Арчибалд Кронин. Путь Шеннона
страница №9
...ельно маленькой ихрупкой. По мере того как лицо ее вновь обретало свои нежные краски, в
душе моей все ярче разгоралось пламя чувств. Но гордость не позволяла мне
выказать это. Я церемонно спросил:
- Надеюсь, теперь вы чувствуете себя лучше?
- Да, благодарю вас.
- К этому заведению не сразу привыкаешь.
- Мне очень неприятно, что я вела себя так глупо там, в саду. А
здесь... Такое ощущение, точно за тобой все время кто-то следит.
Снова наступило молчание, в котором размеренное тикание часов звучало,
как глас рока. В комнате начинали сгущаться сумерки. Если не считать
слабого отсвета огня из камина, другого освещения не было, и я с трудом
мог различить ее лицо, такое спокойное, точно она спала. Я затрепетал.
- Вы что-то все молчите сегодня. Вы не можете простить мне... того, что
случилось...
Она не подняла головы.
- Мне стыдно, - сказал я. - Но иначе себя вести я не мог.
- Как это ужасно - полюбить вопреки своей воле, - произнесла она
наконец. - Когда я с вами, я больше не принадлежу себе.
Это признание придало мне надежды, которая все росла и постепенно
превратилась в какое-то странное сознание своей власти. Я смотрел на Джин
сквозь разделявший нас полумрак.
- Я хочу просить вас кое о чем.
- Да? - сказала она. Лицо у нее было напряженное, точно она ждала
удара.
- Давайте поженимся. Сейчас же. В мэрии.
Она, казалось, не столько услышала, сколько почувствовала, что я
сказал; пораженная моими словами, она молча сидела, повернувшись ко мне
вполоборота, словно хотела отвернуться совсем.
Ее растерянность несказанно обрадовала меня.
- Ну, почему же нет? - мягко, но настойчиво зашептал я. - Скажи, что ты
выйдешь за меня замуж. Сегодня же.
Затаив дыхание, я ждал ответа. Глаза ее были полузакрыты, лицо выражало
удивление, точно мир вдруг зашатался вокруг нее и ей казалось, что она
сейчас погибнет.
- Скажи "да".
- Ох, не могу я, - пробормотала она еле внятно, страдальческим тоном,
словно жизнь покидала ее.
- Нет, можешь.
- Нет! - истерически воскликнула она и повернулась ко мне. - Это
невозможно.
Долгая, мучительная пауза. Этот внезапно вырвавшийся крик души
превратил меня во врага, в ее врага, во врага ее близких. Я попытался
взять себя в руки.
- Ради бога. Джин, не будь такой неумолимой.
- Я должна быть такой. Мы достаточно оба страдали. И другие тоже. Мама
ходит по дому, смотрит на меня и ничего не говорит. А она ведь очень
больна. Я должна тебе вот что сказать, Роберт. Я уезжаю навсегда.
Непреклонная решимость ее тона поразила меня.
- Все уже решено. Мы целой группой едем в Западную Африку с первым
рейсом нового Клэновского парохода "Альгоа". Мы отплываем через три
месяца.
- Через три месяца, - как эхо, повторил я. - Во всяком случае, хоть не
завтра.
Но, усилием воли придав своему лицу спокойное выражение, она с грустью
покачала головой.
- Нет, Роберт... все это время я буду занята... у меня есть работа.
- Где?
Она слегка покраснела, но не отвела глаз.
- В Далнейре.
- В больнице? - Несмотря на охватившее меня отчаяние, я был удивлен.
- Да.
Я сидел потрясенный, онемевший. Она продолжала:
- Там у них опять появилось свободное место. Для разнообразия они хотят
взять на работу женщину-врача... небольшой эксперимент. Начальница
рекомендовала меня Опекунскому совету.
Сраженный известием об ее отъезде, я тем не менее все же попытался
представить себе ее в знакомой обстановке больницы: вот она ходит по
палатам и коридорам, занимает те же комнаты, где жил я. Наконец я
пробормотал прерывающимся голосом:
- Вы сумели поладить с начальницей. Вы со всеми ладите, кроме меня.
Она тяжело вздохнула. И как-то странно, неестественно улыбнулась мне.
- Если бы мы никогда не встречались... было бы лучше... А так - все для
нас наказание.
Я понял, на что она намекает. Но, хотя глаза мои жгли слезы, а сердце
чуть не разрывалось, снедаемый горечью и безнадежностью, я нанес ей
последний удар:
- Я не откажусь от тебя.
Она была по-прежнему спокойна, только слезы потекли у нее по щекам.
- Роберт... я выхожу замуж за Малкольма Ходдена.
Оцепенев, я молча смотрел на нее. У меня хватило лишь силы прошептать:
- Ах нет... нет... ты же его не любишь.
- Нет, люблю. - Бледная и трепещущая, она с отчаянием принялась
защищать себя: - Он достойный, благородный человек. Мы вместе выросли,
вместе ходили в школу - да, в воскресную школу. Мы посещаем одну и ту же
церковь. У нас одни с ним цели и задачи, он во всех отношениях подходит
мне. Когда мы поженимся, мы уедем вместе на "Альгоа": я - в качестве
врача, а Малкольм - старшим преподавателем в школе для поселенцев.
Я проглотил огромный комок, вдруг вставший у меня в горле.
- Этого не может быть, - еле слышно пробормотал я. - Я слышу это во
сне.
- Нет, сон - это то, что мы сейчас вместе, Роберт. И мы должны наконец
вернуться к реальности.
В полном отчаянии я сжал руками голову, а Джин горько заплакала.
Этого я уж никак не мог вынести. Я вскочил на ноги. В ту же секунду,
ничего не видя, ослепшая от слез, поднялась и она, словно инстинкт
подсказывал ей бежать. Мы столкнулись. Какое-то время она стояла, прильнув
ко мне, рыдая так, что, казалось, у нее сейчас разорвется сердце, тогда
как мое сердце замирало от безумного упоения и восторга. Но, когда я
крепче прижал ее к себе, она вдруг словно собралась с силами и порывисто и
нетерпеливо оттолкнула меня.
- Нет... Роберт... нет.
Мука, отразившаяся на ее лице, в каждой линии ее гибкого, дрожащего
тела, пригвоздила меня к месту.
- Джин!
- Нет, нет... никогда больше... никогда.
Она никак не могла успокоиться: ее душили рыдания, надрывавшие мне
душу, мне хотелось броситься к ней, прижать ее к груди. Но взгляд ее
блестящих глаз, такой страдальческий, но исполненный железной решимости,
поднимавшейся откуда-то из самых глубин ее существа, постепенно лишил меня
всякой надежды. Жгучие слова любви, которые я собирался сказать, замерли у
меня на губах. И я бессильно опустил руки, которые было простер к ней. В
висках у меня мучительно и тяжело пульсировала кровь.
Наконец она решительно смахнула слезы рукой и вытерла уголки губ. С
застывшим лицом я подал ей пальто.
- Я провожу вас до ворот.
Мы молча, без единого слова дошли до привратницкой. Ручейки, журчавшие
по обеим сторонам аллеи, напоминали о жизни, тогда как звук наших шагов
умирал, заглушенный промокшей землей. Мы остановились у ворот. Я взял ее
пальчики, мокрые от дождя и слез, но она поспешно высвободила их.
- Прощайте, Роберт.
Я посмотрел на нее в последний раз. По дороге мимо ворот промчалась
машина.
- Прощайте.
Она покачнулась, но, вздрогнув, взяла себя в руки и поспешно пошла
прочь, хмурясь, чтобы сдержать слезы, и не оглядываясь назад. Через минуту
тяжелые ворота со звоном захлопнулись: она ушла.
Я повернулся и, угрюмый, глубоко несчастный, побрел по аллее.
Спускались сумерки, и дождь наконец перестал. На западе, у самого
горизонта, небо было синевато-багровое, точно заходящее солнце совершило
кровавое убийство среди облаков. Внезапно над затихшей больницей прозвучал
вечерний горн, и с высокого флагштока на холме медленно, медленно пополз
вниз флаг - на самой вершине, рядом с ним, отчетливо выделялась застывшая
в позе "салюта" одинокая фигура больного, специально выделенного для
выполнения этой обязанности.
"Да здравствует "Истершоуз", - с горечью подумал я.
Когда я вернулся к себе в комнату, огонь в камине уже почти потух. Я
долго смотрел на потускневший серый пепел.
5
Было воскресенье, и над "Истершоузом" плыл звон колоколов, доносившийся
из увитой плющом церквушки. Словно по контрасту с мраком, царившим у меня
в душе, утро снова было солнечное и теплое. В фруктовом саду плоды
оттягивали к земле отяжелевшие ветви деревьев, а в каменных вазах на
балюстраде террасы пестрели яркие цветы герани и бегонии.
Одевшись, мрачный и еще не совсем проснувшийся, я подошел к окну,
откуда видно было, как больные стекаются к храму - довольно большому
строению готической архитектуры, сложенному из красного кирпича приятного
оттенка и затененному купами высоких вязов.
Первыми большой тесной группой шли мужчины из восточного крыла под
предводительством Брогана и еще трех помощников Скеммона - все в серых,
похожих на рабочие робы костюмах, ботинках на толстой подошве и добротных
кепках, так как большинство работало в полях или в мастерских. Одни были
веселы и улыбались, другие молчали, несколько человек были сумрачны, ибо
среди "хороших" сумасшедших встречались и "плохие", которые частенько
выходили из повиновения.
Среди этой группы было несколько человек менее крепких на вид, но
державшихся с известным высокомерием; они были в темных костюмах и белых
крахмальных воротничках - завоевав доверие начальства, они выполняли
особые поручения: взвешивали тележки с углем или дровами на мостовых весах
или переписывали чернилами белье, сдаваемое в прачечную. Полфри, уже
стоявший на паперти, приветливо кивал розовой лысиной и с добрейшей
улыбкой препровождал своих подопечных и церковь.
Вскоре показались женщины из северного крыла - в воскресных черных
платьях; среди них я признал несколько здешних официанток и горничных. Это
были такие же труженики, как и только что прошедшие мужчины.
Затем появилась местная аристократия в сопровождении Скеммона,
вырядившегося в парадную форму и тем самым задававшего тон всем остальным.
По крайней мере человек двенадцать из этой группы щеголяли в смокингах и
цилиндрах. Это, если угодно, были "сливки" "Истершоуза".
Вот джентльмены скрылись в церкви, грянул орган; и тут, словно считая,
что без них шествие будет незавершенным, появились дамы из западного крыла
- не группой, как всякая мелкота, а поодиночке и парами, под
предводительством сестры Шэдд. Они шли не торопясь, в своих лучших
нарядах, заботливо следя за тем, чтобы юбки не волочились по пыли. В самом
центре группы, окруженная обожательницами и льстецами, с необычайным
достоинством выступала дама. Маленькая, седая и худенькая, в
бледно-лиловом шелковом платье, отделанном на груди кружевами, и большой
шляпе со страусовым пером, она шествовала, задрав кверху небольшой
остренький носик и поблескивая острыми глазками на высохшем, как у мумии,
лице.
Теперь уже все были в сборе, колокола перестали звонить, и на дорожке в
своем обычном костюме показался Гудолл - ждали только его, чтобы начать
богослужение. Когда он скрылся в церкви, мне стало почему-то очень горько;
насупившись, я отвернулся от окна, пристегнул к поясу ключ и спустился
вниз.
Это было третье воскресенье за время моего пребывания в больнице; мне
предстояло весь день дежурить - во всяком случае, до шести вечера, и
все-таки я сначала зашел в лабораторию, которую покинул всего шесть часов
тому назад, чтобы проверить коллоидный мешочек, служивший мне диализующей
мембраной. Да, все было в порядке. Такая уж в моей жизни наступила пора.
Работа шла как по маслу. Я взял штатив с двадцатью стерильными,
наполненными парафином пробирками и ввел в каждую по одному кубическому
сантиметру диализованной жидкости, затем тщательно закупорил пробирки,
пронумеровал их и поместил в термостат.
Я постоял еще с минуту, тупо размышляя о чем-то, чувствуя в затылке
мучительную боль, которая обычно появляется при переутомлении. Мне
хотелось выпить кофе, но я никак не мог заставить себя пойти за ним. Да,
теперь уже ошибки быть не могло. Скоро я получу зародышевый белок в чистом
виде, что, безусловно, будет куда действеннее, чем первоначально
приготовленная мною вакцина. И работа будет закончена. Все. При этой мысли
нервы мои сжались в комок. Однако никакого восторга я не почувствовал.
Лишь мрачное, горькое удовлетворение.
Зайдя в комнату в северном крыле мужского отделения, где мы завтракали,
я съел кусочек поджаренного хлеба и выпил три чашки черного кофе. Так
приятно было побыть одному - не потому, что меня тяготило общество Полфри:
он был добродушным, безобидным существом. Недаром сестра Стенуэй сочинила
про него стишки:
Люблю я Полфри-толстячка, уютный он такой,
И коль ему не делать зла, и он не будет злой.
Я закурил сигарету и глубоко затянулся, стремясь заглушить боль,
сжимавшую мне сердце. С Джин все было кончено, и все же в самые
неожиданные минуты она вдруг возникала рядом со мной, и я, мучительно
содрогаясь, беспощадно отталкивал ее. Сначала, загрустив, я принялся
жалеть себя. А теперь к боли постепенно примешалась жгучая обида и
затвердела, как сталь. Где-то глубоко во мне бушевала едкая злоба на
жизнь.
Я встал и, спустившись в аптеку, принялся пополнять запасы бромистых и
хлористых микстур для больных. В аптеке, отделанной темно-красным деревом,
было тихо и сумрачно, приятно пахло лекарствами, старым деревом и воском,
каким запечатывают бутыли с раствором, - все это действовало в известной
степени успокаивающе на мои взбунтовавшиеся нервы. Последнее время мне
вообще стало даже нравиться в больнице. Первоначальная настороженность
прошла, и я уже без всякого предубеждения относился к ключу, пестрым
галереям в стиле "рококо", социальным градациям, существовавшим в этом
своеобразном маленьком мирке.
В коридоре послышались шаги; через минуту щелкнула задвижка и
показались голова и плечи сестры Стенуэй.
- Готово? - спросила она.
- Еще минуту, - кратко ответил я.
Она стояла и смотрела, как я выполняю последний заказ по списку
западного крыла.
- Вы не ходили в церковь?
- Нет, - сказал я. - А вы?
- Уж очень день сегодня хорош. Да к тому же я этим не интересуюсь.
Я посмотрел на нее. Она спокойно выдержала мой взгляд - ни один мускул
не дрогнул на ее бесстрастном лице. Блестящая черная челка, отливавшая
синевой, спускалась из-под форменного чепца, перерезая прямой резкой
линией ее белый лоб. Теперь я уже знал, что во время войны она была
замужем за офицером-летчиком, который потом разошелся с ней. По-видимому,
ее это мало трогало. Вообще трудно было понять, что она чувствует:
казалось, нет такой силы, которая могла бы заставить ее сбросить маску
пренебрежения, полнейшего равнодушия ко всему на свете - жизнь, мол, не
стоит ни гроша, и можно пройти по ней играючи или прожить в один яркий
миг.
- Вы еще ни разу не были у нас в комнате отдыха. - Она произнесла это
неторопливо, до того медленно, что, казалось, она подтрунивает надо мной.
- Сестра Шэдд очень возмущена этим.
- У меня не было времени.
Извинение прозвучало как-то резковато.
- А почему бы вам не заглянуть к нам сегодня вечером? Вдруг вам
понравится? Как знать.
В ее тоне звучал иронический вызов, на который тотчас откликнулись мои
усталые нервы. Насупившись, я внимательно посмотрел на нее. В ее довольно
больших, навыкате глазах застыло насмешливое выражение, но было в них и
что-то многозначительное.
- Хорошо, - внезапно сказал я. - Я приду.
Она слегка улыбнулась и, продолжая глядеть на меня, собрала пузырьки с
лекарствами, которые я поставил на край стола. Затем без единого слова
повернулась и пошла к двери. В ее медленных движениях было что-то
вызывающе сладострастное, какая-то чувственная грация.
Весь остаток дня я слонялся, как неприкаянный, и был положительно выбит
из колеи. После второго завтрака я сделал записи о состоянии больных в
журнале восточного крыла мужского отделения и в три часа понес журнал
доктору Гудоллу домой - он жил в фасадной части главного здания.
На звонок мне открыла пожилая служанка; она пошла доложить обо мне и,
вернувшись через минуту, сообщила, что директор хотя и отдыхает, но примет
меня. Я прошел вслед за ней в кабинет директора - большую неприбранную
комнату со стенами, обшитыми панелями из какого-то неизвестного мне
коричневого дерева, сумрачную, так как сквозь готическое окно со
свинцовыми переплетами и желтыми стеклами с цветным гербом посредине
проникало очень мало света. На софе у большого камина лежал, прикрывшись
пледом, Гудолл.
- Вам придется извинить меня, доктор Шеннон. Дело в том, что после
богослужения я почувствовал себя неважно и принял солидную дозу морфия. -
Он произнес это самым естественным на свете тоном; взгляд у него был
тяжелый, изможденное лицо перекошено. - Это Монтень, кажется, сравнивал
боли в печени с муками грешников, осужденных гореть в аду? Я как раз из
таких страдальцев.
Он отложил в сторону журнал, который я ему принес, и из-под опухших век
уставился на меня своими обведенными синевой глазами.
- Вы, как видно, неплохо прижились тут у нас. Я очень рад. Не люблю
менять сотрудников. У нас здесь не такие уж плохие возможности для работы,
доктор Шеннон... на этой нашей маленькой планете. - Он помолчал со
странным, отсутствующим видом, размышляя о чем-то. - Вам никогда не
приходило в голову, что мы составляем как бы особую расу на земле, со
своими законами и обычаями, добродетелями и пороками, со своими классами и
своей интеллигенцией, со своей реакцией на трудности жизни? Люди из
широкого мира не понимают нас, смеются над нами, может быть, даже боятся
нас. Но мы все же граждане вселенной, живой пример того, что силы Природы
и Рока не могут сокрушить Человека.
Сердце у меня замерло, когда, пригнувшись ко мне, он продолжал, глядя
куда-то вдаль своими блестящими, темными и совсем крошечными, точно
булавочная головка, зрачками:
- Моя задача, доктор Шеннон, цель всей моей жизни - создать новое
общество из этих больных, обездоленных людей. Трудно - о, да! - но не
невозможно. А какие перспективы, доктор... Когда вы закончите свою
нынешнюю работу, я предоставлю в ваше распоряжение поле для научной
деятельности невиданного размаха. Мы находимся лишь накануне разгадки тех
заболеваний, от которых страдают наши подопечные. Мозг, доктор Шеннон,
человеческий мозг во всем его таинственном величии, розоватый и почти
прозрачный, поблескивающий, словно дивный плод, в своих нежных оболочках
под черепной коробкой... Какой это предмет для исследований... какая
увлекательная тайна, которую предстоит раскрыть!
В голосе его звучал восторг. С минуту мне казалось, что он воспарит в
совсем уж заоблачные выси, но усилием воли он сдержался. Метнув на меня
быстрый взгляд и помолчав немного, он улыбнулся своей сумрачной, но такой
обаятельной улыбкой и сказал, что я могу идти.
- Только не налегайте чересчур на работу, доктор. Время от времени надо
все-таки давать волю и чувствам.
Я вышел от него вконец сбитый с толку: в нашей беседе было много
интересного, но она взволновала и смутила меня. На меня всегда так
действовали встречи с ним. Но сейчас я почувствовал это острее обычного.
Я просто не мог найти себе места. В крови у меня было такое волнение,
что, казалось, вены сейчас лопнут. Сказал же доктор Гудолл, что надо время
от времени давать волю и чувствам.
Хотя я без конца твердил себе, что не откликнусь на приглашение, однако
около восьми часов я все-таки постучал в дверь комнаты отдыха для сестер и
вошел: надо же найти какое-то спасение от этих лихорадочных, мучительных
мыслей.
В конце длинного стола, при одном взгляде на который было ясно, что
почти весь персонал уже закончил ужин и покинул комнату, сидели сестра
Шэдд в форменном платье, мисс Пейтон, диетичка, и сестра Стенуэй, сегодня
явно "недежурная", на что указывали синяя юбка и белая шелковая блузка.
Они о чем-то тихо беседовали; первой заметила меня сестра Шэдд и сразу
выпятила грудь, словно зобатый голубь.
- Ого, Магомет пришел к горе. - По тону, каким она произнесла это, ясно
было, что ей приятен мой приход. - Мы, конечно, очень польщены.
Когда я подошел к столу, мисс Пейтон, особа средних лет с красным
лицом, кивнула мне в знак приветствия. Сестра Стенуэй смотрела на меня
спокойно и равнодушно. Я впервые видел ее без форменной одежды. Отливающая
синевой челка как-то заметнее выделялась на лбу; блузка из мягкой атласной
материи свободно лежала на ее плоской груди.
- Вы все еще ужинаете? - спросил я.
- Да мы и не начинали даже. - И сестра Шэдд громко расхохоталась в
ответ на мой недоумевающий взгляд. - Впрочем, придется, пожалуй, посвятить
вас в тайну... раз уж вы попали в нашу компанию. Нам иной раз надоедает
наше меню. Но жаловаться - означало бы подать дурной пример остальным. А
потому мы ждем, пока все кончат, потом втроем отправляемся на кухню за
ужином.
- Ах вот оно что.
Мой тон вызвал легкую краску на обветренном лице сестры Шэдд. Она
встала.
- Если вы кому-нибудь скажете об этом хоть слово, я никогда больше не
стану с вами разговаривать.
Кухня, в которую вел подземный коридор, находилась в подвальном
помещении, однако была просторная, прохладная, залитая мягким светом,
струившимся из матовых шаров в потолке. Возле одной из белых кафельных
стен стояли в ряд старинные плиты, на другой красовалась целая батарея
медной кухонной посуды, а в третьей было проделано несколько белых
герметически закрытых дверей, которые вели в холодильники. Три квашни,
хлеборезка и машина с большим стальным колесом для нарезания ветчины
виднелись в глубине комнаты, возле тщательно выскобленного стола, на
котором стояла большая кастрюля с овсянкой, замоченной для утренней каши.
Под белоснежными сводами тихо жужжал вентилятор.
Мисс Пейтон сразу оживилась, очутившись в своей вотчине. Она подошла к
холодильнику с надписью "Западное крыло женского отделения", и, повернув
никелированную ручку, распахнула тяжелую дверь, за которой оказался целый
набор холодных мясных закусок, язык, ветчина, сардины в стеклянной банке,
бланманже, желе и консервированные фрукты.
Сестра Шэдд облизнулась.
- До чего же я есть хочу, - сказала она.
Всем были розданы тарелки и вилки, и начался своеобразный пикник.
Краешком глаза я видел, как Стенуэй с отрешенным и в то же время
самонадеянным видом уселась на деревянный стол, и во мне поднялось глухое
раздражение. Она положила ногу на ногу и слегка покачивала одной из них,
словно похваляясь обтянутыми шелком тонкими лодыжками. Сидела она, слегка
откинувшись назад, так что отчетливо обрисовывались линии бедер, талии и
груди.
В горле у меня вдруг пересохло. Мной овладело желание сломать
сдерживавшие меня барьеры и, подчинив ее себе, растоптать ее, надругаться
над ней. Не обращая на нее внимания, я примостился возле сестры Шэдд,
время от времени наполнял ее тарелку и поддерживал с ней глупейший
разговор. Однако, делая вид, будто слушаю ее, я исподтишка наблюдал за
Стенуэй, которая, покачивая на ноге тарелку с салатом, лукаво и со скрытой
иронией поглядывала на нас.
Наконец, управившись со сладким, Шэдд с сожалением вздохнула:
- Ну-с, всякому удовольствию приходит конец. Надо идти в эту противную
бельевую пересчитывать белье. Сделайте мне одолжение, Пейтон, пойдемте со
мной. Если вы мне поможете, у меня уйдет на это всего полчаса.
Мы двинулись в обратный путь по подземному коридору; вскоре две старшие
женщины свернули к западному крылу, а мы с сестрой Стенуэй направились к
вестибюлю северного крыла. Там мы остановились.
- Ну, а что дальше?
- Я, пожалуй, пойду прогуляться, - небрежно бросила Стенуэй.
- Я пойду с вами.
Стенуэй пожала плечами, как бы говоря, что ей это безразлично - так
подсказывала врожденная жестокость, - однако она была явно польщена моим
вниманием.
Ночь на дворе стояла темная, светили редкие звезды, но луны не было.
Выйдя в сад, Стенуэй остановилась и закурила сигарету. Прикрытый рукою
огонек спички озарил на мгновение ее бледное бесстрастное лицо с широкими
скулами и приплюснутым носом. Зачем, спросил я себя, я иду на это? Я почти
ничего не знал о ней и еще меньше - ею интересовался. Просто - сговорчивая
незнакомка, которая поможет мне скатиться в грязь, уйти от своих мыслей. Я
еще больше ожесточился. И сдержанно спросил:
- Куда пойдем?
- Вниз, к ферме... - Мне показалось, что она улыбнулась. - А потом
обратно.
- Как вам будет угодно.
Мы пошли по западной аллее; я шагал в ногу с ней, но держась на
некотором расстоянии и глядя прямо перед собой. Однако в темноте ощущение
пространства изменяло ей, и она то и дело сталкивалась со мной. Легкое
касание ее бедра лишь увеличивало мое смятение и злость.
- Почему вы молчите? - спросила она с легким смешком. Она была похожа
на кошку: ночь словно возбуждала ее и придавала ей силы.
- А о чем говорить?
- О чем угодно. Мне все равно. Что это за звезда над нами?
- Полярная. По ней определяют направление, если заблудятся в лесу.
Она снова рассмеялась - не так презрительно, как обычно.
- А вы, думаете, мы можем заблудиться? Вы, случайно, не видите Венеры?
- Пока не вижу.
- Что ж... - Она продолжала смеяться. - Значит, еще есть надежда ее
увидеть.
Я промолчал. Я презирал и ее и себя, злился и чувствовал, что все мне
становится безразличным. Этот неискренний, слишком звонкий смех выдал ее,
показал, что ее равнодушие - сплошное притворство, скрытая уловка от
начала до конца.
Дорога завернула, и мы вдруг очутились под вязами, у высокой стены из
дерна, где была решетчатая калитка. Я остановился.
- Вы хотели дойти до этого места?
Она потушила сигарету о калитку. Я взял ее за плечи. И сказал:
- Мне хотелось бы свернуть вам шею.
- Почему же вы не попробуете?
Лицо ее на фоне стены из дерна, к которой она прислонилась, казалось
мертвенно бледным, а круги под глазами - еще более темными, чем всегда.
Ноздри ее слегка раздувались. Застывшая улыбка скорее была похожа на
гримасу. Волна отвращения прокатилась по мне, но желание забыться было
слишком сильно, и преодолеть его я уже не мог.
Губы ее, сухие и чуть горькие после сигареты, привычно раскрылись. Я
ощутил волокно табака на ее языке. Она учащенно задышала.
На мгновение лицо Джин всплыло передо мной, потом луна зашла за тучку и
стало темно под вязами, где теперь царило лишь разочарование и отчаяние.
6
Весь август стояла удушливая жара. Хотя поливочная машина каждое утро
объезжала аллеи, в воздухе стояли тучи пыли и листья безжизненно повисли
на деревьях. Солнце, проникая сквозь оконные стекла, на которых тихо
жужжала муха, заливало мягким светом сумрачные галереи, придавая им
какое-то грустное очарование.
В последний вечер этого знойного месяца было так душно, что я оставил
дверь лаборатории приоткрытой. Я сидел перед колориметром Дюбоска, засучив
рукава и обливаясь потом, стекавшим за ворот расстегнутой рубашки, как
вдруг услышал позади себя шаги.
- Добрый вечер, Шеннон. - К моему удивлению, это был голос Мейтленд. -
Не беспокойтесь, пожалуйста, я ненадолго вас отвлеку.
Прежде она никогда не заходила ко мне в лабораторию. Судя по рабочему
мешочку с шерстью, который она держала под мышкой, она возвращалась к себе
после одного из долгих собеседований с мисс Индр; во время таких встреч
они вязали и по секрету обменивались мнениями о насущных проблемах,
волновавших больницу. Сейчас она взяла стул и подсела ко мне.
- Как идут дела?
Я положил перо и протер усталые, налившиеся кровью глаза. Верхнее левое
веко задергалось.
- Через несколько часов работа будет кончена, - кратко пояснил я.
- Очень рада. Я догадывалась, что вы подходите к финишу.
Она не обиделась на меня за то, что я так немногословен. Нельзя
сказать, чтобы я питал неприязнь к Мейтленд, но сейчас ее присутствие
раздражало меня. Внимательно поглядев на нее, я заметил, что ее некрасивое
лицо серьезно; она в упор смотрела на меня сквозь фиолетовые стекла очков
и явно собиралась с духом, прежде чем начать разговор.
- Я не люблю вмешиваться в чужие дела, Шеннон... Несмотря на внешнюю
браваду, я существо довольно слабое и жалкое. Не знаю, могу ли я дать вам
один совет.
Я в изумлении уставился на нее. А она несколько официальным тоном, лишь
усилившим мое раздражение, продолжала:
- Страшно важно найти свое место в жизни, Шеннон. Возьмите, к примеру,
меня - хотя, возможно, это и не очень интересно. Я, как вам известно,
ирландка, но фактически мы - англичане, ибо семья моя обосновалась в
Уэксфорде на землях, пожалованных нам Кромвелем. Свыше трехсот лет мы,
Мейтленды, жили там в полном уединении, всем чужие, отгороженные от народа
барьером, воздвигнутым на крови и слезах; в этом поместье выросло пять
поколений - за это время наши владения дважды сжигали дотла, и мы
постепенно хирели, гибли, медленно, но неуклонно, точно под действием
морского тумана, разъедающего душу.
Наступила пауза. Я холодно смотрел на нее.
- Вы, видимо, избегли этой злополучной участи.
- Да, Шеннон, я избегла. Но только потому, что удрала оттуда.
Она посмотрела на меня таким долгим, многозначительным взглядом, что я
нетерпеливо заерзал на месте.
- Откровенно говоря, я не понимаю, к чему вы клоните.
- А вы не помните, как Фрейд определяет психоз? Бегство от жизни в
царство болезни.
- Но какое это имеет ко мне отношение?
- Вы не догадываетесь?
- Нет, не могу догадаться. - Я вдруг перестал владеть собой и заговорил
резким, повышенным тоном: - На что вы намекаете?
Она сняла очки и медленно протерла стекла. Затем, забывшись, уронила их
к себе на колени и посмотрела на меня своими близорукими лишенными бровей
глазами.
- Шеннон... вы должны уехать из "Истершоуза".
Вот уж этого я никак не ожидал.
- Что? Уехать?
- Да, - подтвердила она. - Как только закончите свою работу.
Я почувствовал, что густо краснею. И уставился на нее злым,
недоверчивым взглядом.
- Какая милая шутка. А я-то на минуту подумал, что вы говорите
серьезно.
- Совершенно серьезно... Это и есть мой совет.
- В таком случае надо было сначала спросить, нужен ли он мне.
Представьте себе, мне здесь нравится не меньше, чем вам. И у меня здесь
тоже есть друзья.
- Сестра Стенуэй? - она едва заметно скривила губы. - У нее и до вас
были поклонники. Надзиратель Броган, например... и ваш предшественник...
- Это вас не касается. В широком мире мне пришлось хлебнуть немало
горя. И я не намерен отказываться от хорошей работы и первоклассной
лаборатории только потому, что вам в голову пришла какая-то дикая мысль.
Такой отпор заставил ее умолкнуть.
Она посидела еще несколько минут, затем поднялась.
- Хорошо, Шеннон. Давайте забудем об этом. Доброй ночи.
Она улыбнулась и быстро вышла из комнаты.
Я со злостью повернулся к столу. В глубине души я смутно сознавал, что,
желая поскорее закончить работу, на этом последнем этапе изрядно истощил
свои силы. Я похудел, и щеки у меня запали: когда я смотрел на себя в
зеркало, мне казалось, что передо мной незнакомый человек. Спал я всего
три-четыре часа в сутки. А теперь и вообще не мог спать. Полная
бессонница. Чтобы нервы за время этих долгих ночных бдений вконец не
расстроились, я так много курил, что у меня саднило язык и горло. Но от
этого постоянного напряжения у меня появились всякие странные привычки и
причуды - возникли настоящие фетиши. Оторвавшись от работы, я по три раза
возвращался к рабочему столу, чтобы удостовериться, что я действительно
закрыл кран бюретки. У меня появилась привычка прикрывать левый глаз во
время чтения и записывать цифры в обратном порядке. Каждый день, прежде
чем приступить к работе, я пересчитывал шашечки кафеля на стене над
термостатом. В моем лексиконе появилось слово "абракадабра", которое я
мысленно произносил как некое заклинание, когда мне надо было подхлестнуть
себя; оно же служило победоносным кличем, который я потихоньку издавал,
завершив очередной этап работы. И все-таки я, как автомат, продвигался к
цели, производя опыты и титруя, идя все дальше и дальше... Остановиться я
уже не мог. Слишком далеко я зашел, чтобы отступить, теперь вопрос стоял
так: все или ничего... да, все или ничего.
В восемь часов я поставил вакцину фильтроваться и, поскольку этот
процесс занимает около часа, встал, выключил свет и вышел из лаборатории,
решив отдохнуть немного у себя в комнате.
Подходя к главному зданию, я услышал звуки настраиваемых инструментов,
долетавшие из зала: в конце каждого месяца Полфри устраивал там что-то
вроде бала или концерта, якобы для развлечения больных, но главным образом
для того, чтобы маленький маэстро имел возможность спеть, положив руку на
сердце, "Даже самое храброе сердце способно заплакать..." Гуно.
Я редко посещал эти увеселительные вечера, а уж сегодня и вовсе не
собирался туда идти.
Думая только о том, как бы поскорее добраться до дивана и растянуться
на нем, я вошел в комнату и обнаружил, что у меня гость. У распахнутого
окна, ссутулившись и как-то странно глядя в одну точку, сидел Нейл Спенс.
- Неужели это вы, Спенс! - воскликнул я. - Как я рад вас видеть!
При звуке моего голоса его широко раскрытые, застывшие глаза потеплели,
мы поздоровались, и он вновь опустился в кресло, сев так, чтобы на лицо
его падала тень от портьеры.
- Я ненадолго, Роберт. Но мне захотелось повидать вас. Вы не против?
- Конечно, нет. - Я частенько приглашал его навестить меня, но сейчас
его приезд почему-то показался мне странным.
- Хотите чего-нибудь выпить?
Он хмуро посмотрел на меня, но в темных зрачках его все еще блуждала
мимолетная улыбка.
- Пожалуй.
Тут я заметил, что он уже выпил не одну рюмку, но какое мне до этого
дело - к тому же я и сам не прочь был подкрепиться. К нашим услугам были
больничные запасы стимулирующих средств, которыми я последнее время без
зазрения совести пользовался. Я почти перестал есть и поддерживал себя
только черным кофе, виски и сигаретами. Я налил себе и Спенсу по бокалу
неразбавленного виски.
- За ваши успехи, Роберт.
- Ваше здоровье.
Он держал бокал обеими руками и, поглаживая его, задумчиво осматривал
комнату. В его спокойствии было что-то такое, отчего мне стало не по себе.
- Как поживает Мьюриэл? - спросил я.
- По-моему, хорошо.
- Надо было вам захватить ее с собой.
Он замер, в его неподвижности было что-то страшное.
- Мьюриэл ушла от меня на прошлой неделе. Она сейчас с Ломексом в
Лондоне.
Он произнес это таким обыденным тоном, что у меня даже дух перехватило.
Наступила пауза. Я и не подозревал, что у него все обернулось так
печально.
- Какая гнусность с ее стороны! - пробормотал я наконец.
- Ну, не знаю. - Он говорил спокойно, с поистине сверхчеловеческим
самообладанием. - Ломекс - красивый малый, а Мьюриэл до сих пор еще очень
привлекательна. В конце-то концов со мной вовсе не так уж весело жить.
Я быстро взглянул на него. А он задумчиво продолжал все тем же
безжизненным тоном:
- Мне кажется, она терпела, сколько могла, пока не влюбилась в Ломекса.
Он ждал, что я скажу на это.
- Какая же он все-таки свинья!
Спенс покачал головой. Несмотря на выпитое виски, он был абсолютно
трезв.
- Наверно, ничуть не хуже любого из нас. - У него вырвался долгий,
тихий вздох. - Во-первых, мне ни в коем случае не следовало на ней
жениться. Но она мне так дьявольски нравилась. И ей богу я, сколько мог,
старался скрасить ей жизнь. Каждую пятницу ходил с ней куда-нибудь. - И он
повторил, словно черпая в этом утешение: - Каждую пятницу.
- Она вернется к вам, - сказал я. - И вы начнете жизнь сначала.
Он посмотрел на меня в упор, и улыбка в его темных глазах стала
поистине трагической.
- Не будьте идиотом, Роберт. Между нами все кончено. - Он помолчал,
раздумывая над чем-то. - Она потребовала развода. Хочет быть свободной.
Что ж, я готов ей в этом помочь. Странно как-то... я увидел теперь, какая
она пустая и никчемная... а возненавидеть ее не могу.
Я налил ему еще виски и себе тоже. Я положительно не знал, что сказать.
В тщетном стремлении переключить его мысли на другое я спросил:
- Вы бываете на кафедре?
- Да. Видите ли, никто еще не знает об этом. Ломекс уехал в отпуск... а
про Мьюриэл думают, что она живет у сестры. Но какой толк от того, что я
хожу на работу: у меня пропал к ней всякий интерес. Я ведь - не вы,
Роберт. У меня никогда не было особой склонности к карьере ученого. - И он
добавил тем же безжизненным тоном: - Все было бы еще не так скверно, если
б, когда я увидел, что происходит, и попытался с ней объясниться, она не
сказала: "Оставь меня в покое. Мне противно даже смотреть на тебя".
Мы долго молчали. Потом через открытое в ночь окно до нас долетели
томные звуки тустепа. Спенс посмотрел на меня, его бесстрастное лицо
выражало легкое недоумение.
- Тут каждый месяц бывают танцы, - сообщил я. - Их устраивает наш
персонал совместно с некоторыми больными.
Он подумал с минуту.
- Мьюриэл бы это понравилось... мы с ней иногда танцевали по пятницам.
Надеюсь, Ломекс будет развлекать ее.
Он сидел, прислушиваясь, пока не кончили играть тустеп, затем поставил
на стол пустой бокал.
- Мне пора, Роберт.
- Какая ерунда. Еще совсем рано.
- Нет, мне пора. У меня свидание. В девять часов идет очень удобный для
меня поезд.
- Тогда выпейте еще глоточек.
- Нет, благодарю. Мне не хочется опаздывать на свидание.
Я подумал, что он, очевидно, едет повидаться с адвокатом по поводу
развода. Мне было жаль его, но я никак не мог придумать, что бы сказать
ему в утешение. Было без двадцати девять.
Я довел его до привратницкой и открыл ворота - Ганн пошел взглянуть на
танцы.
- Я провожу вас до станции.
Он покачал головой.
- Если я хоть что-то понимаю в жизни, вам сейчас больше всего на свете
хочется вернуться к себе в лабораторию.
На его худых щеках появился легкий румянец, а выражение красивых темных
глаз испугало меня.
- Вы здоровы, Спенс?
- Вполне. - В его голосе прозвучала еле уловимая ирония.
Пауза.
Мы пожали друг другу руки. Я с сомнением смотрел на него, но в эту
минуту он вдруг улыбнулся своей прежней косой усмешкой.
- Желаю удачи, Роберт... Да благословит вас бог, - сказал он, уходя.
Медленно шел я назад по аллее. Он сказал сущую правду. Мне непременно
нужно закончить работу, иначе она прикончит меня. Направляясь в
лабораторию, я все еще слышал в темном саду нежную мелодию танца. Начинал
спускаться ночной туман - частый гость в здешних местах.
Когда я вошел, в белой прохладной комнате было совсем тихо, если не
считать долетавших и сюда приглушенных звуков музыки. Я выбросил из головы
все, кроме работы. Несмотря на зарешеченные окна с двойными рамами из
матового стекла, туман все-таки проник в комнату и теперь колыхался,
словно тонкая марля, под самым потолком. А под этой туманной завесой на
моем столе, стоявшем посреди комнаты на кафельном полу, была
фильтрационная установка. Я увидел, что колба почти полна светлой,
прозрачной жидкостью. Через минуту я уже сбросил пиджак, закатал рукава
рубашки и натянул свой пятнистый от химикалий халат. Подойдя к столу, я
взял колбу и со странным волнением начал ее рассматривать. Потом
лихорадочно принялся за работу.
Требовалось совсем немного времени, чтобы отмерить нужное количество
жидкости и заключить ее в ампулы. Без четверти десять это уже было
сделано. Наконец, несмотря на все препоны, я достиг вершины бесконечной
горы и теперь взирал с ее высоты вниз, на раскинувшиеся передо мною
царства.
У меня так закружилась голова, что я вынужден был ухватиться за край
стола. Гул в ушах искажал доносившуюся издали музыку. Сначала слабо, потом
все отчетливее я различил звуки божественной симфонии: пели высокие
ангельские голоса, нежные и чистые, а им вторили колокола и зычный рокот
барабанов. Гармония экстаза все росла, а я напряженно твердил про себя: "Я
сделал это... о великий боже, я все закончил".
Усилием воли я стряхнул с себя оцепенение, осторожно поместил ампулы в
ящик со льдом, закрыл лабораторию и вышел.
Устало побрел я к себе. Когда я вошел в вестибюль, кто-то окликнул
меня, и, обернувшись, я увидел надзирателя Брогана, спешившего за мной.
Я остановился и подождал его. Он был бледен как полотно и прерывисто
дышал.
- Доктор Шеннон, я искал вас всюду. - Он с трудом перевел дух. -
Случилось несчастье, сэр.
Я стоял неподвижно и смотрел на него.
- Видите ли, сэр... - он весь дрожал, хотя уж кто-кто, а он видывал
всякие виды. - Ваш друг... нам только что сообщили со станции...
Спенс! Мне вдруг стало плохо. Холодный пот выступил у меня на лбу. Я с
трудом проглотил слюну.
- Он поскользнулся и упал, сэр. Как раз когда девятичасовой подходил к
перрону. Смерть наступила мгновенно.
7
Последующие несколько дней были сырыми и туманными, чувствовалось
холодное дыхание ранней осени - грустного предвестника наступающей зимы, и
такое же мрачное, как погода, предчувствие тяготило все время меня. Спенса
хоронили в его родном городе Уллапуле, в далеком графстве Росс, и я не мог
присутствовать на похоронах. Но в письме к его родителям я попытался
смягчить силу постигшего их удара и приписал происшедшее только
несчастному случаю. Ни о Ломексе, ни о Мьюриэл ничего не было слышно.
Лаборатория была закрыта, ключ от нее лежал у меня в кармане, и мне
казалось странным, что я даже не заглядываю туда. Профессор Чэллис должен
был вернуться в Уинтон в конце недели, и я решил: пусть лучше он займется
публикацией моего открытия. Весть о моем успехе неизбежно облетела
"Истершоуз", и мне пришлось пройти через мучительный процесс принятия
поздравлений - весьма сдержанных от Мейтленд и мисс Индр, восторженных от
Полфри, довольно теплых от доктора Гудолла. Был также чрезвычайно
удививший меня звонок от Уилсона, главы большой фармацевтической фирмы в
Лондоне, но я отказался разговаривать с ним, пока не посоветуюсь с
Чэллисом.
А в четверг ко мне пришел посетитель, которого я и вовсе не ожидал.
После ужина я прохаживался у себя по комнате, куря одну сигарету за другой
и пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь и хоть немного успокоить
расшатанные нервы, когда мне сообщили о прибытии профессора Ашера.
Я тупо уставился на него; прямой и подтянутый, он подошел ко мне и с
сердечной улыбкой пожал мне руку.
- Дорогой мой Шеннон, как поживаете? Надеюсь, я не помешал?
- Нет... - сухо ответил я. - Нисколько.
- Разрешите присесть? - Он взял стул и, опустившись на него, закинул
ногу на ногу.
- По-видимому, мне надо было предупредить вас о моем приходе, но я
люблю действовать по наитию. И мне хотелось одним из первых поздравить
вас.
- Благодарю.
- Я был как раз у себя в кабинете, когда профессор Чэллис позвонил мне
из Бьюта и подал одну идею. - Он улыбнулся и погладил свою аккуратную
бородку. - Несмотря на тяжкие административные обязанности, которые мне
приходится выполнять, я все-таки урываю время для настоящей
исследовательской работы. Ну, и после того, что мне сказал профессор
Чэллис, я ни минуты не колебался.
Я молчал, поскольку мне не совсем было ясно, что говорить.
- Конечно, я знал, что к этому идет дело. Должен сказать без излишней
скромности, что я стараюсь быть в курсе новейших открытий. Ведь главная
цель нашей кафедры - способствовать развитию всего ценного в современной
науке, и я был уверен, несмотря на то небольшое недоразумение, которое
произошло между нами, что со временем вы оправдаете мою веру в вас.
Неискренность его была настолько явной, что я прикусил губу.
- Вы избавили бы меня от многих неприятностей, если б действовали
согласно этому убеждению.
- Да, - с самым любезным видом согласился он. - Я готов покаяться, что
тогда поторопился. А теперь, выслушав меня, надеюсь, вы хоть в чем-то
пойдете мне навстречу и забудете прошлое.
Голова у меня невыносимо болела. Я никак не мог уразуметь, к чему он
клонит. А он продолжал еще более доверительным тоном:
- Послушайте меня, Шеннон. Я буду с вами совершенно откровенен.
Последнее время нам страшно не везло на кафедре. Из наших работ ничего не
получалось. Короче говоря, я хочу взять вас обратно.
Я инстинктивно взмахнул рукой, как бы говоря, что отказываюсь, но он
красноречивым повелительным взглядом остановил меня.
- Не поймите меня превратно. Я собираюсь предложить вам нечто куда
более значительное, чем ваше старое место. В университете намечаются
большие перемены. Мне наконец удалось отстоять идею создания биохимической
лаборатории на факультете, и Опекунский совет решил основать кафедру
экспериментальных исследований в этой области. Заведующий новой кафедрой
будет получать семьсот фунтов в год, и на его обязанности будет лежать
организация работы этой лаборатории - конечно, в самом тесном
сотрудничестве со мной. Он получит звание младшего профессора и
возможность читать каждую сессию курс лекций. Итак, Шеннон... - Он с
многозначительным видом шумно перевел дух. - Я хочу, чтобы вы подумали о
том, чего может достичь молодой одаренный человек, занимающий такое
положение и имеющий в своем распоряжении квалифицированных технических
работников и пылких молодых студентов. - Он нагнулся и похлопал меня по
колену. - Так что бы вы сказали, если бы это место было предложено вам?
Я чуть не упал со стула. От этого предложения у меня буквально
захватило дух - о такой возможности я никогда и мечтать не смел. Я понял,
что Ашер действует из чисто эгоистических соображений: он хочет, чтобы я
работал на кафедре и, следовательно, бок о бок с ним. Интерес, который
вызовет в научных кругах и среди широкой публики мое открытие, шумиха в
газетах, новый закон в области здравоохранения, который в связи с этим,
несомненно, будет внесен в парламент, - все это были факты слишком важные,
чтобы не попытаться примазаться. Пусть так, разве это по-человечески не
объяснимо? Смятенный и растерянный, я приложил руку ко лбу, не зная, что
отвечать.
- Ладно, ладно, - весело заметил Ашер. - Я более или менее понимаю, с
каким напряжением вы работали. А потому не буду вам больше докучать. Я
хочу лишь предложить вот что. Приходите ко мне обедать в понедельник
вечером. У меня будет ректор и еще несколько моих коллег из ректората,
которые чрезвычайно заинтересованы вашей работой, очень хотят с вами
познакомиться и поздравить вас. Кроме них, возможно, будут... только об
этом никому ни слова... - и лицо его приняло ироническое выражение -
...один или два редактора, выдающихся представителя прессы. Мне думается,
я могу обещать вам довольно интересный вечер.
Я открыл было рот, чтобы выразить свою благодарность, но он
обезоруживающе улыбнулся.
- Ни слова, дорогой мой. Вы должны смотреть на это как на мое amende
honorable [публичное извинение (лат.)]. Итак, в понедельник, ровно в
восемь, у меня. Великолепно. Примите еще раз мои поздравления вместе с
надеждой, что в будущем, быть может, нам удастся вместе послужить на благо
науке.
Он поднялся, пожал мне руку, ослепительно сверкнул своей самой
обворожительной улыбкой и вышел.
А я снова опустился в кресло. Такой блистательный поворот событий был
слишком сильным испытанием для моего усталого мозга: я просто не мог
понять, что же произошло. Когда первые минуты волнения и удивления прошли,
я понял, что не испытываю никакого восторга, а лишь огромное напряжение
всех своих душевных сил. Вот она, награда за трудолюбие, усидчивость и
дерзание. Я - первый ученик в списке отличившихся. Все теперь изъясняются
мне в своих дружеских чувствах, все стремятся пожать мне руку, даже
попечители Далнейрской больницы и те будут гордиться знакомством со мной.
А ведь все они, все до единого, были против меня, когда я шел к своей
цели, с трудом продираясь сквозь тенета неприязни и вражды.
Однако я знал, что не стану тем героем, который откажется от лавров,
даруемых успехом: слишком долго я страдал, слишком тяжело мне далась эта
работа в одиночку. Ашер не будет мне больше мешать, а деньги... семьсот
фунтов в год... я никогда не думал об этом, но сейчас мне невольно пришло
в голову, что ведь я буду богат, я смогу даже одеваться, как врач с
хорошей практикой, как джентльмен... и всем моим бедам настанет конец, раз
и навсегда.
Хотя, казалось бы, в душе моей сейчас не должно быть места горечи, но я
ничего не мог с собой поделать: несмотря на открывавшиеся передо мною
светлые горизонты, мою радость омрачала тень. Только одному человеку были
по-настоящему не безразличны мои дела, только один мог честно порадоваться
моим успехам. Передо мной вдруг возникло ее лицо. Многие недели хоронил я
ее образ в тайниках моего сердца, но сейчас я не мог от него избавиться. И
внезапно отупение куда-то исчезло, а вместо него появилась тихая,
мучительно-сладостная тоска. Джин порвала со мной. Об этом говорило ее
упорное, долгое молчание. Да и я изменил ей. Но мне так хотелось сейчас
поговорить с ней, пусть одну минуту, сказать ей, что моя работа подошла к
концу, хотя бы только услышать ее голос.
И вот вопреки здравому смыслу, вопреки моей гордости, вопреки всему я
встал, медленно подошел к телефону и, поколебавшись еще немного, вызвал
Далнейрскую больницу.
Вызов надо было заказывать через "Междугороднюю", и мне пришлось
некоторое время подождать. Но наконец меня соединили. Голос у меня звучал
хрипло, и я с трудом выговаривал слова:
- Попросите, пожалуйста, к телефону доктора Лоу.
- К сожалению, сэр, это невозможно.
Этот неожиданный отказ удивил и озадачил меня.
- Ее нет на месте? - спросил я.
- Нет, что вы, сэр, она здесь.
- Значит, она на дежурстве?
- Нет, что вы, сэр, какое там дежурство.
- В таком случае, я не понимаю вас. Сходите, пожалуйста, к ней в
комнату и скажите, что ее зовут к телефону.
- Но она не у себя в комнате, сэр. Она в палате.
- Кто это говорит? - Я попытался узнать голос, но не мог. К тому же
связь была, по обыкновению, плохая: внезапно послышался какой-то гул и
громкий свист. Сдерживая нетерпение, я приложил трубку к другому уху. -
Алло, алло... Кто это говорит?
- Горничная, сэр.
- Кейти?
- Нет, сэр, младшая горничная. Я здесь новенькая, сэр.
Тут нервы совсем перестали меня слушаться, и я вынужден был закрыть
глаза.
- Тогда позовите мне, пожалуйста, начальницу, скажите, что доктор
Шеннон хочет пог...
