на противоположной стене.
Это было удостоверение об окончании общего курса, свидетельствовавшее о
том, что Мейзерс - врач самой низкой квалификации.
- Да, - сказал я. - А вы?
Он покраснел и с таким видом, точно намеревался уличить меня в обмане,
резко повернулся к своему письменному столу и взял "Медицинский
справочник". Полистав его с характерной для всех его движений энергией, он
быстро отыскал мою фамилию.
- Шеннон, - сказал он. - Роберт Шеннон. Сейчас увидим. - Но, по мере
того как он читал перечень моих степеней и наград, лицо его все
вытягивалось. Он закрыл книгу, сел в свое кожаное вращающееся кресло,
сдвинул на затылок котелок, который до сих пор не потрудился снять, и уже
совсем по-иному посмотрел на меня.
- Вы, конечно, слышали обо мне, - сказал он наконец.
- Никогда.
- Не может этого быть. Джеймс Мейзерс. У меня самая большая практика в
городе. Три тысячи чистоганом. Максимум. Все врачи терпеть меня не могут.
Ведь я у них хлеб отнимаю. А народ меня очень любит.
Продолжая наблюдать за мной, он мастерски левой рукой скрутил сигарету
и небрежно сунул ее в рот. Его самоуверенность была просто поразительна.
Одет он был кричаще, но в традиционном стиле врачей, практикующих на дому:
широкие полосатые брюки, короткий черный пиджак, стоячий воротничок и
галстук с бриллиантовой булавкой. Однако подбородок у него отливал
синевой: ему явно не мешало побриться.
- Значит, вы сейчас без места? - внезапно спросил он. - Из-за чего же
вы его лишились - пьянство или женщины?
- И то и другое, - ответил я. - Я морфинист.
Он ничего на это не сказал, только вдруг резко выпрямился.
- А не хотели бы вы поработать у меня? Три вечера в неделю. Кабинетный
прием и ночные вызовы. Мне хочется немножко вздохнуть посвободнее. А то
эта практика убьет меня.
Немало удивленный этим предложением, я с минуту подумал.
- А сколько вы будете платить?
- Три гинеи в неделю.
Я снова прикинул. Вознаграждение довольно щедрое: это позволит мне жить
в "Глобусе" и избавит от позорной необходимости обивать пороги Агентства
по приисканию работы для медиков. У меня будет время и для научных
исследований, если, конечно, я смогу наладить это на аптекарском
отделении.
- Идет.
- Значит, по рукам. Приходите сегодня, ровно в шесть вечера.
Предупреждаю: у меня были и до вас помощники. И ни один из них ни к черту
не годился. Они у меня живо вылетали.
- Благодарю за предупреждение.
Я уже направился было к двери, когда он, иронически усмехнувшись,
окликнул меня:
- Постойте-ка. Судя по вашему виду, вы нуждаетесь в небольшом авансике.
Он достал из заднего кармана брюк туго набитый кожаный кошель и,
тщательно отобрав нужные банкноты, передал мне через стол три фунта и три
шиллинга.
Жизнь уже успела кое-чему научить меня. Ни слова не говоря, я взял
банкноты так же бережно, как он положил их.
3
В тот вечер в шесть часов и потом по три вечера в неделю я принимал
больных в кабинете на Тронгейтском перекрестке. К моему приходу передняя
бывала уже битком набита пациентами - женщины в шалях, дети в лохмотьях,
рабочие из доков - и начинался изнурительный прием, который частенько
затягивался до одиннадцати ночи, а потом надо было еще пойти по двум-трем
срочным вызовам, о которых сообщал мне аптекарь Томпсон, перед тем как
закрыть свое заведение. Работа была тяжелая. Доктор Мейзерс не
преувеличивал, говоря, что у него огромная практика. Я довольно быстро
выяснил, что он пользуется необыкновенной репутацией у бедного люда,
населяющего этот трущобный район.
Уже самая его стремительность немало способствовала укреплению его
авторитета, да и действовал он круто, энергично, прибегая порой к весьма
драматическим приемам. Он поистине обладал чутьем по части постановки
диагноза и, пересыпая свою речь крепкими выражениями, не колеблясь выносил
приговор. Работал он, как каторжник, не жалея себя, и вовсю распекал своих
пациентов. А они любили его за это. Прописывал он всегда самые
сильнодействующие средства и в максимальных дозах. Пациент же, после того
как его сильнейшим образом прочистило или он жесточайше пропотел, говорил,
понимающе покачивая головой: "Ай да доктор - ведь совсем крошку лекарства
прописал, но как здорово прохватило!"
Мейзерс болезненно переживал свой маленький рост, однако, как все
низенькие люди, отличался тщеславием и положительно упивался своим
успехом. Ему нравилось сознавать, что он одержал победу там, где рядом с
ним другие врачи терпели поражение, и любил, задыхаясь от смеха,
рассказывать, как он "обскакал" какого-нибудь своего коллегу. Но больше
всего он наслаждался сознанием того, что, хоть он и работает в бедном
районе, в жалком кабинетишке и имеет всего лишь диплом об окончании общего
курса, живет он в большой роскошной вилле, ездит в машине "Санбим", может
дать дочери отличное образование, подарить жене красивое меховое манто -
словом, как он говорил, живет, точно лорд. К деньгам он относился с
необычайным уважением. Хотя брал он со своих пациентов очень немного - от
шиллинга до полукроны, - но требовал, чтобы платили только наличными.
- Стоит им узнать, что они могут пользоваться вашими услугами задаром,
доктор, - предупредил он меня, - и вам крышка.
В ящике письменного стола ом держал большой замшевый мешок, в котором
когда-то хранились акушерские щипцы и куда теперь он складывал гонорар. К
концу приема мешок раздувался от денег. В первый день моего дежурства,
когда я уже собирался закрывать кабинет, в комнату неожиданно вошел доктор
Мейзерс, взял мешок и с видом знатока взвесил его на руке. Затем посмотрел
на меня, но не сказал ни слова. И хотя он и виду не подал, я почувствовал,
что он доволен.
В начале второй недели, придя в понедельник вечером, чтобы вести прием,
я сунул руку в карман и вынул оттуда фунтовую бумажку.
- Возьмите. - Доктор Мейзерс быстро вскинул на меня глаза, но я
продолжал: - Девочка, на которую наехал грузовик, поправляется. В пятницу
был здесь ее отец и чуть не насильно вручил мне гонорар. Славный малый: он
так благодарил меня.
Лицо Мейзерса приняло какое-то странное выражение. Он скрутил сигарету,
откусил кончик с торчавшими из него волокнами табака и выплюнул на пол.
- Возьмите это себе, - наконец сказал он.
Я раздраженно отказался:
- Вы платите мне жалованье. Все, что я беру с больных, - ваше.
Наступило молчание. Он подошел к окну, потом вернулся на свое место,
так и не закурив сигареты.
- Сказать вам кое-что, Шеннон? - медленно произнес он. - Вы у меня
первый честный помощник. Давайте на эту бумажку пошлем девочке винограда и
цветов.
Любопытный он все-таки был человек - хоть и любил деньги, но скупостью
не отличался и мог не задумываясь тратить их на себя и других.
После этого случая доктор Мейзерс гораздо сердечнее стал относиться ко
мне. Он держался со мной на дружеской ноге и с гордостью показывал мне
фотографии своей жены и семнадцатилетней дочери Ады, заканчивавшей
обучение в закрытом дорогом пансионе при монастыре Святого сердца в
Грэнтли. Показывал он мне и фотографию своей грандиозной виллы с большой
машиной у ворот, намекнув, что скоро пригласит меня к себе. Врем...
