Арчибалд Кронин. Путь Шеннона
страница №4
...жин так не расстраивалась из-за экзаменов. - Он помолчали добавил доверительным тоном человека, сведущего в таких делах: - Вы не
хуже меня понимаете, в чем дело. Вот! Она просила меня передать вам эту
записку.
Порывшись во внутреннем кармане своей норфолкской куртки, он извлек
сложенный лист бумаги; я взял его, и сердце у меня почему-то вдруг
забилось.
"Дорогой мистер Шеннон!
Узнав совершенно случайно, что брат едет к Вам по какому-то делу, я
решила воспользоваться возможностью и написать несколько строк.
Дело в том, что мне нужно кое-что сказать Вам - это не касается ни Вас,
ни меня и не имеет особого значения, но если б Вы случайно оказались в
среду в Уинтоне, то не согласились ли бы Вы выпить со мной чаю у Гранта на
Ботанической дороге, часов в пять? Возможно, конечно, у Вас найдутся и
более интересные занятия. А возможно, Вы и вообще забыли обо мне. Словом,
я не обижусь, если Вы не явитесь. Извините за навязчивость.
Всегда Ваша, Джин Лоу.
P.S. В субботу я гуляла одна в Верхнем парке и выяснила, почему мы
тогда не нашли белых коров. На стадо напала какая-то болезнь, и многие из
них подохли. Ну, не безобразие ли?
P.P.S. Я знаю, что у меня много недостатков, но я по крайней мере
всегда говорю правду".
Я сложил записку и пристально посмотрел в лукавое и вопрошающее лицо
юного Лоу: уж не Джин ли все это подстроила - и приезд Люка, и предложение
пользоваться мотоциклом, и приглашение к чаю на будущей неделе - с вполне
безобидной, но определенной целью? Мое дурное настроение как рукой сняло:
я весь трепетал от радостного возбуждения.
- Поедете? - спросил Люк.
- Думаю, что да, - ответил я как можно более прозаическим и обыденным
тоном, хотя у самого сердце так и колотилось.
- Хлопот с этими бабами не оберешься, правда? - заметил Люк с внезапно
пробудившейся ко мне симпатией.
Я рассмеялся и, поддавшись внезапному порыву, стал уговаривать его
остаться поужинать со мной. Мы отлично поели, затем принялись за кофе и,
покуривая сигареты, расстегнув воротнички, начали рассуждать, как и
подобает существам высшей породы, про гоночные мотоциклы, аэропланы,
братство всех людей на земле, электрические тестомешалки и необъяснимое
непостоянство слабого пола.
3
Уинтон был довольно скучный городишко, серый, окруженный кольцом вечно
дымящих труб, поливаемый дождями и производящий гнетущее впечатление своей
монументальной архитектурой и уродливыми скульптурами; однако славу его -
если он мог претендовать на славу - составляли кафе. Десятки этих
маленьких оазисов, где можно было отдохнуть и подкрепиться, оживляли
унылые улицы; сюда, пройдя через небольшое помещение, отведенное под
продажу пирожных, пирожков и печений, стекались в любой час дня граждане
Уинтона (клерки, машинистки, продавщицы, студенты и даже степенные
торговцы и дельцы), чтобы у столика, накрытого белой скатертью и
уставленного вазочками с пирожками, песочным печеньем и разнообразнейшими
пирожными, отвести душу за чашкой кофе или чая.
Из всех этих заведений университетская публика больше всего любила кафе
Гранта, которое славилось не только своими булочками с кремом, но и
атмосферой "хорошего тона": стены здесь были обшиты темными дубовыми
панелями, а над ними вперемежку с перекрещенными палашами и кинжалами
висели подлинники картин, писанные членами Шотландской академии художеств.
Итак, в среду, обуреваемый нетерпением и в то же время страхом, я
прибыл к Гранту. Я решил отпроситься из больницы на всю вторую половину
дня, так как мне надо было еще уладить одно дело, связанное с моей научной
работой. Я приехал раньше назначенного времени, но мисс Лоу явилась еще
раньше меня. Не успел я войти в переполненное кафе, где стоял гул и
слышалось позвякиванье ложечек в чашках, как из-за столика, над которым
перекрещивались самые внушительные палаши, приподнялась маленькая фигурка
и взволнованно замахала мне, приглашая скорее занять свободное место,
которое ввиду большого скопления публики ей нелегко было для меня держать.
И только... Никакого другого приветствия не последовало; я пробрался
сквозь толпу и молча сел рядом с Джин; еще издали я заметил, что на ней
теперь уже не "кругляш" и свитер, как в былые дни, а строгий темно-серый
костюм и скромная черная шляпа. К тому же она заметно похудела, была
бледна - очень бледна - и, хотя всячески старалась скрыть это, мучительно
взволнована.
Некоторое время царило натянутое молчание, пока она, подняв
указательный палец, старалась привлечь внимание официантки.
- Чай с лимоном или со сливками?
Это были ее первые слова, и произнесла она их очень тихо, не смея
взглянуть на меня, тогда как официантка уже стояла у нашего столика,
нетерпеливо вертя в пальцах карандаш.
Я заказал чай с лимоном.
- А булочек с кремом хотите?
Я сказал, что хочу, и добавил:
- Угощаю, конечно, я.
- Нет, - упрямо возразила она, однако губы ее дрожали. - Это я
пригласила вас.
Мы сидели молча, пока не вернулась официантка, и все так же молча
начали пить чай.
- Как много здесь народу, правда? - отважился наконец заметить я. -
Популярное место.
- Да. - Она помолчала. - Очень популярное. И вполне заслуженно.
- О, безусловно. Чудесные булочки!
- Правда? Я очень рада.
- Не хотите ли отведать?
- Нет, благодарю вас. Я не голодна.
- Я очень огорчился, когда узнал из вашего письма о том, что случилось
с белыми коровами.
- Да, бедняжки... они очень пострадали.
Снова молчание.
- Сырое стоит лето, правда?
- Очень сырое. Просто непонятно, что происходит с погодой.
Продолжительное молчание. Затем, подбодрив себя глотком чая - я
заметил, что рука ее дрожала, когда она ставила чашку, - она повернулась и
серьезно и пристально посмотрела на меня.
- Мистер Шеннон, - одним духом выпалила она, - я все думаю: могли бы мы
остаться по-прежнему друзьями?
Я смотрел на нее в замешательстве, не зная, что сказать, а она, то
краснея, то бледнея, прерывающимся голосом, но стараясь говорить возможно
спокойнее и рассудительнее, продолжала:
- Когда я сказала "друзьями", я только это и имела в виду - ни больше,
ни меньше. Дружба - это такая чудесная вещь. И она так редко встречается.
Я имею в виду настоящую дружбу. Конечно, вам, может, вовсе не хочется
дружить со мной. Я ведь ничего собой не представляю. И к тому же,
сознаюсь, глупо было с моей стороны принимать некоторые вещи так близко к
сердцу и ссориться с вами. Я поняла теперь, что вы просто шутили, а я
как-то по-детски поверила вам. В конце концов мы ведь разумные взрослые
люди, не так ли? Мы действительно принадлежим к разным вероисповеданиям, и
хотя это очень серьезно, но ведь это же не преступление - во всяком
случае, не такое препятствие, которое не позволяло бы нам иногда
встречаться за чашкой чая. Будет очень жаль, если наша дружба оборвется
просто так, ни с того ни с сего... и мы разойдемся в разные стороны... как
корабли, что разминулись в ночи... я хочу сказать, если мы больше не будем
видеться... а ведь, если смотреть на это здраво, мы могли бы встречаться
часто, то есть время от времени... как друзья...
Она умолкла, поигрывая ложечкой; щеки ее ярко горели - так же ярко, как
и карие глаза, которые с испугом, но все же решительно искали моего
взгляда.
- Видите ли, - с сомнением сказал я, - трудновато это будет, правда? Я
работаю. А вам надо много заниматься перед экзаменами.
- Да, я знаю, что у вас нет свободного времени. И мне, по-видимому,
придется усердно заниматься. - Странно все-таки, что девушка, когда-то так
рьяно изучавшая патологию, сказала это без малейшего энтузиазма, но она
тут же поспешно добавила, как бы призывая разумно подходить к проблеме
приобретения знаний: - Однако иногда нужна и передышка. Я хочу сказать:
нельзя же работать все время.
Наступило молчание. Словно застеснявшись своего яркого румянца. Джин
наконец опустила глаза и глубже села в кресло, стремясь укрыться от
любопытных взглядов посетителей кафе. Я украдкой поглядывал на нее и
просто не мог понять, почему до сих пор пренебрегал ею. Этот румянец, эти
опущенные ресницы, отбрасывавшие легкую тень на ее свежие щечки, делали ее
такой нежной и - конечно же! - похожей на ангела. Ничто: ни ее простые
черные замшевые перчатки, ни старомодные круглые золотые часики, которые
она носила на руке, ни даже нелепая скромная шляпка - ничто не могло
испортить ее очарования и красоты.
И вдруг, к своему удивлению, я почувствовал, как теплая волна
захлестывает меня, и услышал собственный голос.
- Я полагаю, - вполне резонно и решительно заявил я, - что нет такого
закона, который запрещал бы это. Мне кажется, мы могли бы время от времени
встречаться.
Она так и просияла. На губах ее появилась робкая счастливая улыбка, и,
нагнувшись поближе, она воскликнула, и в тоне ее прозвучало преклонение
перед моей высокой мудростью:
- Как я рада! А я-то боялась... Я хочу сказать, что это очень разумно.
- Отлично. - Я милостиво кивнул, принимая как должное ее похвалу, и,
подстрекаемый непонятным побуждением, заглянул в ее сияющие глаза. - Что
вы делаете сегодня вечером?
- Видите ли... Я собираюсь повидать барышень Дири: вы же знаете, как
они были добры ко мне. А потом в половине седьмого я сяду на поезд и поеду
в Блейрхилл.
Я расхрабрился и с самым невозмутимым видом предложил:
- Пойдемте-ка лучше со мной в театр.
Она заметно вздрогнула, и во взгляде ее снова появился легкий испуг,
который все увеличивался, по мере того как я говорил:
- Мне надо еще кое-что сделать, это займет около часа. Давайте
встретимся в семь у Королевского театра. Мартин Харвей играет там в
"Единственном пути". Пьеса должна вам понравиться.
Она продолжала молча смотреть на меня, потрясенная и подавленная, точно
в моем приглашении таились все ужасы и опасности, какие только существуют
на свете. Потом она судорожно глотнула воздух.
- Боюсь, мистер Шеннон, что вы сказали это, не подумав. Я ведь никогда
в жизни не была в театре.
- Не может быть! - Я едва верил своим ушам, хотя, казалось бы, этого
можно было ожидать. - Но почему?
- Ну вы же знаете, как у нас строго дома.
Потупив глаза, она принялась пальчиком рисовать что-то на скатерти.
- В нашей общине не принято играть в карты, танцевать или ходить в
театр. Конечно, отец нам не запрещал этого... но нам просто в голову не
приходило поступать иначе.
Я в изумлении уставился на нее.
- В таком случае пора бы пересмотреть эти взгляды. Ведь театр, -
назидательно начал я, - является одним из величайших очагов культуры.
Вообще говоря, я не слишком высокого мнения о "Единственном пути". Но для
начала сойдет.
Она молчала, продолжая в мучительном раздумье чертить что-то на
скатерти.
Затем пуританская закваска пересилила, она медленно подняла голову и
прерывающимся голосом сказала:
- Боюсь, что я не смогу пойти с вами, мистер Шеннон.
- Но почему же?
Она не отвечала, но в ее робком взгляде сквозило смятение. Ее природные
склонности, ее живая и страстная натура вступили в единоборство со всем
тем печальным и мрачным, чему ее учили в детстве, сурово предостерегая
против искушений света и пугая апокалиптическими пророчествами, - и все
это сейчас одержало над нею верх.
- Ну, знаете ли! - с досадой воскликнул я. - Это уж слишком. Вы тратите
добрых полдня, убеждая меня, что мы должны бывать вместе. А когда я
предлагаю вам пойти в театр и посмотреть абсолютно невинную пьесу,
собственно говоря, классическую пьесу, написанную по знаменитому роману
Чарльза Диккенса, вы наотрез отказываетесь идти.
- Ах, по Диккенсу... - еле слышно пробормотала она, словно это меняло
дело. - По Чарльзу Диккенсу. Это очень достойный писатель.
Но я уже разозлился и, застегнув куртку, стал искать глазами
официантку, чтобы расплатиться.
Заметив, что я рассержен, она вся сжалась и с возрастающим волнением
наблюдала за моими приготовлениями к уходу, - грудь ее бурно вздымалась и
опускалась; наконец, тяжело вздохнув, она с трепетом сдалась.
- Хорошо, - беспомощно прошептала она. - Я пойду.
Несмотря на ее молящий взгляд, я не сразу простил ее. Сначала я
расплатился по счету - по поводу чего она уже не посмела вступать со мной
в спор - и вывел ее на улицу. Тут я повернулся к ней и, перед тем как
проститься, сказал дружелюбно, но не без скрытой угрозы:
- Итак, в семь часов у театра. Не опаздывайте.
- Хорошо, мистер Шеннон, - покорно пробормотала она и, бросив на меня
последний трепетный взгляд, повернулась и пошла прочь.
Постояв с минуту, я направился на кафедру патологии, где меня должен
был ждать Спенс, которого я заранее предупредил письмом о своем приезде.
Было четверть седьмого, когда я подошел к зданию кафедры, и так как мне
меньше всего на свете хотелось встречаться с Ашером или Смитом, я сначала
тщательно обследовал коридоры, а уж затем вошел в лабораторию. Там, как я
и ожидал, сидел, низко склонившись над столом, один Спенс.
Поскольку я ступал тихо, он заметил меня, лишь когда я уже стоял подле
него. И тут я с некоторым недоумением увидел, что он вовсе не работает, а
задумчиво рассматривает какую-то фотографию.
- А, Роберт! - Он затуманенным взглядом посмотрел на меня. - Я по вас
соскучился. Как работается в Далнейре?
- Недурно, - весело ответил я. - Поцапался с начальницей. Зато снова
вырастил мою бациллу - в чистом виде.
- Прекрасно. И уже установили, что она собой представляет?
- Нет еще, но установлю. Я как раз над этим сейчас работаю.
Он кивнул.
- Я бы тоже с удовольствием ушел отсюда, Роберт. Если бы я только мог
устроиться преподавателем в каком-нибудь небольшом учебном заведении...
например, в Эбердине или в колледже святого Эндрью.
- Ну и устроитесь, - ободряюще заметил я.
- Да, - как-то задумчиво произнес он. - Все эти четыре года я работал
как проклятый... ради Мьюриэл. Ей должно понравиться в колледже святого
Эндрью.
- А как поживает Ломекс? - спросил я.
Спенс посмотрел на меня отсутствующим взглядом. И ответил не сразу:
- Все так же красив и преуспевает, как всегда. Вполне доволен жизнью...
и собой.
- Я не видел его целую вечность.
- Он последнее время был, кажется, порядком занят. Ну что ж, приятно,
что вы делаете успехи. Я получил ваше письмо. И могу дать вам сколько
угодно чистого глицерина.
- Спасибо, Спенс. Я знал, что могу на вас рассчитывать.
Он протестующе махнул рукой. Наступило неловкое молчание. Смущенно я
отвел глаза в сторону и увидел фотографию, лежавшую перед Спенсом. Он
проследил за моим взглядом.
- Посмотрите, посмотрите, - сказал он и протянул мне фотографию. На ней
был изображен симпатичный юноша с правильными чертами лица, хорошо
сложенный и пышущий здоровьем.
- Очень приятный молодой человек, - заметил я. - Кто это?
Он рассмеялся - звук этот резанул мой слух, ибо, хотя Спенс и часто
улыбался своей кривой усмешкой, я до сих пор почти не слышал его смеха.
- Представьте себе, - сказал он, - это я.
Я пробормотал что-то нечленораздельное. Я просто не знал, что сказать,
и в замешательстве взглянул на Спенса. Обычно мягкий и спокойный, сейчас
он был просто неузнаваем.
- Да, таким я был в восемнадцать лет. Удивительное дело, какую огромную
роль играет лицо... я имею в виду не только красивое, а обычное, даже
уродливое лицо. Знаете, как пишут в романах: "В его уродливом лице было
какое-то необъяснимое обаяние". Но нельзя воспеть лицо, если от него
осталась одна половина. Это невозможно. Колизей - грандиозное зрелище. Но
только при лунном свете и если любоваться им полчаса. Кому захочется
смотреть все время на развалины? Если бы спросили меня, Шеннон, я бы
сказал, что под конец это начинает чертовски действовать на нервы.
Нет, никогда еще я не видел Спенса в таком болезненно возбужденном,
мрачном настроении. Он был всегда так спокоен и сдержан, что собеседник
невольно забывал о том, какая ему нужна железная воля, чтобы не поддаться
чувству жалости к себе. Глубоко взволнованный, почему-то смущенный, я
молчал, не зная, что говорить, да и надо ли говорить вообще. Казалось,
Спенс сейчас разрыдается, но он вдруг овладел собой и, поспешно вскочив со
стула, направился к шкафу.
- Идите сюда, - резко позвал он. - Давайте упаковывать глицерин.
Я неторопливо подошел к нему.
Мы вместе отобрали дюжину поллитровых склянок с раствором, запаковали
их в солому и поставили в прочную плетеную корзину с крышкой. И, еще раз
горячо поблагодарив Спенса, я ушел. Странная вспышка, которой я был
свидетелем, глубоко потрясла меня.
4
У подножия холма я сел в красный трамвай, который привез меня на
Центральный вокзал, где я сдал свою корзину в камеру хранения багажа.
Затем я зашел в буфет и наспех подкрепился бутербродом с холодными
сосисками и стаканом пива. Я начал опасаться за исход сегодняшнего вечера:
а вдруг излишне щепетильная совесть мисс Джин станет непреодолимым
барьером на пути к нашему увеселению?
Однако, когда мы с Джин встретились у театра, я не заметил на ее лице и
тени колебания: она с нетерпением ждала предстоящего события, и ее темные
глаза возбужденно блестели.
- Я видела афиши, - сообщила она мне, когда мы входили в фойе, - в них
нет ничего предосудительного.
Места у нас были хоть и не дорогие, но вполне приличные - два кресла в
третьем ряду, и когда мы садились, оркестр как раз начал настраиваться.
Моя спутница бросила на меня выразительный взгляд и уткнулась в программу,
которую я ей вручил. Затем, словно желая избавиться от каких бы то ни было
помех, она сняла с руки часы-браслет и отдала мне.
- Спрячьте это, пожалуйста. Браслет мне велик. И я сегодня весь день
боялась, как бы его не потерять.
Свет скоро потух, и после краткой увертюры занавес взвился: перед
зрителями предстал Париж восемнадцатого века, и начала медленно
разворачиваться душераздирающая мелодрама времен Французской революции,
где неразделенная любовь переплетается с героическим самопожертвованием.
Это была неумирающая пьеса по "Повести о двух городах", в которой
блистательный актер Мартин Харвей, доблестно отдавая себя из вечера в
вечер (а по средам - и днем) служению рампе, лет двадцать покорял
провинциальную публику.
Сначала моя спутница, видимо из осторожности, не выказывала своего
отношения к происходящему, но постепенно она увлеклась, ее ясные глазки
засверкали от удовольствия и восторга. Не отрывая взгляда от сцены, она
взволнованно прошептала:
- Какая чудесная пьеса!..
Она была поистине очарована бледным чернооким красавцем Сиднеем
Картоном и хрупкой, точно сильфида, прелестной Люси Манет.
Наступил первый антракт. Джин медленно вздохнула и, обмахивая
разгоревшиеся щеки программкой, с благодарностью взглянула на меня.
- Изумительно, мистер Шеннон! Этого я никак не ожидала. Даже выразить
не могу, как мне все это нравится.
- Хотите мороженого?
- Ах нет, что вы, как можно! После того, что мы видели, это было бы
святотатством.
- Пьеса, конечно, не первоклассная.
- Ах что вы, что вы! - запротестовала она. - Пьеса прелестная. Мне так
жаль бедненького Сиднея Картона. Ведь он так любит Люси, а она... Ах, как
это, должно быть, ужасно, мистер Шеннон, безумно любить кого-то, кто не
любит тебя.
- Безусловно, - с самым серьезным видом согласился я. - Но они ведь
большие друзья. А дружба - это такая чудесная вещь.
Она уткнулась в программку, чтобы скрыть вдруг вспыхнувший румянец.
- Мне они все очень нравятся, - сказала она. - Девушка, которая играет
Люси, просто очаровательна: у нее такие красивые длинные волосы, и такие
светлые. Ее зовут мисс Н. де Сильва.
- В жизни, - заметил я, - она жена Мартина Харвея.
- Не может быть! - воскликнула она, в волнении подняв на меня глаза. -
Как интересно!
- Ей, наверно, лет сорок пять, и эти светлые волосы - не ее
собственные, а парик.
- Прошу вас, мистер Шеннон, не надо! - воскликнула возмущенная Джин. -
Как можно так шутить! Мне все это очень нравится, решительно все. Те!
Занавес поднимается.
Второй акт начался с зеленых световых эффектов и нежной грустной
музыки. И чем дальше развивалось действие, тем сильнее переживала все его
перипетии моя чувствительная спутница. Глубоко взволнованная, она в
перерыве почти не проронила ни слова. А в середине последнего акта, когда
события на сцене снова всецело захватили ее, произошло нечто совсем уж
удивительное: не знаю как, но вдруг рука ее, маленькая и влажная,
очутилась в моей. И до того приятно было чувствовать жаркий ток ее крови,
что я не стал отнимать свою руку. Так мы и сидели, сплетя пальцы, словно
черпая друг в друге поддержку, в то время как перед нами разворачивалась
трагедия самопожертвования Картона, уже подходившая к своему
душераздирающему концу. Когда благородный малый, решившись на самую
большую жертву, твердо взошел на помост гильотины - бледный, черные кудри
старательно взъерошены - и грустно обвел своими выразительными глазами
галерею и партер, я почувствовал, как дрожь пробежала по телу моей
спутницы, которая сидела теперь, прижавшись ко мне, а потом, точно капли
дождя весною, мне на руку закапали одна за другой ее горячие слезинки.
Но вот и конец: весь театр аплодирует, снова и снова вызывая мисс де
Сильва и Мартина Харвея, чудесно воскрешенного из могилы, такого теперь
счастливого и красивого, в шелковой рубашке и высоких лакированных
сапогах. Однако мисс Джин Лоу слишком взволнована, чтобы присоединиться к
банальным аплодисментам. Молча, словно придавленная бременем чувств,
которые она не в силах выразить словами. Джин встала и вместе со мной
направилась к выходу. И только когда мы уже были на улице, она повернулась
ко мне.
- Ах, Роберт, Роберт, - прошептала она, глядя на меня глазами, полными
слез, - вы и представить себе не можете, какое я получила удовольствие.
Никогда прежде она не называла меня по имени.
Мы молча дошли до Центрального вокзала, и, поскольку поезд, последний в
этот день, отходил только через четверть часа, мы несколько смущенно
остановились у книжного киоска, под часами.
Внезапно, словно очнувшись от грез и что-то вспомнив, мисс Джин
вздрогнула.
- А мои часы? - воскликнула она. - Я чуть не забыла про них.
- Да, в самом деле, - улыбнулся я. - Я тоже совсем забыл про них. - И я
принялся шарить в кармане пиджака, ища доверенный мне браслет.
Но я его не обнаружил. Тщетно обыскал я все карманы пиджака, внутренние
и наружные. Затем с возрастающей тревогой начал рыться в карманах жилета.
- Боже правый, - пробормотал я, - почему-то их нет.
- Но они должны быть у вас. - Голос ее звучал как-то подозрительно и
натянуто. - Ведь я же отдала их вам.
- Я знаю, что отдали. Но я такой рассеянный. Положу, куда-нибудь, а
потом забуду.
Теперь я уже в отчаянии шарил по карманам брюк, но безуспешно;
внезапно, подняв глаза, я увидел лицо мисс Джин, взиравшей на меня с видом
непорочной девы, в конце концов обнаружившей, что она имеет дело с
мерзавцем, который обманывает ее, надувает и водит за нос, - на лице этом
было выражение такой боли и ужаса, что я, оторопев, прекратил поиски.
- Что случилось?
- Да ведь часы-то не мои. - Губы ее побелели, как у мертвеца, а голос
был еле слышен. - Это мамины часы, их подарил ей папа. Я попросила их у
нее, чтобы похвастать перед вами. Ах, боже мой, боже мой! - Неиссякаемый
родник слез забил с новой силой. - И это после такого чудесного вечера...
когда я вам так доверилась... и так полюбила вас...
- Великий боже, - воскликнул я, - да вы что, думаете, я украл ваши
проклятые часы, что ли?
Вместо ответа она громко разрыдалась. И в поисках уже и без того
промокшего платка открыла сумочку, - под мрачными сводами вокзала ярко
блеснуло золото. Она вздрогнула, а я вспомнил, что, когда она сидела, как
зачарованная, рядом со мной, я, боясь и в самом деле потерять вещицу,
сунул часы для верности ей в сумочку.
- О боже мой, боже мой! - ужаснулась она. В испуге и раскаянии она
уставилась на меня и, запинаясь, пробормотала: - Да как же я могла...
простите ли вы меня когда-нибудь... ведь я усомнилась в вас!
Мертвое молчание с моей стороны.
Позади раздался пронзительный свисток кондуктора, а затем - прощальный
гудок паровоза.
- Роберт! - не своим голосом воскликнула она. - Ну что я могу
сказать?.. Ох, дорогой мой, что мне сделать, чтобы вы простили меня?
Я холодно смотрел на нее. Снова раздался гудок паровоза.
- Советую вам поскорее сесть в поезд, если вы не хотите провести ночь
на уинтонской мостовой.
Она перевела обезумевший взгляд на платформу, от которой, со свистом
выпуская пар, медленно отходил поезд. Секунду она колебалась, потом,
всхлипнув, повернулась и бросилась бежать.
Увидев, что она благополучно села, я отправился в камеру хранения, взял
оттуда мою корзинку и через несколько минут, весьма довольный собою, сел в
последний поезд, отправлявшийся в Далнейр. Я сознавал, что вел себя не
очень-то благородно, зато, точно Сидней Картон, я теперь был окружен
ореолом в глазах Джин, и мне это даже нравилось.
5
В больницу я вернулся незадолго до полуночи и, к своему удивлению,
заметил, что в окне мисс Траджен еще горит свет. Взглянув на доску в
холле, я увидел, что никаких новых больных не поступало, закрыл дверь на
ключ и решил немедленно ложиться спать. Но не успел я войти к себе в
комнату, как услышал в коридоре вкрадчивый голос, который мог принадлежать
только сестре Пик:
- Доктор... доктор Шеннон!
Я открыл дверь.
- Доктор, - произнесла она со своей смиренной улыбкой, не поднимая
глаз. - Начальница хочет вас видеть.
- Что?!
- Да, доктор, немедленно. Она ждет вас у себя в кабинете.
Этот властный вызов через другое лицо да еще в такой час показался мне
дерзостью. Желая сохранить мир, я в первую минуту решил подчиниться. Но
потом подумал, что это уж слишком.
- Передайте начальнице мое почтение. И скажите ей, что, если она хочет
со мной говорить, она знает, где меня найти.
Сестра Пик в ужасе закатила глаза, но по тому, как она поторопилась
выполнить мое поручение, я понял, что она с удовольствием сыграет роль
добросовестного посредника и уж постарается углубить разногласия между
начальницей и мной. Должно быть, она действительно поспешила передать мои
слова, ибо не прошло и минуты, как мисс Траджен влетела ко мне - в темном
форменном платье, но без наколки, манжет и воротничка. Ее лицо без этого
белого обрамления казалось сейчас совсем желтым.
- Доктор Шеннон! Сегодня я производила ежемесячный обход больницы и
зашла в лабораторию. Я обнаружила там ужасающий беспорядок: помещение
захламлено, неприбрано - настоящая свалка.
- Ну и что же?
- Это все вы натворили?
- Да.
- Вы не имели права, никакого права это делать. Вы должны были сначала
спросить у меня разрешение.
- Это еще почему?
- Потому что я здесь распоряжаюсь.
- Может, вы и всей больницей распоряжаетесь? - Я почувствовал, что
начинаю кипятиться. - Вы хотите всем здесь командовать. Вы лишь тогда
довольны, когда окружающие ползают на коленях перед вами. Вообще вы
держите себя здесь так, точно эта больница - ваша собственность. А она не
ваша. У меня здесь тоже кое-какие права. Я сейчас веду важную научную
работу. Для этого мне и понадобилась лаборатория.
- В таком случае я попрошу вас освободить ее.
- Иными словами, вы предлагаете мне прекратить мою работу?
- Мне безразлично, чем вы занимаетесь, лишь бы вы выполняли свои
обязанности. А вот лабораторию извольте освободить: я хочу, чтобы в ней
снова было чисто и прибрано.
- Но зачем она вам? Ею же никто не пользуется.
Она отрывисто рассмеялась.
- Вот тут-то вы и ошибаетесь. В это время года она всегда бывает
занята. В ней читают лекции для сестер. Разве вы не заметили там парт?
Курс лекций начинается в субботу.
- Но ведь это можно устроить и в другой комнате, - возразил я,
чувствуя, что почва уходит у меня из-под ног.
Она медленно покачала головой.
- У нас нет других подходящих комнат. Разве что изолятор. Но там очень
сыро и скверно. А я, не говоря уже о сестрах, не хочу, чтобы вам было
неудобно, доктор. Ведь лекции-то, - и она с ядовитой усмешкой метнула в
меня свою последнюю стрелу, - читать должны вы.
Она, конечно, ловко меня обошла - буквально загнала в угол, - и мне
оставалось лишь молча сверлить ее ненавидящим взглядом. А в ее глазах,
когда она направилась к двери, светилась ироническая усмешка: уж очень она
была довольна, что поквиталась со мной и поставила меня на место.
Я лег в постель, раздумывая над тем, как выбраться из этой новой беды,
которая свалилась на меня. Закаленная жизнью, изобилующей ссорами и
скандалами, привыкшая к бесконечным препирательствам со слугами,
поставщиками, сиделками и сестрами милосердия, мисс Траджен победоносно
шла своим путем, не оглядываясь на покоренных ею врачей, и была из тех, с
кем не так-то легко справиться. Поэтому как бы я ни злился, но сейчас я
вынужден был стратегически отступить.
На следующий день за вторым завтраком я объявил ей после некоторого
молчания, что освобожу лабораторию.
В награду за мою капитуляцию она одарила меня мрачной улыбкой.
- Я была уверена, что вы одумаетесь, доктор. Передайте мне, пожалуйста,
соус. Помнится, когда я была в Богре...
Мне казалось, что я сейчас ударю ее бутылкой по голове. Вместо этого я
с такой же мрачной улыбкой передал ей соус.
Через час, в половине третьего, я отправился на прогулку и как бы
ненароком очутился возле изолятора, где раньше держали больных оспой;
дойдя до него, я нырнул в растущие вокруг кусты. Мисс Траджен была занята
в бельевой, но я все-таки решил соблюдать осторожность.
Изолятор был настоящей развалиной - иначе его не назовешь; проникнуть в
него мне удалось, лишь сломав проржавевшую железную дверцу. Окна были
закрыты ставнями, и внутри было темно, холодно, как в могиле, и совсем
пусто, если не считать пыли и паутины, - помещение, видно, годами не
проветривалось. Обжигая себе пальцы, я чиркал спички, чтобы разглядеть эту
заброшенную лачугу. В дощатом полу зияла дыра там, где раньше стояла
печка. Эмалированная раковина с отбитыми краями, пожелтевшая от ржавчины и
покоробившаяся, валялась в углу. Даже вода и та была отключена, и
водопроводный кран совсем заржавел.
В полном расстройстве вышел я из домика, отыскал в гараже Пима и
рассказал ему про свое горе.
- Придется перебраться в бывший изолятор для оспенных.
Он недоверчиво рассмеялся:
- В изолятор? Да ведь он ни на что не годен.
- А мы его отремонтируем.
- Никогда нам этого не сделать.
Он упрямо стоял на своем и, лишь когда я сунул ему в руку десять
шиллингов, наконец согласился, хоть и весьма неохотно, с моим планом.
В тот же вечер, когда стемнело, мы перетащили весь мой инвентарь из
лаборатории в ветхий домишко. Затем Пим, не переставая ворчать, начал
приводить помещение в элементарный порядок: он сделал новый водопроводный
кран, соединил перерезанные электрические провода, подправил половицы,
рамы, двери - там, где они совсем прогнили. Грязные и усталые, мы в десять
часов прекратили работу, так как ему надо было ехать на станцию встречать
кого-то из сестер.
Потребовалось еще два вечера, чтобы закончить все поделки, причем
результат получился весьма малоутешительный. И все-таки у меня теперь был
свой уголок. Правда, в помещении гуляли сквозняки и оно не отапливалось,
зато к моим услугам имелся крепкий рабочий стол, вода, электричество,
четыре стены и крыша. Сестра Кеймерон из скарлатинного отделения
смастерила мне три красные фланелевые занавески из старых пижам, и теперь,
сдвинув их и закрыв ставни, я мог не опасаться, что даже слабый луч света
пробьется наружу. Новый замок на двери давал мне одному право входа и
выхода. А хитроумное сооружение, которое придумал Пим, подсоединив с
помощью проволоки звонок на дверях моей комнаты к зуммеру в изоляторе,
позволяло мне знать, когда я требуюсь. Словом, в моем распоряжении была
теперь секретная лаборатория - форт, арсенал для научной работы, откуда
уже никто не мог меня выгнать. Каждый вечер после обхода палат я
отправлялся на прогулку и, подойдя в сгущающейся темноте к лавровым
кустам, продирался сквозь них в свое святилище. В девять часов я уже
усердно трудился.
Взбадривая себя черным кофе, который я варил сам, я работал обычно до
часу ночи, а иногда, увлекшись, сидел до зари и вовсе не ложился спать в
расчете на то, что холодный душ и растирание махровым полотенцем перед
завтраком освежат меня и позволят справиться с обязанностями наступающего
дня.
Я быстро продвигался в своей работе, но постоянное напряжение стало
сказываться на моих нервах, и я начал под вечер совершать прогулки на
мотоцикле Люка. Ничто так не успокаивало, как быстрая езда по пустынным
сельским дорогам, когда ветер свистит в ушах и скорость притупляет все
чувства. Мотоцикл, словно притягиваемый к родным местам, неизменно
привозил меня в окрестности Блейрхилла, и я с ревом и треском проносился
мимо ворот "Силоамской купели".
Как-то раз, вместо того чтобы промчаться мимо, я притормозил, свернул
на боковую дорожку и остановился у стены, окружавшей сад. Стена была
каменная, но невысокая, и я без особого труда взобрался на нее. И там,
чуть ли не у своих ног, в решетчатой беседке, я увидел дочь блейрхиллского
пекаря.
Подперев подбородок ладонью, без шляпы, в короткой жакетке она сидела у
грубо сколоченного стола, на котором лежали медицинский учебник и кулек со
сливами, и, не подозревая о моем присутствии, конечно, занималась. Однако
вид у нее был до того задумчивый, взгляд до того отсутствующий и она таким
рассеянным жестом и настолько часто запускала пальчики в лежавший перед
нею кулек, что я усомнился, так ли уж прилежно изучает она "Медицинскую
практику" Ослера, как это могло показаться. В самом деле, пока я стоял
возле нее, она ни разу не перевернула страницы, зато с меланхоличным видом
положила себе в рот уже три спелые сливы, а сейчас, выбрав с тяжким
вздохом четвертую, вонзила в ее сочную мякоть свои белые зубки, так что
капельки красноватого сока потекли у нее по подбородку; тут она неожиданно
взглянула вверх и увидела меня на стене. Она вздрогнула и чуть не
подавилась косточкой.
- Не бойтесь, пожалуйста, - сказал я. - Я ничего не собираюсь у вас
красть.
Она все никак не могла откашляться и выплюнуть косточку.
- Ах, мистер Шеннон... я так рада вас видеть... я как раз думала... об
этом ужасном недоразумении... и не могла сообразить, как это уладить.
- А я думал, что вы занимаетесь.
- Да, конечно, - призналась она и слегка покраснела. - Правда, не очень
усердно. У меня через месяц экзамены. - Она вздохнула. - А дело совсем не
двигается.
- Может быть, вам следует проветриться, - предположил я. - Я приехал на
мотоцикле Люка. Хотите прокатиться?
Глаза ее заблестели.
- С огромным удовольствием.
Она поспешно вскочила. Я нагнулся и - хотя она вовсе в этом не
нуждалась, так как была легка и проворна, - помог ей взобраться на стену.
Мы спрыгнули с другой стороны. А через минуту она уже сидела на багажнике,
я нажал ногой на стартер, и мы помчались.
Был солнечный августовский день, и, подстрекаемый ярким солнышком и
чудесной быстротою машины, а также какой-то непонятной тоской по милым
сердцу местам, я промчался по извилистым блейрхиллским улочкам и направил
наш путь в деревню Маркинш, что на южном берегу Лох-Ломонда. Местность
вокруг была прелестная: на покатых предгорьях Дэррока переливалась
колосистая пшеница, алели участки, засеянные маками. По плодородным
склонам Гаури раскинулись сады, где деревья гнулись под тяжестью спелых
груш, яблок и слив, и сборщики плодов, наполнявшие, будто играючи,
привязанные к поясу корзины, при нашем приближении прекращали работу и
махали нам вслед. Я обернулся через плечо и, перекрывая свист ветра,
крикнул моей спутнице:
- Хорошо, правда? - Тут машину, к нашему великому удовольствию,
несколько раз подбросило, и мы едва не налетели на остановившуюся повозку
фермера. - Вы здорово держитесь. Наверно, часто ездите с Люком?
Почти приложив губы к моему уху, она прокричала:
- Да, очень часто. - Но по ее тону чувствовалось, что предыдущие
прогулки не могут идти ни в какое сравнение с этой: ведь Люк - всего лишь
брат, а то, что происходит сейчас, нечто неповторимое. Все острее и острее
ощущал я кольцо ее рук, обвившихся вокруг меня, легкое прикосновение ее
тела к моей спине, ее щечку, прижимавшуюся к моей лопатке, чтобы укрыться
от ветра.
Около пяти часов мы выскочили на гребень Маркиншевых холмов и увидели
впереди озеро, спокойное, без единой рябинки: в нем, как в зеркале,
отражалось безоблачное темно-синее небо, а по берегам вздымались густо
поросшие лесом холмы, переходившие вдали в остроконечные голубоватые горы.
Прорезая тихую водную гладь, протянулась цепочка маленьких зеленых
островков, словно ожерелье из нефрита, а на ближайшем к нам берегу
приютилась группа белых домиков, окруженных жимолостью и дикими розами.
Это была деревня Маркинш, излюбленное место моих вылазок в детстве,
куда я часто приезжал - один или с моим другом Гэвином Блейром - в поисках
утешения для израненной души. И сейчас, когда мы спускались с холма по
покатой, извилистой дороге, меня вновь - и сильнее, чем прежде, - охватил
неуемный восторг при виде этого сонного, всеми забытого местечка,
погруженного в летнюю тишь, пропитанного запахом жимолости, где лишь гудят
пчелы да изредка всплеснет рыба в мелководье, где единственное живое
существо - пес колли, дремлющий страж, растянувшийся в белой пыли у
маленькой пристани, куда раз в неделю причаливает крошечный краснотрубый
пароходик, курсирующий по озеру.
В конце коротенькой деревенской улицы я остановил мотоцикл, и мы,
совсем одеревеневшие и несколько смущенные, сошли с машины, которая, хоть
и дымилась и пахла перегретым маслом, доблестно выдержала жару и нагрузку
этого дня.
- Ну-с... - сказал я. Мне почему-то трудно было встречаться с Джин
взглядом после того ощущения близости, которое возникло между нами во
время поездки. - Отлично прокатились. Надеюсь, после такой поездки вы с
удовольствием выпьете чаю.
Она внимательно огляделась по сторонам, но, не обнаружив в деревне ни
одной харчевни, с улыбкой, как к доброму другу, повернулась ко мне.
- Здесь очаровательно. Только покушать, к сожалению, негде.
- Но не могу же я допустить, чтобы вы голодали! - Я повел ее к
маленькому белому домику, крайнему в ряду других таких же, где над
крыльцом, почти сплошь увитом ползучими пунцовыми фуксиями, висела
выцветшая вывеска с загадочным словом "Минералка", что в этих северных
местах означает "безалкогольные напитки".
Я постучал в дверь, и на пороге тотчас появилась маленькая сгорбленная
женщина в темном клетчатом платье.
- Здравствуйте. Не могли бы вы напоить нас чаем?
Она посмотрела на нас и обескураживающе покачала головой:
- Нет, нет. Я торгую только газированной водой... Лимонад Рейда и
Барровский "Богатырский пунш".
Моя спутница бросила на меня взгляд, говоривший: видите, я была права.
- Вы удивляете меня, Джейнет. Сколько раз вы угощали меня чудесным
чаем. Неужели не помните, как мы приезжали сюда удить рыбу... с Гэвином...
какого мы тогда лосося вам поймали?.. Ведь я - Роберт Шеннон.
Услышав, что ее называют по имени, старушка вздрогнула, а затем
пристально, точно знахарка, вгляделась в меня и даже вскрикнула от радости
- так обычно вскрикивает не очень жалующий незнакомцев шотландец при виде
друга, которому всегда бывает рад.
- Господи боже милостивый! Да если б у меня были очки, уж я
всенепременно узнала б тебя. Ну конечно же, это Роберт.
- Он самый, Джейнет. А это мисс Лоу. И если вы закроете перед нами
дверь, мы исчезнем и никогда больше сюда не вернемся.
- Да ни за что я этого не сделаю! - горячо воскликнула старушка. - Нет,
нет. Боже упаси. Через десять минут вы будете пить лучший чай в Маркинше.
- А вы можете подать нам его в саду, Джейнет?
- Еще бы! Ну и дела! Роберт Шеннон, подумать только: совсем взрослый и
уже доктор... Да, да, нечего отпираться-то. Я про тебя читала в "Ленокс
геральд"...
Так, ахая и восклицая, Джейнет провела нас в садик за домом и тотчас
побежала в свою темную кухоньку - через открытое окошко мы видели, как ее
маленькая согбенная фигурка возится с большой железной сковородкой.
Вскоре мы уже сидели под сенью деревянного трельяжа за столом,
уставленным благодаря ее усердию и стараниям простыми, но очень вкусными
блюдами, которыми я так любил лакомиться здесь много лет назад: горячие
пирожки и свежесбитое домашнее масло, только что сваренные яички,
вересковый мед в сотах и крепкий черный чай. Джин, закрыв глаза,
благоговейно прочитала молитву, затем непринужденно и с аппетитом
принялась уплетать здоровую деревенскую пищу.
Сначала старая Джейнет суетилась возле стола, горя нетерпением узнать,
как я живу, и со свойственной ей проницательностью поглядывала на нас,
приводя в немалое смущение своими вопросами. Однако через некоторое время,
подлив кипятку в чайник, она ушла. Мисс Джин тотчас вздохнула с
облегчением и повернулась ко мне.
- Как здесь чудесно! - с бесхитростной радостью воскликнула она. - И
подумать только, что всего этого могло бы не быть. Если бы я тогда, у
Гранта, не предложила вам дружбу... Вы и представить себе не можете, чего
мне это стоило... Меня всю трясло.
- Вы жалеете об этом?
- Нет. - Она слегка покраснела. - А вы?
Не сводя с нее взгляда, я молча покачал головой; она опустила глаза, и
эта ее застенчивость - совсем как в тот раз, на Фентаер-хилле, когда я
прошел мимо нее, такой грустной и одинокой, - вызвала во мне прилив
нежности. До чего же она была хороша сейчас, в этой деревенской глуши,
разрумянившаяся от ветра, милая и невинная! В ней было, пожалуй, что-то
цыганское: темно-каштановые волосы, перехваченные коричневой ленточкой,
темно-карие глаза и лицо, такое смуглое, усыпанное крошечными веснушками.
Взволнованно поигрывая чайной ложечкой, она заметила - видимо, чтобы
перевести разговор на обычные темы:
- Чувствуете, как пахнет жимолостью? Наверно, она растет где-нибудь
здесь, в саду.
Я промолчал, хотя запах цветов, или что-то куда более сладостное,
будоражил мою кровь. Охваченный неясным, новым для меня чувством, я
попытался направить свои мысли в более спокойное русло: стал думать о
своей научной работе, о бесчисленных вскрытиях, которые я спокойно делал в
морге, когда работал на кафедре. Ну как после всего этого мне могло
показаться прекрасным человеческое тело? И все-таки - увы! - могло. Тогда
я в отчаянии подумал об амебах, одноклеточных простейших организмах: если
их поместить рядом под микроскоп, они инстинктивно притягиваются друг к
другу. А ведь у меня есть разум, понимание, воля, так неужели я не могу
противостоять этому слепому чувству? И вдруг у меня невольно вырвалось:
- Хотите прогуляться? Еще не поздно. И мы не пойдем далеко.
Она колебалась. Но и ей, как видно, не хотелось разрушать чары, во
власти которых мы оба находились.
- Ну пойдемте же, - упрашивал я. - Ведь еще рано.
- Хорошо, только ненадолго, - еле слышно согласилась она.
Я оставил на столе щедрое вознаграждение, и мы распростились с Джейнет.
Затем мы медленно пошли по узенькой тропинке к извилистому берегу Лоха.
Начинали сгущаться сумерки; на востоке высоко в небе всплыл молодой месяц,
отражаясь в таинственных глубинах темной воды. Воздух был теплый, нежный,
как ласка. Где-то вдали прокричала серая цапля, ей ответил глухим криком
самец. И вскоре тихий плеск волн, набегавших на берег озера, слился с
безмолвием ночи.
Молча шли мы у самого края еле слышно шепчущих вод, пока не добрались
до маленькой песчаной бухточки, окруженной кустами лабазника и мяты, - тут
мы внезапно остановились и повернулись друг к другу. Минута
нерешительности... Ее губы были горячие и сухие - она приоткрыла их с
жертвенным смирением, в чистом и ясном сознании того, что никогда прежде
их не целовал ни один мужчина.
Ни слова не было сказано. Я затаил дыхание; сердце у меня колотилось,
словно перед смертельной опасностью. Но нет: чары не развеялись, и за этим
единственным сладостным поцелуем не последовало ничего. Ее невинность
победила.
Мы медленно пошли назад, над водой поползла белая пелена, точно кто-то
дохнул на зеркало. Туман легкой дымкой поднимался над землей, покрывая,
будто инеем, долины и придавая всему призрачный, нереальный вид. Все во
мне пело, и даже луна казалась ярче обычного, но моя милая спутница
почему-то дрожала.
6
Двадцать девятого сентября я сделал в лабораторном журнале, выполнявшем
одновременно роль дневника и летописи моих достижений, следующую
восторженную запись:
"Сегодня в два часа утра я наконец установил, что представляет собой
бацилла "С"!
Это не что иное, как Brucella melitensis, малоизвестная бацилла,
выделенная Дэвидом Брюсом в 1886 году во время вспышки мальтийской
лихорадки, которая распространялась через молоко больных коз.
В ту пору казалось, что эта бацилла существует лишь в районе
Средиземного моря (и, если верить учебникам, передавалась она лишь через
коз), а потому на нее всегда смотрели как на явление, имеющее сугубо
исторический интерес и уж, во всяком случае, крайне малозначительное для
медицины вообще. Это представление в корне неверно.
Наоборот, Brucella melitensis является возбудителем недавно бушевавшей
здесь жесточайшей эпидемии и, почти несомненно, - других аналогичных
эпидемий, которые последнее время имели место в Европе и в Соединенных
Штатах. Тщательной проверкой имеющихся в моем распоряжении данных
установлено, что в этом случае заражение через козье молоко абсолютно
исключено. Я подозреваю, что бациллоносителем было коровье молоко. Если
это так, то мы стоим на пороге важнейшего открытия".
Я отбросил перо и, взглянув на часы, схватил кепку и помчался на
станцию, чтобы успеть к поезду. Мы договорились с Джин встретиться в
Уинтоне в три часа, и, весь горя от волнения, я с трудом мог дождаться
этой встречи: так мне хотелось сообщить ей чудесную новость.
За время этого затянувшегося лета с его сказочно-прекрасными днями,
когда так трудно было вести себя разумно, мы очень сблизились с Джин. Я,
пожалуй, даже рад был отдаться своему чувству, но моя подруга из-за своего
характера, особенностей семейного уклада и вероисповедания острее ощущала
неодолимость преграды, стоявшей на пути нашего влечения, которому она
слепо поддалась в тот вечер в Маркинше. Скованная привязанностью к семье,
стесненная узкими рамками своей религии, она пуще всякого кошмара боялась
мрачного призрака моей веры. Не раз она со слезами на глазах говорила, что
наши отношения не могут продолжаться. Но стоило мне после грустного
прощания вернуться в Далнейр, как в комнате у меня раздавался телефонный
звонок и ее дрожащий голос говорил на другом конце провода:
- Ах нет, Роберт, нет... мы не можем расстаться.
Охваченные этим дивным, дотоле неведомым нам чувством, мы отдались на
волю потока и безнадежно влюбились друг в друга.
Когда через полчаса я вышел в, Уинтоне из поезда, моросил осенний
дождик, и я быстро зашагал к уединенному кафе, которое мы с Джин
обнаружили неподалеку от Центрального вокзала. Она была уже там и одиноко
сидела в дальнем конце почти пустого зала.
- Джин! - воскликнул я, подойдя к ней и взяв ее за обе руки. -
Наконец-то я нашел ее!
Сев рядом с ней на диванчик у стенки, я принялся рассказывать о своих
успехах:
- Вы понимаете, как это важно? Инфекция передается не только через
козье молоко... и не только на острове Мальта. А через коровье и всюду.
Через молоко, сыр, масло, через все молочные продукты, то есть через самую
широко распространенную на свете пищу, - вот как. Больше того. Я позвонил
сегодня утром Алексу Дьюти. Он сказал мне, что как раз перед эпидемией у
них что-то случилось с молочным скотом. Несколько животных даже подохло.
Это не просто совпадение - тут есть несомненная связь. Вообще он говорит,
что почти все стада в округе были заражены - процентов тридцать пять
переболело. Если у них в Дриме захворает еще хоть одна корова, Алекс даст
мне пробу ее молока. Видите, Джин, что получается... Боже, если между
этими двумя заболеваниями окажется связь...
Я умолк от наплыва чувств, а она участливо и спокойно смотрела на меня.
- Я так рада, Роберт. - Она помолчала и робко улыбнулась мне. - Я бы не
возражала, если б мне достался этот вопрос завтра на экзамене.
Наступило молчание, и возбуждение мое постепенно улеглось. Я совсем
забыл, что она накануне важнейшего в ее жизни события - выпускного
экзамена, и только сейчас не без раскаяния заметил, как она волнуется
перед этой пыткой, которая начнется завтра утром и продлится целых пять
дней. Каждый вечер я с головой погружался в свои исследования, с
неиссякаемой энергией продвигаясь вперед и каким-то чудом избегая западней
и ловушек. А она? Когда она тихо говорила, что часами со страхом думает о
предстоящем испытании, я заявлял, что надо не думать, а работать, и время
от времени в Далнейре натаскивал ее по вопросам, которые, по-моему, могли
быть ей заданы на экзаменах. Но разве я не должен был более тщательно и
более терпеливо заниматься с ней, вместо того чтобы постоянно отвлекать ее
от дела?
- Все будет в порядке, - ободряюще сказал я. - Вы ведь усердно
занимались.
- По-моему, да, - уныло согласилась она. - Но я что-то не очень в себе
уверена. Экзаменовать будет профессор Кеннерли... а он очень строгий.
У меня снова защемило сердце, и я почувствовал угрызения совести.
Неужели это была та самая веселая и жизнерадостная девушка, которая,
пламенно веря в свое призвание и искренне желая врачевать людские недуги,
приходила ко мне в комнату, ...
