Айрис Мэрдок. Дикая роза
страница №2
... вон.Рэндл с улыбкой смотрел ей вслед.
А Хью разглядывал сына. Красивый мужчина, ничего не скажешь.
Запоминающееся крупное, чувственное лицо с большим носом и большими карими
глазами. Прямые, сухие темные волосы, густые, без малейшей седины. Губы
кривятся в тонкой иронической усмешке, словно он все время воздерживается
от комментариев по поводу только что услышанного анекдота. Лишь едва
заметная влажность глаз и губ, едва заметная одутловатость бледных щек
немного старили его и набрасывали на эту здоровую силу легкую тень
излишеств и невоздержанности.
Хью машинально вытащил из ближайшей вазы один цветок. Рэндл предпочитал
старые прованские и моховые розы металлическим розоватым сортам, которые
сам вывел. Хью поглядел на розу. Лепестки нежно-палевого оттенка,
постепенно бледнеющие от середины и отогнутые по краям, так что роза имела
форму почти правильного шара, завивались тугой спиралью вокруг зеленого
глазка. Он сказал сыну:
- Пьешь слишком много?
- Да. - Рэндл поднялся и тоже подошел к окну.
Пока Хью колебался, продолжить ли этот разговор и что сказать, они
увидели, как далеко внизу Энн и Миранда спустились с крыльца и пошли по
широкой полосе гравия вдоль фасада. Обе в шляпах и перчатках, они,
казалось, семенили нарочито степенно и скромно. Хью всегда становилось
неуютно при виде Миранды, направляющейся в церковь.
Теперь он явственно уловил исходящий от Рэндла запах спиртного. Крутя в
пальцах розу, он постарался найти нужные слова.
- Ты, наверно, озабочен... насчет Энн и вообще?
У Рэндла вырвалось энергичное, но невнятное восклицание.
- Озабочен? О господи!
- А в чем, собственно, беда?
- В чем беда? Во всем беда. - Помолчав, он просипел: - Она меня губит.
Она... она выбивает у меня из-под ног все опоры.
Хью стало ясно, что сын его попросту пьян. Он сказал чуть язвительно:
- Опоры? Значит, ты лезешь куда-то вверх?
- Вверх или вниз - неважно, - сказал Рэндл, - лишь бы подальше от нее.
- Он все смотрел на то место, где исчезли за деревьями его жена и дочь. -
Вернее, - продолжал он, и взгляд его затуманился, а голос зазвучал мягче,
- для меня это вверх. Вверх, туда, где я мог бы распрямиться и двигаться,
в мир, обладающий какой-то структурой. Энн, понимаешь, мне страшно вредна.
- Вредна тебе?..
- Да. Около меня должны быть люди, у которых есть воля, которые берут,
что хотят. У Энн нет воли. Она подтачивает мою энергию. Она меня
размягчает.
- Если ты хочешь сказать, что Энн не эгоистка...
- Я не это хочу сказать. - Рэндл заговорил быстрее. - Это меня не
интересует. Для кого-нибудь другого она, может быть, ангел с крыльями. А
для меня она - разрушитель, а разрушитель - это дьявол. В ней есть
какая-то примитивность, от которой все, что я ни делаю, теряет смысл. Эх,
не могу я объяснить.
- Если ты хочешь сказать, что она мешает тебе заниматься
писательством...
- Нарочно она ничему не мешает. Мешает ее суть. И не в одном
писательстве дело. Неужели ты не замечаешь, что я вяну у тебя на глазах?
Неужели это не заметно всем? "Бедный Рэндл, - говорят люди, - от него
почти ничего не осталось". Мне нужен другой мир, оформленный. Мне нужна
форма. О черт, как я вяну! - Он вдруг рассмеялся, повернулся лицом к Хью и
отнял у него розу.
- Форма?
- Да, да, форма, структура, воля, что-то, с чем можно бы схватиться,
что заставило бы меня _быть_. Форма, вот как у этой розы. У Энн ее и в
помине нет. Она вся бесформенная, дряблая, разлапая, как какой-то
несчастный шиповник. Вот это меня и убивает. Губит мое воображение, не
оставляет ни одной опоры. А, да тебе этого не объяснишь. Ты-то сумел не
увянуть. В общем, неважно. Выпить хочешь?
- Нет, благодарю. И что же ты...
- Я здесь задыхаюсь, - сказал Рэндл, нетвердой рукой наливая виски в
один из стаканов. - Ненавижу эту нескладицу.
- Почему же ты не...
- Энн - истеричка.
- Неправда, и ты это отлично...
- А-а, к черту. Прости, нервы у меня никуда. Выпей ты ради бога.
Хью налил себе виски и сел напротив Рэндла - тот уже опять сидел у
стола, весь выжатый, опустошенный, и роза свисала у него между пальцев.
Хью отпил хороший глоток. Что-то передалось ему от неистовой вспышки
Рэндла, и он, глядя прямо перед собой, ощутил приятный всплеск энергии,
как будто бы никак не связанный ни с обмякшей фигурой сына, ни с тем
семейным взрывом, который предвещали его слова. Он окинул взглядом комнату
Рэндла, немного женственную комнату, где пыльный солнечный свет перемешал
и окрасил в пастельные тона разбросанные книги, выгоревший кретон,
подушки, фарфор, цветные гравюры. И решился:
- Я не ошибаюсь, это Эмму Сэндс я видел на кладбище?
Рэндл выпрямился, как от толчка. Он сунул розу обратно в воду.
Пригладил волосы, отвел глаза, снова поднял их на Хью и ответил:
- Да, она там была. Ты ее видел?
- Мельком. А кто это был с ней?
- Некая Линдзи Риммер, так, кажется. Ее секретарь и компаньонка. -
Рэндл старательно согнал с лица всякое выражение. Он откинулся на стуле к
своему дивану-кровати и протянул руку туда, где на клетчатом, синем с
белым, валлийском покрывале сидели, обнявшись, старенькие игрушки - собака
Тоби и кролик Джойи. Ожидая, что еще скажет Хью, он взял Тоби и посадил к
себе на колено.
- Ты бываешь у Эммы?
- Так, знаешь ли, изредка.
- Где она теперь живет?
- Ноттинг-Хилл-гейт, - сказал Рэндл и добавил: - Все там же.
Пока они говорили, между ними опустилась глубокая тишина, словно все
другие звуки в комнате погасли.
Хью молчал, а Рэндл все смотрел на него пристально, хотя и без всякого
выражения и гладил игрушечную собаку. Молчание длилось долго, в нем
противно клокотало то, что могло бы быть сказано. Эту тему удалось только
назвать, развивать ее оказалось невозможно. Одно имя и то уже разбудило
отголоски.
Хью поежился и встал.
- Ну так, - сказал он. - Жаль, жаль, что ты не едешь с нами в Сетон.
Пойду, надо все-таки вытереть эту посуду, если Пенн не удосужился.
4
- Молодец Феликс, он так мило относится к Энн, - сказал Хью.
Он задержался с Милдред Финч в большой оконной нише ее гостиной, пока
она ставила в синий фарфоровый кувшин старомодные розы, которые привезла
ей Энн. За окном, по ту сторону лужайки, в тени огромного кедра сидели на
скамье Энн с Феликсом, братом Милдред. Здесь солнце уже высушило сад, и в
открытое окно лился теплый запах скошенной травы и ублаготворенной земли.
Темно-зеленые тени деревьев только начали уплотняться и вытягиваться, а
краски разгораться ярче в преддверии вечера. Позади кедра отливала темным
лаком поверхность медлительной речки, пропадавшей из глаз там, где за
густой бамбуковой рощицей еле виднелся мостик восемнадцатого века. На
переднем плане, перед домом, Хамфри, сухощавый и элегантный, в белой
рубашке без пиджака, осматривал клумбы, время от времени бросая взгляд за
речку, где в чаще каштанов то появлялись, то исчезали Пенн и Миранда,
причудливые полувзрослые создания, стесняющие друг друга, не умеющие ни
отдохнуть вместе, ни поиграть.
- Да, он милый мальчик, - рассеянно отозвалась Милдред. Она воткнула
белую с зеленым глазком Мадам Арди между двумя лиловатыми, розовыми по
краям Луизами Одье и отступила, чтобы полюбоваться эффектом. - И все-таки
надо признать, - сказала она, - что никто не составляет букетов изящнее,
чем Энн. Я очень надеюсь, что она и в этом году будет участвовать в
конкурсе Женского института на лучший букет. Мне доставляет истинное
удовольствие, когда ей удается утереть нос этой Клер Свон.
Хью чувствовал себя очень усталым, его больше обычного мучил звон в
ушах, казавшийся сегодня неумолчным ропотом далеких голосов, и он возразил
обиженно: - Клер была к нам очень добра это время. - Злословие Милдред,
легкое, но почти никого не щадящее, иногда удручало его.
- А почему бы и нет? - сказала Милдред. - Ей это ничего не стоит и к
тому же утоляет ее любопытство. Но сколько бы она ни поджимала губы, на
самом деле ей бы очень хотелось, чтобы ее Дуглас был сильным, страстным
мужчиной вроде Рэндла.
Верно ли, что Рэндл сильный, страстный мужчина? Трудно сказать, думал
Хью. Присев на ручку кресла, он устремил взгляд в окно, на белоснежный,
пышно волнящийся затылок Хамфри, непутевого, но счастливого Хамфри.
- Как вы думаете, Рэндл уйдет от Энн? - спросила Милдред и добавила к
букету слева две Бель де Креси.
- Конечно, нет, - сказал Хью. - Он ерепенится, но никуда он не уйдет.
Энн его раздражает, но только Энн способна его и утешить. - Равнодушное
любопытство Милдред было ему неприятно. Но он не только хотел отмахнуться
от нее, он верил в то, что говорил. Не первый раз он видел сына в таком
состоянии. Взгляд его снова задержался на детях, резвящихся за рекой. В
памяти возникли странные слова, которые утром произнес Рэндл: "Мне нужен
другой мир, оформленный" - и еще: "Ты-то сумел не увянуть". На секунду он
смутно почувствовал, что завидует Рэндлу. Потом мелькнула парадоксальная
мысль, что, может быть, Рэндл завидует ему. Видит в нем человека, который
справился со своими трудностями.
Чтобы прекратить разговор о Рэндле, он спросил:
- Как Берил? - верный способ завести Милдред.
Берил была дочерью Финчей, их единственным отпрыском, и Милдред,
видимо, до сих пор не простила ей, что она не мальчик. Ей было уже за
тридцать, она возглавляла педагогический колледж в Стаффордшире. Хью видал
ее редко, но она ему нравилась, он ценил ее несомненный ум. Он простодушно
допускал, что не может решить, искренне или нет Милдред выказывает к
дочери презрение.
- Все так же, - сказала Милдред. - Эта девица никогда не выйдет замуж.
Вечно ей нужно быть в авангарде чего-то там такого, мужчины этого терпеть
не могут. Конечно, трудно было ожидать, что она станет нормальной
женщиной, раз Хампо всю жизнь был со странностями. Впрочем, я ни в чем не
уверена, надеюсь, что хоть какие-то радости ей доступны. - Она оборвала
листья с розово-белой, словно бумажной, Розы Мунди и сунула ее в середину
букета.
Хью часто шокировала в Милдред излишняя откровенность, граничащая, по
его мнению, с вульгарностью. Правда, знакомы они были очень давно - с тех
самых пор, как Хамфри, с которым он тогда вместе учился в Кембридже,
представил ее всем как свою невесту. Хамфри сдал выпускные экзамены лучше
и жену взял богаче. Хью задумчиво посмотрел на нее. Она и сама не
слишком-то женственна. Не то что Фанни, милая Фанни. У Милдред было резкое
лицо, очень бледное, стянутое на лбу и у глаз ироническими горизонтальными
морщинками, словно туго перевязанное тонкими нитками. Белая кожа щек по
контрасту выглядела теперь мягкой и старой. Рот и ярко-синие глаза -
длинные, смеющиеся, часто насмешливые. Изжелта-седые волосы она коротко
стригла, что, впрочем, не помогало хоть сколько-нибудь укротить их
природную пушистость, и прическа ее, меняющаяся день ото дня, а то и
несколько раз на дню, часто казалась попросту растрепанной - Милдред порой
недостаточно заботилась о своей внешности. Однако и сейчас еще это была
интересная, умная, энергичная Милдред. И снова он стал отыскивать в памяти
подробности того поцелуя, но так ничего и не вспомнил, кроме того, что
было лето, Сетон-Блейз, и он целовал ее. Случилось это перед тем, как
начался его роман с Эммой, - пожалуй, и не удивительно, что все остальное
стерлось. Милдред тоже была знакома с Эммой, очень давно, когда обе были
немного эксцентричными студентками в жестких соломенных шляпах, тальмах с
капюшонами и юбках до полу. Но потом они потеряли друг друга из виду, и
Хью был уверен, что Эмма не поверяла Милдред своих сердечных тайн.
- Ну как, ничего? - сказала Милдред, осторожно водружая кувшин с розами
на каминную полку. - До Энн мне, конечно, далеко, но при моей бездарности
и это неплохо. Где же ваш бокал? Больше не хотите? Ну, тогда давайте
играть, будто мы почтенная супружеская пара, и прогуляемся по дорожкам,
хорошо? - Она церемонно взяла Хью под руку и повела его в сад.
С приездом в Сетон-Блейз все почувствовали облегчение. После чуть
влажной, чуть зловещей и явственно насыщенной Рэндлом атмосферы
Грэйхеллока здесь так и веяло невинностью и теплом. И лето здесь
установилось более определенно и прочно. Прелестный дом эпохи королевы
Анны, из шершавого розоватого кирпича с серой, сглаженной временем
каменной отделкой, нежился на солнце, томно растянувшись во всю длину,
отдаваясь во власть сада, безупречно ему соразмерного. Отсюда не
открывались широкие просторы - усадьба лежала в низине, среди заливных
лугов. Но в маленьком парке многое ласкало взгляд: просвет между
каштанами, ведущий к озеру, излучина реки, миниатюрная заводь,
приходившаяся между мостом и кедром, газон с разбросанными по нему пышными
кустиками, спускающийся к главным воротам. Поместье было небольшое, но на
редкость искусно распланированное, в нем было все, что нужно, и оно не
казалось ни большим, ни маленьким, а только безупречным. Когда-то Хью
мечтал его купить, но и это относилось к давно умершим мечтам и желаниям.
Под руку с Милдред он перешел подъездную дорогу. У бокового фасада дома
нарядный темно-синий "мерседес" поблескивал в чистом вечернем свете около
длинной клумбы, засаженной юкками и кустарниковыми пионами. Пока Милдред
вела его наискосок по газону к уединенному садовому креслу, он увидел, что
Миранда уже не носится по роще, а подобралась ближе к Энн и Феликсу. Вот
она бросила на колени матери охапку скошенной травы. До ушей Хью донесся
смех. За речкой на фоне густой листвы каштанов, ветви которых в этом месте
начинались чуть не у самой земли, Хамфри беседовал с Пенном. Когда они
двинулись в сторону озера, Хью едва ли не впервые заметил, что мальчик не
лишен известной жеребячьей грации, но деревья тут же скрыли их обоих.
Милдред опустилась в садовое кресло. Хью, подстелив плед, сел рядом на
траву и отвел глаза, пока она расправляла юбку, - Милдред нередко
умудрялась оставить на виду не слишком опрятное кружево комбинации. Он
мрачно потыкал себя пальцем в ухо в тщетной надежде умерить изводивший его
звон.
- Простите, что вы сказали?
- Я сказала: Хью, поедем с нами в Индию.
Он в удивлении поднял голову.
- В Индию? Разве вы едете в Индию?
- Едем мы с Феликсом. Во всяком случае, собираемся. Хампо я никак не
могу уговорить. Он хочет опять в Рабат, когда там будет не так жарко,
погостить у одного старого приятеля-дипломата, а заодно, наверно, и еще с
какой-нибудь злодейской целью. А у Феликса сейчас перерыв в работе, вы же
знаете. Теперь его, скорей всего, пошлют вербовать гуркхов. Это он
обожает. И я решила поехать с ним. Вот бы и вы с нами поехали. Я была бы
так рада.
- Вы очень добры, - сказал Хью. - Но боюсь, я никак не смогу... - И тут
же подумал: а что, собственно, мне мешает?
- Глупости, мой друг, - сказала Милдред со спокойной улыбкой, словно
читая его мысли. В ее длинных ярко-синих глазах светилась насмешка и
знакомое ему выражение дружелюбного тиранства.
Хью засмеялся. Потер свою лысую макушку.
- Конечно, это можно бы устроить. И мысль сама по себе привлекательная.
Но денег уйдет много. И потом, мне кажется, что я должен быть здесь,
чтобы... чтобы, так сказать, все держать в поле зрения.
- Дорогой Хью, - сказала Милдред, - пожалуйста, не приводите мне этих
казенных доводов. Денег у вас вполне достаточно - хватит и себя
побаловать, и детям оставить больше, чем нужно. И не так уж много времени
у нас в запасе. А насчет того, чтобы все держать в поле зрения - под
"всем" вы, надо полагать, разумеете Энн и Рэндла, - так вы же только что
говорили, что опасаться тут нечего. И вообще, вы прекрасно понимаете, что
ни вы, ни кто другой им не поможет. Оставьте их в покое - "вернутся овечки
сами, и с шерстью и с хвостами".
Хью молчал. Да, соблазнительно. Он мало путешествовал на своем веку.
Фанни терпеть не могла ездить за границу. И оказаться свободным, уехать от
всего на свете... Но хочется ли ему пуститься в путешествие с Милдред?
- Мы увидим Тадж-Махал при лунном свете, - сказала Милдред. - Неужели
плохо?
- Индия - трагическая страна. Она произведет на вас гнетущее
впечатление, Милдред.
- Не читайте мне лекций, - сказала Милдред. - Индия - замечательная
страна, ужасно интересная. Вы знаете, что Хамфри должен был получить
назначение в Дели, когда случилась эта история в Марракеше? Это был бы его
первый высокий пост.
Хью этого не знал и подумал, что если он никогда не воспринимал
загубленную карьеру Хамфри как трагедию, то в этом, безусловно, заслуга
Хамфри.
- Я накупила столько книг об Индии, - продолжала Милдред, - целую
библиотеку. А потом мы туда не поехали. Для меня это было страшное
разочарование. Я так по-настоящему и не утешилась. С тех пор я просто
брежу Индией.
А если ему не приходило в голову, что Милдред может испытывать тяжелое
разочарование, что ее вообще можно чем-то обескуражить, в этом,
безусловно, _ее_ заслуга.
- Мне ведь необязательно решать сейчас? - спросил он. - Едва ли это
выполнимо. Но подумать я подумаю.
- Ну разумеется, это не спешно! - воскликнула Милдред. - У Феликса еще
все висит в воздухе. Я думала так: если у него останется время от отпуска,
можно будет поехать пароходом. Для вас это был бы хороший отдых. Во всяком
случае, вы подумайте. А теперь пройдемся до моста, пока верная долгу Энн
не заторопилась домой, к своему супругу. Она и так уже пересидела -
грозилась уехать раньше.
Хью с усилием поднялся. Индия. А почему бы и нет? Милдред права - им
недолго осталось путешествовать. И все же за вихрем возможностей, поднятым
ее приглашением, маячила, пока еще неуловимо, какая-то серьезная причина,
мешающая ему уехать.
- Комары у реки кусают просто зверски, - сказала Милдред. - Давайте я
вас смажу цитронеллой, они этого не любят.
Она подняла с травы пузырек, оставленный возле кресла, и легко мазнула
пробкой по шее Хью. Сильный специфический запах проник ему в ноздри,
проник в мозг. Милдред опять взяла его под руку, и они медленно
прошествовали к реке. Запах цитронеллы не давал ему покоя. Что-то с ним
сегодня творится неладное. И почему именно этот запах именно здесь так
странно его тревожит?
Они дошли до горбатого серого мостика на двух миниатюрных полукруглых
арках, с осыпающимися, желтыми от лишайника перилами. С середины моста
заглянули в маленькую заводь, где голубая сетка незабудок, растущих прямо
из воды, цеплялась за высокие камыши, почти скрывавшие от глаз лужайку.
Вид на дом загораживала рощица стройных бамбуков: стоящие тесно друг к
другу стебли, прямые, как копья, и поникшие перистые верхушки, непрерывно
трепещущие даже в такой тихий вечер. На другом берегу сочная листва
каштанов дотягивалась до камней моста. Вода в тихой бухточке, укрытой от
посторонних глаз, едва слышно что-то нашептывала.
Хью облокотился о перила и поглядел вниз. В прозрачной воде колыхались
длинные зеленые косы водорослей. Потом он перевел взгляд, фокус
переместился, и он увидел свое отражение и отражение Милдред, которая
стояла рядом с ним и тоже смотрела в воду. И тут в нахлынувшем внезапно
смятении ускользавшее воспоминание поднялось на поверхность - он вспомнил
тот поцелуй. Это случилось здесь, на этом самом месте, и в ту самую
минуту, когда они вот так же остановились и увидели внизу, в зеркальной
воде, свои отражения. Они увидели свои отражения и, словно по подсказке
этих теней, в полном молчании повернулись друг к другу и страстно
поцеловались. Должно быть, это цитронелла помогла ему вспомнить, и теперь
он уже понимал, хотя и не видел глазами памяти, что в тот вечер двадцать
пять лет назад Милдред, видимо, точно так же спасала его от комаров. Но
поцелуй он теперь вспомнил во всех подробностях.
Хью все смотрел в воду. Их лица, чуть искаженные рябью, снова казались
молодыми. Потом он разом выпрямился и отошел от перил. Его резкое движение
как будто удивило Милдред. Конечно же, она не могла вспомнить. Волшебная
сила цитронеллы подействовала только на него. Он почувствовал минутную
обиду. Ее сменило облегчение. Они двинулись обратно к дому.
Теперь Энн пересекала лужайку, Миранда изо всех сил тянула ее за руку,
а она, смеясь, пыталась продолжать разговор с Феликсом, который шел за ней
по пятам.
- О, они уже собрались домой, - сказала Милдред, замедляя шаг. Хью тоже
пошел медленнее.
- Хью, - сказала она, - можно мне как-нибудь зайти к вам в Лондоне? В
ближайшие недели я почти все время буду там. Я так давно не видела вашего
Тинторетто. Так хочется на него посмотреть.
- Вы очень добры ко мне, Милдред. Вот приеду в Лондон и позвоню вам,
тогда мы назначим день, хорошо?
- И еще вот что, Хью... Поедем в страну Вишну!
Он не находил себе места от тревоги, ему хотелось одного -
распрощаться. Индия, да, надо будет подумать. И в полном расстройстве
чувств, нельзя сказать, чтобы только мучительном, он снова пытался
нащупать ту причину, ту важную причину, почему он не может поехать.
"Отступи от меня, чтобы я мог подкрепиться прежде, нежели отойду и не
будет меня".
Они обогнули дом, и в блестящей стенке темно-синего "мерседеса" Хью
увидел отражение Энн и Феликса Мичема, которые их догоняли. Миранда,
пребывавшая сегодня в особенно веселом и озорном настроении, примчалась на
место первая и уже раскачивалась на дверце его машины, рискуя сильно ее
погнуть.
- Вы на похоронах Фанни видели Эмму Сэндс? - неожиданно спросил он у
Милдред.
- А-а, - протянула Милдред, - моя подруга по колледжу. Разве она там
была? Нет, я ее не видела.
- Да, была. Как-то странно. Я в том смысле, что они с Фанни уже столько
лет не видались.
- Эмма всегда проявляла на редкость дурной вкус, - задумчиво произнесла
Милдред. - Кроме разве одного раза. Вы меня простите, мне нужно разыскать
наших "младенцев в лесу".
Слова эти, позволявшие ему сделать вывод, что Милдред известно больше,
чем он предполагал, были последними, какими она в этот день удостоила его
с глазу на глаз.
5
- Конечно, почти все тут для тебя слишком детское, - сказала Энн. -
Просто Стив никогда не выбрасывал свои старые игрушки. - Она открыла
дверцу большого шкафа.
- А это ничего?.. - робко начал Пенн. Пока она рылась в шкафу, он
неловко стоял у нее за спиной, вытянув шею, точно хотел ей помочь и не
знал, как за это взяться.
Дело было в следующую субботу. После утреннего завтрака Энн предложила
свести его в комнату Стива - может быть, там найдется для него что-нибудь
интересное. Просто непонятно, сказала она, как это раньше не пришло ей в
голову.
Пенна такое предложение и обрадовало, и смутило. Комната Стива, как ее
до сих пор называли, на втором этаже, над парадным крыльцом, рядом с
бывшей бабушкиной спальней - ею и теперь почти не пользовались, разве что
кто-нибудь приедет с ночевкой, - всегда представлялась ему немного
таинственной. Он никогда еще в нее не входил.
Теперь, пока Энн выкладывала на пол содержимое шкафа, он огляделся.
Комната была большая, светлая, обставленная просто и по-современному, не
то что большинство других комнат в Грэйхеллоке, в которых повернуться
негде. Большое окно с видом на буки, диванчик у окна. И все-таки он ни за
что не променял бы на нее свою комнатку в башне. Та гораздо меньше, вдвое
меньше, чем спальни Энн и Рэндла в нижнем этаже башен, втрое меньше, чем
эта, но зато как она высоко и окна на две стороны, так что у него там два
вида - светлый и темный, как он уже привык их называть. Светлый вид был на
юг, в сторону невидимого, но всегда почему-то ощутимого моря, на всю ширь
плоских блеклых болот, над которыми то и дело пролетали самолеты, снижаясь
к аэропорту Феррифилд, - всего этого из комнаты Стива не было видно.
Темный вид был на север, на обширные посадки хмеля, которые за последние
месяцы на его глазах окрасились в такой густо-зеленый цвет, какого он
никогда не видел, и замыкающий их более темный лес из смешанных хвойных
пород - словно Север собственной персоной подступал к усадьбе. Интересно,
почему Стив не жил в башне? Может быть, ему не разрешили. В те времена,
как он узнал от Нэнси Боушот, в доме была "живущая прислуга", может быть,
она и помещалась в этой не парадной, но такой чудесной комнатке.
- Да, все это, в сущности, старый хлам, - сказала Энн. - Но ты еще сам
посмотри, Пенни. Вон там на полках - книги Стива. И шкаф весь в твоем
распоряжении. А я пойду, хорошо?
Пенн, который в Австралии звался Пенни, но в Англии предпочитал быть
Пенном, понимал, что Энн называет его Пенни по доброте сердечной, чтобы он
чувствовал себя как будто дома, но это его не радовало, особенно после
того, как Миранда сказала насмешливо:
- Это же девчачье имя.
- Спасибо, Энн, - сказал он. - Конечно, вы идите. А я еще немножко
посмотрю. Это ничего?
- Ну разумеется. - Она посмотрела на него грустно и ласково. - Как это
я раньше не догадалась? Только вряд ли ты тут что-нибудь найдешь. Ты ведь
уже не маленький. - На пороге она помедлила. - Пенни, а тебе правда
хочется погостить у Хамфри в Лондоне?
Хамфри Финч, который в прошлое воскресенье был к нему так внимателен,
сказал тогда, что с радостью пригласит его к себе и покажет ему Лондон.
Никто особенно не ухватился за эту мысль - очень странно, а сами сколько
времени твердили, что ему непременно нужно показать лондонские
достопримечательности. Хамфри Финч славный, но Пенн жалел, что ему почти
не удалось поговорить с полковником Мичемом, у которого орден Военный
крест. И дом в Сетон-Блейзе красивый, только там нет башен, как в
Грэйхеллоке. Больше всего ему понравилось озеро - пока Хамфри расспрашивал
его там о его семье, он видел, как над самой водой пролетел зимородок,
быстрый, точно синяя пуля.
- Да, я бы с удовольствием, если можно.
- Почему же нельзя, - сказала Энн. Она все еще медлила. - Ну ладно,
пора мне идти жечь костер.
Пенн плотно притворил за нею дверь. Он был еще в том возрасте, когда
всякая добыча заманчива. Да и просто разглядеть вещи, принадлежавшие
Стиву, было любопытно, захватывающе, до жути интересно. Пенн с малых лет
обожал своего незнакомого кузена: старше его почти на два года, тот занял
в его мыслях место старшего брата, которого ему при более чем достаточном
количестве младших сестер и братьев часто не хватало. Он так мечтал с ним
познакомиться во время своей поездки в Англию, которая без конца
обсуждалась и без конца откладывалась. Ему уже мерещились какие-то
подвиги, которые они будут вместе совершать. Смерть Стива потрясла его. До
этого он вообще не задумывался над тем, что люди не вечны.
Он решил начать с книг. Тут его ждало разочарование. Кроме Шекспира и
прочего в этом роде, на полках оказалось много книг про птиц, но ни одной
про самолеты, пароходы или мотоциклы. Правда, попалась одна книжка про
парусные суда. И еще одна - про автомобили старых моделей. Это могло быть
интересно, он отложил ее в сторону. Были еще книжки по альпинизму, но у
Пенна от высоты кружилась голова, и альпинизмом он не интересовался. Были
книжки для юношества - про школу и приключенческие, но научная фантастика
отсутствовала. Были две довольно-таки специальные книги про лошадей, но
Пенн - к удивлению и ужасу своих английских родичей, воображавших, что
австралийцы с утра до ночи скачут по безбрежным равнинам, - не умел ездить
верхом, да и учиться не жаждал, хотя Своны предлагали ему свою лошадку.
А дальше шли учебники - латинские грамматики и все такое. Было, правда,
несколько романов в издании "Пингвин", но, похоже, скучные, все про
английскую семейную жизнь.
Он обратился к содержимому шкафа. Стив, как видно, не разделял его
увлечения всякими электрическими машинами. Ничего электрического здесь
вообще не было, если не считать одного поезда _очень_ простой конструкции.
Было несколько губных гармошек и несколько дудок разного размера, но к
музыке Пенн не питал склонности. Были плюшевые мишки, и прочая недостойная
внимания чепуха, и много настольных игр с фишками и костями. Были шахматы,
но в шахматы Пенн не играл. Коробка, полная свистулек и фунтиков, сначала
заинтриговала его, а потом он сообразил, что это всякие штуки для
подражания птичьим голосам. Был еще хороший электрический фонарь, но
батарейка села. В общем, ничего такого, что стоило бы унести с собой как
добычу. Под самый конец он снял крышку с большого ящика. Ящик оказался
полон оловянных солдатиков - такого количества их Пенн еще никогда не
видел.
Всю жизнь им владела страсть к оловянным солдатикам, которой его
небогатые родители не очень-то потакали. Он и сам хотел быть военным, пока
не решил, что хочет быть автомехаником или инженером, как он, стыдясь
собственной трусости, стал говорить теперь, когда понял, что его
английским родичам то слово почему-то не нравится. Не блистая успехами в
школе, он обычно получал хорошие отметки по истории, потому что его
увлекало все, что касалось оружия, мундиров и военных машин, а к этому
незаметно примешивались и еще кое-какие сведения о том, что случалось на
свете. Он стал обследовать ящик.
Черная стража, стрелковая бригада, конногвардейцы, морская пехота,
гуркхи, саперы, Второй лейб-драгунский. Он начал расставлять их на полу.
Потом одернул себя. Энн сказала: "Ты уже не маленький". Сидя на корточках,
он снова посмотрел на солдатиков. Конечно, дома он давно перестал в них
играть. Он даже не сердился, когда Тимми и Бобби путали, коверкали и
разрознивали некогда милые его сердцу отряды. Он стал укладывать
солдатиков Стива обратно в ящик. И тут на него нахлынуло такое волнение,
что он, сам не зная почему, чуть не расплакался.
Пенн так давно, так страстно предвкушал эту поездку в Англию - он не то
что родителям, даже самому себе не признавался, как трудно оказалось
расстаться с домом. Путешествие в самолете и суета приезда, разумеется,
утешили его, подбодрили. Но потом пошли сплошные огорчения и
разочарования. Ужасно было, когда умерла бабушка. И английские
родственники оказались чужими, насколько чужими - этого они, как видно,
совсем не понимали. Он, конечно, чувствовал, что все они считают брак его
матери не то чтобы неравным, но неудачным, огорчительным. Более смутно
чувствовал он и то, что в чем-то обманул их ожидания. Стиву он, конечно, в
подметки не годится, это он и сам готов был признать. И если иногда ему
казалось, что дядя Рэндл определенно его невзлюбил - что ж, это, пожалуй,
естественно, ведь он живой, а Стив умер.
Он был не в обиде на то, в чем сами они больше всего себя упрекали, -
что его не отдали в школу. Пожалуй, это было даже к лучшему: английская
школа в первую очередь связывалась у него с мыслью, что его будут бить -
переживание небывалое, от которого заранее сжималось сердце. И ничего, что
он без дела слоняется в Грэйхеллоке - он умел занять себя лучше, чем они
воображали, - хотя жалко будет уехать, почти не повидав Англии. Но его
угнетал окружающий пейзаж, который они считали таким красивым, которым
постоянно восхищались вслух, вместо того чтобы принимать его как должное.
Ему не нравилось, что все тут такое маленькое, картинное, кричаще зеленое,
противно мокрое. Он тосковал по огромному загорелому воздуху, по сухим
просторам и пыли; тосковал даже по колючей проволоке, рифленому железу и
бидонам с горючим; страшно тосковал - сам этому удивляясь, - оттого что
рядом не было незаселенных далей, не освоенных человеком пространств.
Он не умел, и это его больше всего огорчало, приспособиться к своей
английской родне. Дедушка и Энн, безусловно, хорошо к нему относятся, и он
их очень любит, но понять их невозможно. Все у них не как у людей. Куда
это годится, что даже Энн, такая добрая, не может обращаться с Нэнси
Боушот как с равной? Это проявление классовых предрассудков, которое Пенн
мог наблюдать изо дня в день, так его бесило, что он держался с Нэнси
подчеркнуто дружелюбно и по-товарищески, пока не догадался, что она
толкует это как заигрывание. В испуге он отступил, после чего в их
отношениях появился холодок. Это было очень обидно.
Напряженные, неустойчивые отношения между Рэндлом и Энн, к которым он
был вовсе не подготовлен, тоже служили постоянным источником болезненного
недоумения. После своей шумной, говорливой, дружной семьи было дико
видеть, что двое женатых людей могут вот так жить под одной крышей -
холодные, таинственные друг для друга - и молчать. Рэндл вот уже десять
дней, с тех самых пор как они вернулись из Лондона, не выходил из своей
комнаты, и никто, казалось, не видел в этом ничего странного. Энн не
бегала к нему, не уговаривала. Она как будто решила: хочет сидеть один -
пожалуйста. Да у них дома, если бы кто-нибудь вел себя так ребячливо, его
бы просто высмеяли и вся дурь бы соскочила. Все это так нерационально,
думал Пенн, мысленно употребляя любимые осудительные словечки своего отца.
Но когда он представлял себе, как Рэндл, мрачно насупившись, сидит целыми
днями один, его пробирала дрожь. Он боялся своего дядюшки.
Сидя на полу в комнате Стива в мокром зеленоватом свете перед ящиком с
солдатиками, он с тоской вспоминал родной дом - чудесный новенький коттедж
в Марино, с разноцветной крышей, в тени огромного сухого, шелестящего
эвкалипта, - такой чистый, легкий, современный, полы из дорогого дерева
джарра, в саду полно лимонов и персиков. Они поселились там всего год
назад, когда отец получил повышение по службе, и он еще не привык к этому
чуду. Раньше они жили в Майл-Энде, ближе к Порт-Аделаиде, и только на
субботу и воскресенье уезжали в свою хибарку в Виллунга. Теперь праздник
длился всю неделю - половину пространства занимало море, внизу был белый
песок, над головой - тенистый эвкалипт, а по утрам их будили своими
криками попугаи и кукаберры. Да, вот это местечко!
Водворяя в ящик новую горсть солдатиков, он разглядел сквозь просветы
между сваленными как попало фигурками, что на дне ящика есть что-то еще.
Он выложил их обратно, столько, чтобы можно было просунуть руку. Извлек он
на свет очень красивый современный кинжал, военный кинжал, не какую-нибудь
игрушку. Кожаные ножны, с которых свисали две цепочки, были темные, мягкие
- клинок вынулся из них без усилия, с легким свистом. Он блестел как
зеркало, был ужасающе острый. Вот это сокровище, вот это настоящая добыча!
Пенн поднялся и, замирая от восторга, потрогал пальцем лезвие и острие.
Потом стал разглядывать рукоятку. Черная, с богатой инкрустацией, а на
конце в кружке маленькая белая свастика. Наверно, это было оружие
какого-нибудь немецкого офицера. Пенн выпустил его из пальцев, и кинжал,
трепеща, вонзился в пол у его ног. Он снова вложил его в ножны и сунул в
карман. Предмет в высшей степени зловещий, просто восхитительный.
Он еще раз уложил солдатиков на место, все остальное убрал в шкаф. Взял
книжку про автомобили старых моделей. Кинжал приятно оттягивал карман,
касался бедра, излучал силу. Он чувствовал, что поднялся на новую ступень
самостоятельности, словно на миг уловил едва заметный рывок в таинственном
и необратимом процессе взросления. Посмотрел на ящик с солдатиками. Он
свободный человек, он сам себе судья и поступит так, как ему угодно. Он
решил забрать солдатиков к себе в комнату.
С ящиком под мышкой он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. В
длинном коридоре, который почему-то именовался галереей, было почти темно:
большое северное окно, предназначенное для освещения, замуровали, когда
"этот ирландский варвар", как выражался дедушка, встроил на верху парадной
лестницы тесную, холодную комнатенку для какой-то "прислуги". Теперь
коридор освещался с двух концов дома, откуда винтовые лестницы в вихре
вычурных, выкрашенных белой краской железных перил вели на башни, и сверху
лился холодный, слабый свет. Затворив дверь, Пенн невольно огляделся чуть
виновато. И вздрогнул: на лестнице, уводившей во вторую башню, сидела
Миранда.
Эта маленькая кузина оставалась для Пенна нерешенной проблемой. Он не
мог бы представить ее себе заранее, да и не пытался. Однако же привез в
своем чемодане некий сверток, помеченный ее именем. Но с первых же слов
ему дали почувствовать, что он дурак, и подарок так и не был вручен. Чем
именно она его отваживала, над этим он тщетно ломал себе голову, глядя,
как она, уйдя в себя, точно кошка, играет со своими куклами, и со стыдом
вспоминая, что он даже не знает, сколько ей лет, а спросить теперь уже
неловко. На Джинн она не похожа ни капельки, это ясно. Взрослые как будто
считали, что им следует вместе играть, но ее общество стесняло его, и
ближе всего к дружбе они бывали в тех случаях, когда она умудрялась
раздразнить его до белого каления, а потом выговаривала ему за грубость.
Он был убежден, что она очень интересная, совсем особенная девочка.
Зеленый эльф, нечто сотканное из зеленого, водянистого английского
воздуха. Но нравится ли она ему - это еще вопрос.
Она сидела на лестнице боком, подобрав под себя ноги, головой
прислонясь к перилам, словно ждала его появления, а две ее куклы сидели,
свесив ноги, ступенькой ниже. Эти три странных существа холодно смотрели
на него. Сидя неподвижно там, где кончался полумрак коридора, четкие в
падавшем сверху свете, они были точно актеры в момент, когда главный герой
застыл на месте в глубине сцены, но от самой их неподвижности в бледном
освещении лестничного колодца пьеса казалась путаной, бессмысленной,
словно увиденной во сне.
Пенн смутился и сперва решил, что это из-за солдатиков. В следующую
секунду он решил, что нет, это из-за того, что она видела, как он выходил
из комнаты ее умершего брата. А еще в следующую секунду уже ничего не
думал. Он не мог помахать ей - обе руки были заняты, - а слов подходящих
не нашлось. Поэтому он ей только кивнул и быстро пошел прочь, к своей
башне. Неприятно, что она его видела. Неприятно, что она там оказалась.
6
В большой, ярко освещенной кухне с каменным полом было тихо, только
постукивали костяшки домино и посвистывала новая коксовая плита. Ставни
были закрыты на засовы. Ряды синих тарелок смотрели с полок буфета
ласково, как голландские ангелочки. Хью прикинул: завтра уже удобно будет
сказать Энн, что он уезжает во вторник.
Был вечер субботы, после ужина. За длинным кухонным столом, у которого
ножки были жестоко ободраны не одним поколением кошек, а доски от
многолетнего мытья стали почти белыми, как прибрежный песок, Дуглас Свон и
Пенн играли в домино. Миранда уже легла спать. Энн шила. Хью курил трубку
и поглядывал на всех по очереди. Время от времени Энн поднимала голову и
улыбалась любому, с кем случалось встретиться взглядом, бледной
подбадривающей улыбкой.
Мирная картина, думалось Хью, даже определенно невинная, причем в эту
невинность вносили свою долю и Пенн, потому что был так молод, и Свон,
потому что был священник, и Энн - более тонко, каким-то излучением своей
души. Энн, во всяком случае, держалась на удивление бодро, это и злило
Хью, и вызывало невольное восхищение. Сам он не вносил никакой доли, он
был зрителем. Впрочем, зрителем он был всегда, подумал он с печальным
удовлетворением, знаменовавшим возвращение интереса к жизни. Попыхивая
трубкой, он смотрел на счастливую семейную группу. Правда, Рэндл все еще
отсиживался у себя наверху, как невзорвавшаяся бомба. Но даже мысли о
Рэндле уже не так тревожили. По какой-то инерции все постепенно
успокаивалось, приходило в норму, и Хью смутно чувствовал, что скоро и для
него начнется новая жизнь. Опасный поворот пройден. Рэндл десять дней
пробыл, можно сказать, в одиночном заключении, и, если во всем выискивать
странности, это может показаться странным. Но к чему их выискивать?
Энн, лицо как-никак наиболее заинтересованное, принимала это,
по-видимому, спокойно, так спокойно, что Хью, никогда не говоривший с ней
на эту тему, подозревал, что тайно она все же общается с мужем. Может
быть, отчуждение их - только видимость. Может быть, она бывает у него,
когда все спят. Так или иначе ясно: он, Хью, бессилен что-либо изменить.
Он раза два заходил к Рэндлу после их разговора об "оформленном мире", но
заставал сына отрешенным, задумчивым, более обычного скрытным. Рэндл
упорно пил. Однако же вид у него был умиротворенный, даже довольный, и
казалось, он что-то серьезно обдумывает. Это нелепое заточение не может
длиться вечно. Даже Рэндл долго не выдержит такой идиотской ситуации. Еще
немного, и вернется его нормальное состояние, когда он, раздражаясь от
одного присутствия Энн, все же ходит за ней как тень и, находясь в доме,
не может ни на минуту выпустить ее из виду. Нынешняя его изоляция словно
предписанный самому себе отказ от этой раздраженной одержимости, словно
воздержание, за которым, можно надеяться, последует заметное очищение
всего организма. Возможно даже, что отъезд отца приблизит прекращение
военных действий.
Так он рассуждал. Но с благодушным ощущением, что имеет полное право
себя побаловать, он уже знал, что, чем бы ни кончилась именно эта ссора,
он больше в Грэйхеллоке не останется. Большой равнодушный дом, на который
несчастье его и его семьи не произвело никакого впечатления, в котором
призраки его горя не находили, где преклонить голову, казался орудием
кары, предназначенной не для него. Не он построил эту клетку, он ее не
заслужил, он может выйти из нее - и выйдет. Позже он всячески постарается
помочь тем, кто в ней остался. Но сейчас - хватит с него достоинств Энн,
настроений Рэндла, благочестия Свона, капризов Миранды, вульгарного
выговора Пенна и бесконечных растрепанных, мокнущих под дождем розовых
кустов. Он думал о своей уютной лондонской квартире, о сияющем Тинторетто
и жаждал укрыться в этом святилище.
И еще ему хотелось уйти подальше по пути, отделяющему его от Фанни. Он
оплакивал ее, тосковал о ней, но душевное лукавство, которое он отчасти в
себе осуждал, подсказывало, что нужно сделать, чтобы тоска стала легче. Он
уже убедился, что умеет себя утешить, и дарил Фанни, как погребальный
венок, сознание неизбежности таких утешений. Мертвые - жертвы живых, а он
будет жить. Он уже чувствовал, что с ее смертью в нем прибавилось жизни.
Фанни питала его. И он, еще неуверенно, но неуклонно, стремился отдалиться
от той Фанни, которая его обвиняла, от Фанни с ее любимыми кошками,
пасьянсом и ласточками, от последней по-человечески доступной Фанни, какую
он знал. В клинике ею завладел страх, и видеть это было невыносимо, а
потом она надела или на нее надели безличную маску всех заведомо
умирающих. Он стремился уйти и от Энн - вблизи нее, такой кроткой,
прозрачной, более склонной к анализу, Фанни оставалась тревожаще живой.
Позиция Энн не оставляла места для утешения, для символического вторичного
убиения мертвых. Но нужно помнить, что Энн несчастна, а поэтому
несправедлива.
Смех и сухой стук сгребаемых в кучу костяшек домино - кончилась еще
одна партия. Энн посылает Пенна спать, тот ноет, что еще рано, и Дуглас
Свон просит разрешения сразиться еще разок, и Энн улыбается и уступает.
Да, мирный, невинный мирок. Мирный, невинный мирок, только вот Стив умер,
и Рэндл сидит пьяный у себя в комнате, и где-то в Лондоне сейчас
существует Эмма Сэндс.
После потрясения и ужаса, неизбежно сопутствующих смерти, когда
перетревоженная душа немного устоялась уже на новый лад и мысли,
посещавшие его рано утром, опять стали более оформленными и четкими,
оказалось, что Эмма Сэндс занимает в них немаловажное место. Словно она
незаметно подкралась к нему и, оглянувшись, он увидел, что она как живая
сидит рядом. Его преследовало видение, на миг возникшее перед ним на
кладбище, - Эмма и та женщина, две черные фигуры под дождем, прильнувшие
друг к другу в зловещем молчании. Он достиг равнодушия, перешагнул в
забвение - так ему казалось. Но теперь Эмма снова обрастала плотью, и все
случаи, так странно разделенные почти равными промежутками, когда он видел
ее за прошедшие годы - из автобуса, на эскалаторе, в Национальной галерее,
- задним числом окрашенные этой встречей на кладбище, светились и
расцветали в его памяти.
Он, конечно, понимал, что все это глупо, отчасти понимал даже механику
этого микроскопического наваждения и как оно сразу стало более осязаемым,
когда Милдред предложила ему ехать в Индию. Почему он не может поехать в
Индию? Из-за Эммы, хотя при чем тут Эмма? Эмма все еще существовала,
притягательная, как магнит, и у него хватало времени поразмыслить о том,
что бессознательно он отождествлял ее с теми темными и свободными силами,
с тем стройным миром воображения, куда он, если воспользоваться метафорой
Рэндла, не захотел "подняться" двадцать пять лет назад, когда делал
решающий выбор. Но разумеется, этим мыслям грош цена - ребячьи фантазии,
паутина, которую ничего не стоит сдунуть, если только найдется минута,
чтобы набрать в легкие воздуха. Он уже знал - и с удовольствием предвкушал
нетрудную борьбу с самим собой, - что в конце концов решит ехать с Милдред
в Индию. Так он и поступит. Да, он будет свободен, он еще им всем покажет,
как можно перемениться на старости лет. "Страна несчетных воплощений..."
- Ну, Пенни, теперь в самом деле пора, - сказала Энн. Она отложила
легчайшее, в синюю и белую клетку платье, которое шила Миранде, заправила
за уши пряди выцветших волос и скорчила Пенну шутливо-грозную гримасу. Он
встал, смеясь и протестуя.
- Что ж, друзья, мне тоже пора двигаться, - сказал Дуглас Свон. - Пенн
покажет мне пример. Недостаток силы воли - вот в чем наша беда, верно,
Пенн? Ну, встали - пошли. - Он тоже поднялся.
Свон был красивый мужчина, с изжелта-бледным лицом, до того гладким,
что казалось, оно незнакомо с бритвой. В эту гладкую маску цвета слоновой
кости вправлены были два узких темных глаза и тонкие, сухие, четко
очерченные губы, вправлены как бы позже, в виде приложения, ибо жили
отдельно от окружающей их поверхности, нисколько не стянув и не сморщив
ее. Волосы, очень темные, блестящие от помады, лежали надо лбом аккуратным
зачесом. Достаточно элегантный черный костюм и накрахмаленный пасторский
воротничок придавали ему профессиональный вид чуть нарочитой
благожелательности, вид врача, сострадающего больному. Но, как уже не раз
отмечал Хью, хотя все словно бы указывало на то, что перед вами болван,
вынести такой приговор было затруднительно: почти неуловимый, но
несомненный ум нет-нет да озарял эту умильную физиономию, не позволяя так
легко отмахнуться от ее обладателя.
Пенн, встряхивая головой, сияя всей своей оживленной мордашкой, все еще
ласково препирался с Энн. Одну ногу он поставил на ведерко с коксом, руку
засунул в карман темно-серых, купленных в Англии брюк, так что
приподнялась пола его голубой спортивной куртки и стали видны подвешенные
к поясу на двух цепочках кожаные ножны с кинжалом.
- Опасное оружие, - заметил Дуглас Свон, указывая на кинжал.
Пенн покраснел, снял ногу с ведерка и обдернул куртку.
Энн сказала:
- Господи, тот немецкий кинжал! Ты что, нашел его в комнате Стива?
- Да, - отвечал Пенн растерянно. - Это ничего?
- Ну конечно, конечно. Ты просто молодец, что нашел его. Это Феликс
Мичем подарил Стиву. Феликс добыл его где-то во время войны. Миранде он
тогда страшно понравился, она все выпрашивала его у Стива, а он не давал.
А потом, когда... Мы не могли его найти, хотя Миранда без конца искала.
- Ну так я отдам его Миранде, - сказал Пенн. - Как же иначе, все равно
это ее вещь. Мне очень жаль... - Заливаясь краской, он пытался отцепить
кинжал от пояса.
- Да брось, - сказала Энн. - Оставь его себе. Миранда о нем давно
забыла. И вообще, он больше подходит для мальчика. А теперь беги спать,
Пенни, сию же минуту!
Дверь за ним затворилась, и Дуглас Свон снова сел, как видно раздумав
уходить.
- Я тогда пришла в ужас от этого кинжала, - сказала Энн. - Конечно,
сработан он превосходно, но у него на рукоятке свастика. Феликс говорил,
что это оружие германского офицера. Они иногда носили кинжалы. Это
считалось особым шиком. Все это так отвратительно. Гитлера никогда не
перестанешь ненавидеть, а тут еще эта черная гадость со свастикой...
просто смотреть тошно!
- Дети этого не чувствуют, - сказал Дуглас Свон, складывая домино в
аккуратные стопки.
- Да, наверно, - сказала Энн. - В этом смысле их неведение сбивает с
толку. Я никогда не знаю, нужно их учить ненавидеть Гитлера или нет.
- Разумеется, нужно, - сказал Хью.
- А я сомневаюсь, - возразил Свон. - В мире и без того достаточно
ненависти. Только любовь видит ясно. Ненависть видит все как в тумане.
Ненавидя, мы не ведаем, что творим.
- Вы что же, предлагаете любить Гитлера? - спросил Хью. Свон его
раздражал, хоть бы ушел поскорее!
- Не то чтобы любить, - сказал Свон. - Это для нашего поколения
непосильная задача, разве что для святого. Но даже по отношению к Гитлеру
возможно своего рода осознанное сострадание. Бессознательная ненависть -
великое несчастье, ненависть же, искусственно вскормленная, - подлинное
зло. Дети избавлены от той страшной потребности ненавидеть, которая выпала
нам на долю. Лучше оставить их чистыми душой и почитать счастливыми.
- Не согласен, - сказал Хью. - Это вопрос практической политики. Вас
послушать, так мы и в самом деле все святые. А в нашей жизни те, кто
отказывается ненавидеть зло, неизбежно становятся его орудием. Ненависть -
наша лучшая защита.
- Хотите на дорогу чашку кофе, Дуглас? - сказала Энн.
Поняв, что с ним прощаются, Дуглас Свон снова поднялся.
- Нет, благодарю, Энн, мне надо бежать. Вот он, недостаток силы воли!
Да, совсем забыл, Клер просила узнать, будете вы в этом году участвовать в
конкурсе на лучший букет? Она говорит, что всей душой на это надеется, а
то без вас женщинам не будет на кого равняться.
Энн засмеялась.
- Буду, наверно, если хватит сил. Передайте Клер привет да
поблагодарите ее от меня за айвовый джем.
Дуглас Свон медлил, рука его лежала на спинке кресла Энн, гладкое
золотистое лицо над жестк...
