Айрис Мэрдок. Дикая роза
страница №3
...им пасторским воротничком было кротко и нежно.Посвистывала коксовая плита. Улыбались синие ангелочки. Хью взглянул на
часы.
Дверь в кухню распахнулась, ударилась о стену, хлопнув, как пистолетный
выстрел, и вошел Рэндл. Дуглас Свон отскочил от Энн с таким проворством,
словно только что держал ее в объятиях. Энн привстала и снова опустилась в
кресло.
При виде Свона Рэндл застыл на месте и устремил на него злобный взгляд.
Потом демонстративно открыл дверь, Свон пробормотал, что ему пора, и пулей
вылетел мимо Рэндла за порог. Дверь за ним захлопнулась. Нельзя сказать,
чтобы он удалился с достоинством.
Рэндл был небрит, без пиджака. Рубашка спереди вздулась пузырем,
образуя подобие брюшка, отчего он больше обычного был похож на актера.
Лицо его пылало. Он подошел к столу и уставился на Энн.
Хью сказал:
- Сядь, Рэндл, и не изображай дух Банко. - В такие минуты сын внушал
ему страх.
Рэндл обратился к Энн:
- Тебе непременно нужно, чтобы этот чертов священник все время здесь
околачивался?
Энн откинулась на спинку кресла, положив руки на подлокотники, словно
нарочно старалась успокоиться. Она тоже уставилась на Рэндла.
- Во-первых, он не чертов священник; во-вторых, он здесь не
околачивался. Он заходил повидать Пенни.
- Он заходил повидать тебя, и ты, черт возьми, это знаешь. Мне-то,
положим, плевать.
- Сядь, Рэндл, - сказал Хью, - и не ори.
- Я не ору. И имейте в виду, я не пьян, а то сейчас кто-нибудь это
скажет.
- Ты пьян, - сказала Энн.
Хью знал, что Энн способна на гнев, но тут его удивило, как легко он
прорвался. Очевидно, не только Рэндл подготовлял себя к этой сцене с
помощью своеобразно понятого поста и молитвы, но и она тоже.
- Почему ты отдала Пенну все вещи Стива? - спросил Рэндл. Он немного
понизил голос, но Хью видел, что он весь дрожит от ярости. Губы у него
подергивались, кулаки сжимались и разжимались.
- Я не давала Пенну все вещи Стива. Я разрешила ему порыться в шкафу,
посмотреть, нет ли там для него чего-нибудь интересного. - Энн, бледная
как смерть, откинула со лба свои бесцветные волосы, и лицо у нее стало
обнаженным и сильным. Пальцы впились в ручки кресла, голос звучал
негромко.
- И я, по-твоему, должен этому поверить? Миранда видела, как он сегодня
охапками уносил вещи из комнаты Стива. - Он наклонился вперед, вздувшейся
рубашкой задевая домино, выпучив глаза, раскидав по столу большие руки.
- Ну и что? - сказала Энн. - Почему никто не должен их трогать? Стива
это не обидело бы.
- А ты не подумала, что это может обидеть Миранду, обидеть меня?
- Если бы ты был на глазах, я бы, может, тебя спросила. А тебя не было.
- Она сидела неподвижно, но вся напряглась.
- Могла бы спросить Миранду.
- Послушай, - сказала Энн. - Зачем мне это было нужно? Ничего плохого я
не сделала. Видит бог, Пенни и без того живется у нас несладко. И ни с кем
советоваться я не обязана.
- Рэндл, - сказал Хью, вставая, - позволь тебе заметить...
- "Ничего плохого"? Это мне нравится! - сказал Рэндл. - До Миранды
тебе, видно, и дела нет. Ты ужасно ее расстроила. Ты предаешь Миранду,
предаешь Стива. О черт, как я тебя ненавижу!
- _Перестань!_ - сказал Хью. Но было поздно.
Энн встала, оттолкнув кресло. Оно громко проскребло по каменному полу.
- Неправда! - сказала она. - Ты хоть бы в чем-нибудь меня поддержал. А
то прячешься день за днем у себя наверху, а потом являешься сюда и
устраиваешь сцену, благо нашел, к чему...
- Не ори на меня, дрянь, истеричка. И изволь, черт возьми, сказать
этому мальчишке, чтобы немедленно все отнес на место. Не то я сам этим
займусь.
- Ну нет, этого не будет. - Энн стояла возле кресла не шевелясь, свесив
руки. - Пенни ты оставь в покое. И не разговаривай со мной таким тоном, и
не смотри такими глазами. Ты меня пугаешь. Я устала как собака, и это мне
не по силам. А мальчика не трогай. У нас есть обязательства и перед
живыми, не только перед умершими.
- Понятно. Пенн живой... а Стив умер, значит, о нем больше и думать не
надо...
- Как можно быть таким жестоким! - Только теперь Энн заговорила громче.
- Как ты можешь спекулировать Стивом, ты же им спекулируешь...
- Ты меня истерзала, истерзала! - крикнул Рэндл и, приподняв край
стола, с грохотом брякнул его об пол. - Ты все у меня отняла, ты и Стива у
меня отняла! - Он уже не кричал, а вопил.
- Рэндл, возьми себя в руки. - Хью крепко ухватил сына за плечо.
Рэндл высвободился, даже не взглянув на него.
- К чертовой матери, вот плюну на все и уеду в Лондон.
- И уезжай! - крикнула Энн. - Тебе нужно, чтобы я тут одна выматывалась
с питомником, зарабатывала деньги, а ты бы их тратил в Лондоне...
- Ну, это уж слишком! - взревел Рэндл. Он двинулся было в обход стола,
и Энн быстро шагнула за кресло; но он остановился и, замахнувшись так
неистово, что Хью вздрогнул и отступил, сметая домино на пол. Костяшки с
дробным стуком разлетелись по всей кухне. - Ты отравляешь мне жизнь, все у
меня отнимаешь и еще смеешь попрекать меня деньгами! Да я ни минуты больше
не останусь в этом доме! Можешь тут на свободе цацкаться со своими
любимчиками!
Он умолк. Энн опустила голову. Потом молча нагнулась и стала подбирать
домино.
- Перестань играть комедию, Рэндл, - спокойно сказал Хью. - И позволь
тебе заметить...
- Ты слышала, что я сказал, чертовка?
- Да, - ответила она тусклым голосом и положила подобранные костяшки на
стол.
Он еще секунду смотрел на нее, потом ушел, хлопнув дверью.
Энн стояла потупившись. Потом разрыдалась.
- Ох, нельзя мне было выходить из себя, нельзя было говорить такие
вещи...
- Не горюй, Энн, - сказал Хью. Он устал, ему было противно и стыдно и в
то же время казалось, что он всего этого ждал. Он обнял Энн за плечи. -
Неужели ты не понимаешь, что это спектакль? Все было предусмотрено. Он
решил уехать и только дожидался такой вот сцены, чтобы самого себя
убедить, что все случилось по твоей вине.
- Нет-нет, - проговорила Энн сквозь слезы и вытерла глаза платьем
Миранды. - Я пойду к нему, уговорю...
- Ничего у тебя не выйдет. - Хью смотрел на нее в угрюмой задумчивости.
Теперь придется прожить здесь по крайней мере до четверга.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
7
Рэндл поудобнее вытянул ноги на широком диване, а спиной ввинтился в
груду подушек. Он подтянул к себе хрупкий столик, на котором стояла чашка
чаю и розовая в цветочках тарелочка с крошечным пирожным. Он отпил глоток
сладкого китайского чая и сказал:
- Бросьте, бросьте, вы же знали, что я вернусь?
Эмма Сэндс и Линдзи Риммер переглянулись.
- Что мы ему ответим? - спросила Линдзи.
- Мы могли бы ответить, что вообще над этим не задумывались, но он едва
ли поверит, так ведь?
- А если мы скажем, что ждали его со дня на день, он еще, чего доброго,
загордится, решит, что он важная персона, - сказала Линдзи.
- Но ведь он и вправду важная персона, - сказала Эмма.
Обе засмеялись, и Рэндл улыбнулся, довольный. Хорошо было сюда
вернуться.
Золотой предвечерний солнечный свет, наброшенный, как тонкая сетка, на
неизменное марево табачного дыма, заливал большую гостиную Эммы, тесную от
множества чуть обветшавших, чуть запыленных красивых вещей. Он ложился на
искусно заштопанный турецкий ковер и на искусно склеенные фарфоровые вазы,
прилежно содействовал дальнейшему выгоранию кретоновых занавесок, на
которых еще угадывался потускневший узор из голубых и розовых птиц на
палевом фоне. Комната была в нижнем этаже, одно окно ее смотрело сквозь
высокую железную решетку на улицу, другое выходило на маленькую лужайку,
обсаженную круглыми кустами вероники и лавра, чьи пыльные листья и сухие
ветки, темные и неподвижные в жестоком солнечном свете, придавали им
сейчас вид громоздких комнатных украшений, временно вынесенных из дома.
Это был сад, предназначенный для зимы, летом он выглядел сонным и хмурым.
Но Эммы он не касался, им ведало управление дома, в котором она жила, -
большого краснокирпичного многоквартирного дома начала века,
возвышавшегося среди кремовых оштукатуренных фасадов ранневикторианских
особняков.
Обе женщины сидели спиной к солнцу, отчего у каждой было по нимбу - у
Эммы неровная светящаяся дымка вокруг темно-серой шапки кудрявых стриженых
волос, у Линдзи - гладкий золотой ободок, ярче яркого золота тщательно
уложенной прически. Обе вышивали гладью в круглых пяльцах. Рэндлу солнце
светило в лицо. Он чувствовал себя на виду, прижатым к стене, счастливым.
- Как ни тяжко мне здесь приходится, - сказал Рэндл, - уверяю вас, там
было еще хуже.
- Не так уж тяжко ему здесь приходится, как, по-вашему? - сказала
Линдзи.
- Конечно. Если вспомнить, как плохо он себя ведет, можно сказать, что
мы к нему еще очень снисходительны.
- Мы даже почти никогда не наказываем его розгами, - сказала Линдзи и
вытянула руку, держащую пяльцы, чтобы полюбоваться своим рукоделием.
- Где вам понять мои страдания! - сказал Рэндл. - Имейте в виду, моего
хорошего поведения надолго не хватит. Когда-нибудь сорвусь. Вот увидите!
- Он сорвется, - сказала Линдзи. - Как интересно! Чаю еще налить,
дорогая?
Эмма сняла очки и отложила работу. Разгладила длинными пальцами
сомкнутые веки. - Покурить, моя прелесть.
Линдзи встала, чтобы дать ей огня. Руки их встретились, золотые на
солнце, как какая-нибудь затейливая драгоценность от Фаберже.
- А пока, дорогие мои тюремщицы, - сказал Рэндл, - я страшно рад, что я
здесь. - Он любовно обвел взглядом комнату, где от закуренной сигареты на
минуту словно сгустились и солнечная дымка, и застарелый, знакомый
табачный дух. Эмма, чье колдовство включало умение казаться старше, чем
она могла быть, умудрилась создать в этой комнате атмосферу эпохи короля
Эдуарда, и сама она - в широченном платье из нейлона, похожего на
прозрачный муслин, в складках которого пряталась трость с серебряным
набалдашником, - словно принадлежала к той эпохе. Даже ее чайный столик
можно было назвать чайным лишь в устарелом смысле. Только магнитофон,
прикорнувший, как собака, у ее ног, напоминал о современности.
Рэндл продолжал:
- В Грэйхеллоке была не жизнь, а сплошной ад. Все за мной следили - что
я сделаю, да куда подамся, да долго ли там проживу. Я буквально задыхался.
Просто не понимаю, как я раньше мог это выдерживать.
После короткого молчания Эмма сказала:
- Едва ли все так уж интересовались каждым вашим шагом. Про Энн я не
говорю, но вообще-то я убедилась на опыте, что люди очень мало
интересуются друг другом. Даже самые восхитительные сплетни и те
недолговечны. Разве не так, Линдзи?
- Да, - сказала Линдзи, - по-настоящему почти никто не замечает, ни до
чего человек хорош, ни до чего он плох. Наверно, этим нужно утешаться,
поскольку чаще бываешь плохой, чем хорошей.
Так бывало всегда. Они не давали ему вволю поплакаться. С таким видом,
будто он оскорбляет их вкус, они переключали его жалобы на какие-нибудь
безличные темы. Сознание, что его балуют, терпят, подстегивают и в конце
концов осаживают, выводило Рэндла из себя, но в то же время вызывало
приятный озноб. Он наслаждался собственными излияниями и сопутствующим им
легким чувством вины. А они вдвоем завлекали его, вызывали на
откровенность и, удовлетворив свое любопытство, ухитрялись остаться
чистенькими. Он преклонялся перед безмятежностью их эгоизма.
Прошло больше года с тех пор, как Рэндл влюбился в Линдзи Риммер. Уже
около пятнадцати месяцев он был отчаянно влюблен. Но протекала его любовь
своеобразно. Он пришел тогда к Эмме, с которой до тех пор был едва знаком,
чтобы попросить у нее совета и помощи в продвижении своих пьес на сцену.
Пришел и для того, чтобы удовлетворить давнишнее любопытство касательно
бывшей любовницы своего отца, озаренной в его воображении отблесками
некоего адского пламени. Этот эпизод из жизни его скучного,
добропорядочного родителя занимал его неотступно, причем обида за мать не
играла тут ни малейшей роли, чувства его всегда колебались между смутным
восхищением и смутной досадой. Но думать про это было интересно и хотелось
присмотреться к Эмме поближе. Он пришел посмотреть на Эмму. Увидел Линдзи
и тут же стал ее рабом.
В общепринятом смысле Линдзи Риммер не была ни особенно интересной
женщиной, ни особенно утонченной. На очень разборчивый вкус она даже не
была вполне порядочной женщиной. Возраст ее никогда не уточнялся, но ей,
бесспорно, было уже немного за тридцать. Раньше она жила в Лестере, где
работала сперва конторщицей, потом регистратором у зубного врача, потом
репортером местной газеты. В ее образовании зияли вопиющие пробелы, но,
поскольку она была неглупа, обнаруживались они редко. В Лондон она
приехала четыре года назад в поисках приключений и в ответ на объявление
Эммы, что ей требуется секретарь-компаньонка. При всех своих возможных
недостатках она была, бесспорно, красива - бледная кожа, отличной формы
голова, длинные золотые волосы, высокий лоб и большие, выразительные
светло-карие глаза. Она была похожа на Диану де Пуатье, и ее маленькие
круглые груди привели бы в восторг Клуэ [Диана де Пуатье (1499-1566) -
фаворитка французского короля Генриха VII; Клуэ, Франсуа (1510-1572) -
французский художник]. Рэндл же свел с ними пока лишь самое беглое
знакомство: дальнейшему помешала Эмма.
Любовь налетела на Рэндла внезапно - мгновенное преображение мира,
вопль после долгого молчания, прыжок тихой речки в глубокий каньон. Он
чувствовал, что, влюбившись в Линдзи, совершил лучший в своей жизни
поступок. В этой любви была сила, которая как бы выводит поступки за грань
добра и зла.
В ней было ослепительное великолепие. Перед тем Рэндл несколько лет не
находил себе места, устав от Энн, устав от питомника, устав от самого
себя, но не в силах был даже вообразить какую-то другую жизнь. Было у него
два-три мимолетных романа, но они и тогда казались ему бессмысленными и
безобразными. В своих пьесах он был не очень уверен и не очень верил в их
спасительную силу. В его несчастливой душе не было ни ярости, ни безумия -
только ноющее унылое недовольство. Умер Стив; после этого пришла черная
апатия и пьянство. А потомок встретил Линдзи.
Рэндл не сомневался, что видит ее без прикрас. Он уже не был
романтичным юношей, и от этого всепоглощающая сила его любви была тем
более поразительна, тем более достойна того, чтобы за нее держаться. Когда
он любил Энн, он, в сущности, не видел ее; ко времени женитьбы у него были
совершенно превратные представления о некоторых сторонах ее характера.
Линдзи же он видел, притом без всяких иллюзий. Он принимал ее такой, как
есть, всю ее сущность; и аромат ее крепкой, чуть безжалостной, даже чуть
пошловатой живучести сводил его с ума. Его даже умиляло, что она самую
малость, но все же несомненно "блюдет свой интерес". Некоторые люди, те
самые, с очень разборчивым вкусом, сказали бы, что она расчетлива или
хитра; но с ним она держалась вызывающе просто, отчего ее маленькие уловки
становились еще милее. С ним она держалась честно, открыто и - это было в
ней всего лучше, кроме разве ее сходства с Дианой де Пуатье, - была
божественно равнодушна к прописной морали, наверняка была свободна. Как он
часто ей говорил, она была его нечестивым ангелом, благодаря ей он
наслаждался упоительным отдыхом от морали. Он с восторгом твердил ей, что
она демон, но для него - ангел, что она бессердечна, но для него полна
тепла, что она прирожденный тиран, но для него - освободитель, что она
зло, но для него - благо. Она и правда была его благом, тем, к чему он
неодолимо тянулся всем своим существом. Безумие и чистая ярость -
наконец-то он их познал.
И Линдзи любила его; он все еще не мог привыкнуть к этому чуду.
Застигнутая врасплох его первым признанием, она колебалась только минуту,
а потом раскрыла ему объятия. После этого были дни восхитительного
опьянения, когда они в полуобморочном состоянии бродили рука в руке и он
показывал ей вещи, каких она никогда не видела, и дарил ей вещи, каких она
никогда не имела, и видел, как башня ее сатанинской самоуверенности
шатается и клонится перед ним до земли. Да, это было упоительно. Но в те
дни - и сколько раз он впоследствии ругал себя за это! - из-за какой-то
слабости, оставшейся от долгих лет его метаний, из-за какого-то
непроходившего страха перед ней, из-за того, что в глубине души он был
уверен и не хотел спешить, он не овладел ею; а потом вмешалась Эмма.
Эмма обрушила на них не то чтобы гнев, хотя в первые дни это было
похоже на гнев, позднее же стало больше похоже на любовь. Так или иначе,
это было похоже на бурю. Что именно произошло, Рэндл не знал. Но когда
вихрь улегся, оказалось, что он имеет дело не с Линдзи, а с Линдзи и
Эммой. Нельзя сказать, чтобы воля Линдзи была укрощена - Линдзи оставалась
неукрощенной. Она всего-навсего словно шагнула в другое измерение или
поднялась на другой уровень и теперь весело и все с такой же любовью
смотрела на него сверху вниз через стеклянную стену. Она вдруг стала
недоступной, как весталка. Его, несомненно, по-прежнему любили. Только
теперь его любили обе; и норой ему мерещилось, что он в силу необычности
самой ситуации или под прямым воздействием их воли любит обеих.
Теперь он почти всегда видел их вместе - они неусыпно опекали друг
друга. Сопровождая их - а вернее, посещая, поскольку Эмма очень редко
выезжала из дома, - он держался так, что посрамил бы самых чопорных героев
Джейн Остин. В их обществе он не выпил ни рюмки. Он был трезв, тих,
услужлив, послушен и, увы, целомудрен. Порой он сам не понимал, как мог до
такой степени смириться. Линдзи он желал не меньше прежнего. Он боготворил
ее красоту. Взаимное притяжение между ними не ослабло, и ее почти
нескрываемое волнение при каждой встрече не переставало доставлять ему
радость. Однако же это несформулированное, никогда не обсуждавшееся
"временное соглашение" длилось уже около года, и все три стороны как будто
соблюдали его с одинаковым усердием. Рэндл вполне отдавал себе отчет в
том, что они нарочно ослабляют его, пытаются превратить его чувство в
игру. Но это его до странности мало тревожило. Недомолвки и парадоксы
возбуждали и радовали, он даже с удовольствием включился в молчаливый
уговор, по которому его любовь к Линдзи все еще считалась тайной, так что
он мог лишь виновато, как вор, наслаждаться поцелуями, которые Линдзи
дарила ему сухими губами, пока трость Эммы медленно постукивала по
соседней комнате. Впрочем, наслаждение это было до того пронзительно, что,
как ему порою казалось, полное обладание и то не могло бы дать большего.
Эмма, которую он теперь видал достаточно часто, оставалась непонятной и
немного пугающей. Эмма была центром их отношений, и здесь-то царила тьма.
Эмма вместе с Рэндлом захваливала Линдзи и вместе с Линдзи дразнила
Рэндла; ее же никто не дразнил и не захваливал. Она посиживала в своем
кресле - немного отяжелевшая, в старомодных цветастых платьях, короткие
кудрявые темно-серые волосы торчат по обе стороны остроносого живого лица,
похожего на лицо умной собаки, - и, подавшись вперед, опираясь на трость,
поглядывала на них с мрачноватой благосклонностью. О существе отношений
между Эммой и Линдзи Рэндл старался не думать. Но всякий раз, как они
касались друг друга, это прикосновение отдавалось в нем самом. Это тоже
было, в общем, приятно.
И вот теперь, потягивая чай, Рэндл созерцал Линдзи, склоненную над
пяльцами. На ней было зеленое полотняное платье с квадратным вырезом.
Тугие косы покорно, как золотые цепи, обвивали голову, подчеркивая ее
безупречно круглую форму. Боль желания, иногда невыносимо острая, сейчас
утихла, разлившись по всему его телу. Линдзи подняла голову и обратила на
него спокойный, серьезный, очень красноречивый взгляд. Эмму заволокло
маревом табачного дыма. В тишине комнаты тикало несколько часов. Рэндл
блаженствовал.
Ему часто приходило в голову, что создавшаяся ситуация - испытание для
его ума. Только с умом можно было не дать всей постройке развалиться, и
порой ему чудилось, что три ума - Эммы, Линдзи и его собственный - лежат,
свернувшись наподобие больших мускулистых змей, в самом центре этого
сооружения. Однако центром его была и любовь, и, возможно, здесь ум и был
любовью. Со страстью художника, каким он теперь все больше себя ощущал,
Рэндл упивался сметливостью Линдзи, ее безошибочным чувством формы - этим
своеобразным внутренним благородством, - чувством ритма и движения жизни,
роднившим ее с великими комедийными актрисами. Красавица, совершенство,
она была подобна калейдоскопу, подобна затейливой розе, вся ее
многоцветная сущность укладывалась в строгий узор, означавший, что она
свободна. И Рэндл ликовал, чувствуя, что становится все легче, легче, что
может наконец подняться в воздушный мир воображения, вознесенный над
лабиринтом морали, в мир, где обитают эти два неземных существа.
Однако многое тянуло вниз. Принимая свое поражение с радостью и сам
этому удивляясь, Рэндл в то же время бывал благодарен Эмме за то, что она
так основательно их обоих "заглотнула". В конце концов, что он мог бы
предпринять, что бы он предпринял? Он не мог бы взять Линдзи к себе просто
потому, что у него не было на это денег. Немного зная ее - от этого уж
никуда не деться, - он понимал, что напрасно было бы ждать от нее помощи в
каком-либо новом начинании. Достоинства его пьес оставались пока
непризнанными, а заложить в каком-нибудь другом уголке Англии еще один
розовый питомник - это было немыслимо. И немыслимо, чтобы Линдзи стала
вставать в шесть часов и собственноручно рыхлить землю. Как Энн в свое
время.
Во всяком случае, Энн есть, а может быть, и всегда будет. Жалость к
нелюбимой Энн преследовала Рэндла, как демон, не давала почувствовать себя
свободным. Впрочем, немножко он все же продвинулся, какое-то расстояние
одолел. В годы бесконечных ссор и раздражения в равнодушном доме, когда
они терзали друг друга, а потом с горя бросались друг друга искать, потому
что в одиночестве своем не знали иного утешения, Рэндлу казалось, что
ничего изменить нельзя, что так будет вовеки. Даже любовь к Линдзи сперва
не отразилась на никчемности его жизни с Энн. Но после смерти матери
впереди забрезжило что-то новое, и что-то новое действительно родилось из
одинокого бдения, которое он себе предписал. Раздумья, воздержание от Энн,
долгие часы наедине с бутылкой и розами, прогулки в рассветном тумане
среди отягченных росой розовых кустов, под щебет только что проснувшихся
птиц - все это прибавило ему сил, помогло разрушить злые чары. После этого
полного достоинства монастырского заточения вспоминать финальную сцену
было мало приятно. Рэндл отлично понимал, как несправедлив он был к Энн,
как хитро дождался предлога, как старательно и осторожно разыграл
праведный гнев; впрочем, он не мог не поздравить себя с тем, что так
успешно провел всю операцию. Досадно было только, что при этом оказался
отец. Досадно, что он увидел отца беспомощным, испуганным, покорным.
Досадно, что показал ему себя в такой некрасивой роли. Подсознательно он
уважал Хью за то, что тот следует в жизни каким-то правилам, минутами даже
завидовал ему. Отец его прожил жизнь с достоинством, не дал ей выродиться
в хаос. Но для него самого правил в этом смысле не существует. И еще не
ясно, возникнет ли из его нынешнего хаоса некая высшая форма.
Конечно, он был чудовищно несправедлив к Энн; однако несправедливость
эта внешняя, частная, а в более общем, более сложном смысле все как раз
справедливо. Он не мог бы поговорить с Энн разумно, объяснить ей, что его
мучает. Она бы просто не поняла. Стояла бы перед ним, сильная своей
честностью - той примитивной честностью, которая выбивала у него из-под
ног все опоры, губила его воображение, из-за которой она стала в его
глазах мертвяще бесформенной, абсолютно незначительной, - и ничего бы не
поняла. Представляя себе эту картину, он видел в Энн воплощение
негативного начала. Да, она его погубительница, и его тактика против нее
подсказана и оправдана инстинктом самосохранения. И все-таки он жалел ее и
знал, что даже теперь расстался с Грэйхеллоком не навсегда. Он связан с
этим местом - связан той же Энн, и ежегодным круговоротом питомника, без
которого еще не научился жить, и Мирандой - больше всего Мирандой, сердцем
этой тайны, зеленым глазком этой розы, Мирандой, которую он видел спящей в
последние минуты, проведенные в доме, - острые прядки ярко-рыжих волос
упали на щеку, а на подушке - кукла с открытыми глазами.
- Интересно, - сказал он наконец, чтобы нарушить молчание, хотя они
нередко вот так же молчали втроем, вполне довольные, - интересно, какими
вы бываете, когда меня здесь нет. Вот бы узнать!
- Какими бываем, такими станем очень скоро, - сказала Линдзи, взглянув
на одни из часов, - потому что сейчас мы тебя выставим. Эмме время
приниматься за вечернюю порцию, а у меня еще целая гора переписки. Я не
намерена сидеть за машинкой всю ночь.
- Я не засну, - сказал Рэндл, - так что, если будешь сидеть, вспоминай
обо мне.
- Вы будете спать крепким сном, сын мой, - сказала Эмма. - И Линдзи
тоже, я не позволю ей работать после ужина. Поди сюда, малютка, ты
слышала, что я сказала? - Она поймала Линдзи за руку, когда та хотела
отойти, и пытливо на нее посмотрела. - Совсем отбилась от рук, надо ее
приструнить.
- Ну, это мы все обсудим, когда Рэндл уйдет, - сказала Линдзи, глядя на
свою покровительницу с какой-то хищной нежностью.
Рэндл встал. Эмма все еще держала Линдзи за руку.
- Вот подождите, - сказал он, - как-нибудь перекину Линдзи через седло
и умчу отсюда. - Он говорил это не в первый раз.
Эмма засмеялась.
- Нет, нет, я без нее не могу. Не могу без своей забавницы. И потом, я
ведь первая ее увидела. - Она прижала руку Линдзи к щеке и выпустила.
Рэндл взялся за шляпу и сказал Эмме:
- Отец видел вас на похоронах. Спрашивал меня о вас.
Эмма, наклонившись вперед, снимала крышку с магнитофона.
- В самом деле?
- Да, - сказал Рэндл и добавил: - Я не удивлюсь, если он в ближайшее
время здесь появится.
- Так-так... - сказала Эмма. Она повернула катушку, и послышалось
бормотание перематываемой ленты.
8
- Я же тебе говорю, Хью сказал: "Молодец Феликс, он так мило относится
к Энн", - сказала Милдред.
Хамфри рассмеялся:
- Хью болван. Какая-то поразительная способность не замечать того, что
у тебя под носом.
Феликс Мичем был влюблен в Энн, кротко, безнадежно и сосредоточенно,
уже несколько лет.
- Ну, _этого_, по-моему, никто не замечает, - сказала Милдред. - Феликс
молчит, как моллюск. И мы с тобой, дорогой мой...
- Тоже смахиваем на устриц.
- Когда захотим. Я рада, что им, бедняжкам, удалось побыть вдвоем...
пока ты столь тактично отвлекал внимание Пенна.
Хамфри улыбнулся. Они с женой прекрасно понимали друг друга. Отношения
их были близки, но абстрактны - хорошо смазанный механизм, производящий
мало тепла, но работающий бесперебойно.
- Ты, надеюсь, не опасаешься за юного Пенна?
- Еще чего, - сказала Милдред. - Ты же не совсем сумасшедший.
- Если на то пошло, ты столь же тактично отвлекала внимание Хью!
- Да, Хью!.. Конечно, он болван, наш милый, скучный, старый Хью, но я
люблю его. И мало того, Хампо, я решила им завладеть. Ты ничего не имеешь
против?
Хамфри взглянул на свое отражение в овальном зеркале и пригладил белую
гриву.
- Разумеется, нет, милая.
- Ты сам сколько раз говорил, хорошо бы у меня был кто-нибудь. А Хью я
ждала достаточно долго.
- Но ты так уверена, что можешь им завладеть? - Хамфри посмотрел на
жену, усмехаясь спокойно и ласково. На Сетон-Блейз опускался вечер, в
большой гостиной темнело, но лампы пока не зажгли. А сад был еще полон
света. Где-то неподалеку пел дрозд.
- Не вижу к тому никаких препятствий. Я хочу, чтобы он принадлежал мне,
и притом только мне, в этом вся прелесть. Я его столько ждала, разве это
не дает мне какого-то права? А он был так безобразно верен бедной Фанни,
если не считать того единственного случая. Милый Хью, он тогда воображал,
что никто не знает про его эскападу с Эммой Сэндс! Вот точно так же и
Рэндл сейчас воображает, что его интрижка с этой Риммер никому не
известна, а на самом деле все знают!
- Энн не знает. Ты, по-моему, склонна говорить "все знают", когда
имеешь в виду себя.
- Ну, я-то и правда знаю немало. Но сейчас я говорю серьезно. "Как
девственности быть с ее огнем?" [Шекспир. Гамлет, акт III, сцена 4:
Искуситель бес, Когда ты так могуч во вдовьем теле, Как девственности быть
с ее огнем? Пускай, как воск, растает. (пер. - Б.Пастернак)] Или ты
считаешь, что я стара для такой чепухи? А, Свин?
- Стара? Ты? - Хамфри рассмеялся. - Но мне не совсем ясно, чего именно
ты хочешь.
- Я хочу невозможного, Свин. Снова стать молодой. Хочу маленького чуда.
- Ну что ж, - сказал Хамфри. - Только вот не знаю, окажется ли Хью на
высоте.
- А я его подтяну! - Она встала. - Теперь пойду интервьюировать
Феликса. Где этот мальчишка? Все рубит деревья?
- В последний раз, когда я его видел, он таскал в сарай бревна толщиной
с самого себя. Я ему сказал, чтобы бросил, Смид с работником перетаскают,
но он не слушает.
- Он работает, чтобы не думать, а ему как раз не мешало бы кое о чем
подумать. Я об этом и хочу с ним поговорить. А ты чем займешься, Свин?
- Съезжу, пожалуй, в Грэйхеллок.
- Понятно: домино и виски. Феликсу тоже следовало бы там побывать,
навестить мышку, пока кошки дома нет, только понятия у него чересчур
благородные. Ты, кстати, не слышал, кошка не намерена вернуться?
- Не слышал.
- Ну, желаю хорошо провести время. Только помни, что я сказала!
- А ты мне на этот раз ничего не сказала!
- Тогда помни, что я сказала бы, если б не подумала, что ты уже столько
раз это слышал.
Милдред накинула на плечи легкую шаль и вышла в сад. На пороге она
постояла, глядя по сторонам. Дрозд пел в ветвях кедра на фоне голубого
неба, вбирая весь зримый мир в свою бесконечную песню. Река казалась
неподвижной - полоска зеленой эмали под тенью каштанов, а верхушки
бамбуков чуть шевелились, словно друзья обменивались условными знаками.
Этот сад, знакомый так давно, что как бы стал частью ее самой, погрузил
Милдред в транс воспоминаний, временно вытеснив мысль о Феликсе. Кто
знает, к чему могут привести случайные, казалось бы, ни с чем не связанные
поступки? Она и сама целовала мужчин, чьи лица, чьи имена изгладились из
памяти: нет их больше, убиты на двух войнах. Так много из того, что было в
прошлом, уходит без следа. А некоторые куски остаются жить, прорастают в
памяти, как здоровые семена. Может быть, для других людей, далеких ей и
ненужных, какие-нибудь из ее забытых поступков тоже оказались такими
семенами. А Хью, знает ли он, догадывается ли, что он посеял и с какими
последствиями, когда в тот летний вечер вдруг перестал смотреть на ее
отражение в реке и, обняв ее за плечи, поцеловал и долгую минуту прижимал
к себе, прежде чем выпустить? Ничего не было сказано ни тогда, ни после.
Но эта ни с чем больше не связанная минута не прошла для нее бесследно. До
сих пор вспоминалась так отчетливо, так подробно, что сном казалась не
она, а неумолимо отдалившие ее годы. Милдред не забыла. И Хью после
цитронеллы тоже вспомнил, она хитростью заставила его вспомнить, и так
радостно было увидеть, что хитрость удалась.
В тот день он отправил ее в долгую дорогу. И как раз когда в ней, как
счастливая тайна, зародилась любовь к нему, когда она стала видеть его
новыми глазами, он увлекся Эммой Сэндс. Милдред переживала это тяжело.
Эмма была старая знакомая, они вместе учились в колледже; уже в то время
она заставляла с собой считаться, чем-то смущала, сбивала с толку - не
была настоящей подругой. И когда после катастрофы Милдред пригласила ее
погостить в Сетон-Блейз, ею руководило главным образом любопытство,
отчасти злорадство и немножко сочувствие. Сквозь еще один незамутненный
кристалл памяти Милдред увидела, как вот здесь, в саду, Эмма в короткой
белой теннисной юбке дает себя пленить и утешить совсем еще юному Феликсу.
Но ее темные глаза поглядели на Милдред задумчиво, она прочла мысли
Милдред, и ее резкое, умное, собачье лицо замкнулось и застыло. После
этого они расстались навсегда.
Зря она меня возненавидела, подумала Милдред, ведь мне ее утрата ничего
не дала. И она даже расчувствовалась на минуту, вспомнив себя в то время и
"годы, которые пожрала саранча". Но тут же сказала себе, что в каком-то
смысле это было хорошо - хорошо сочинять легенду о своей влюбленности в
Хью, дополнять ее, и расцвечивать, и владеть ею как тайной, когда на самом
деле она возникла из ничего. Но теперь-то, думала Милдред, я сделаю так,
что все эти тени станут тенями чего-то, что эта долгая дорога станет
дорогой, которая в конце концов куда-то привела.
Спускаясь с крылечка, она услышала со стороны конюшни знакомые звуки -
Хамфри запускал свой "ровер", - а обогнув дом, увидела Феликса,
засунувшего голову глубоко в капот темно-синего "мерседеса". Она пошла к
нему и еще успела увидеть, как "ровер" скрылся за поворотом подъездной
аллеи.
- Право же, Феликс, - сказала Милдред, - ты, кажется, никого из нас не
любишь так, как эту машину.
Феликс с улыбкой поднял голову и прислонился к капоту, вытирая руки
обрывком газеты.
- Единственное существо, о котором я должен заботиться.
- А кто в этом виноват, скажи на милость?
Феликс был сводным братом Милдред, на пятнадцать лет моложе ее. Сейчас
ему было за сорок - очень высокого роста, с крупным лицом, ярко-синими
глазами и пушистой шапкой коротких бесцветно-светлых, уже отступающих со
лба волос. Лицо его, обветренное, но не загрубелое, усвоило постоянное
выражение заведомого превосходства и не выдавало его чувств, если таковые
имелись. На этом лице не бывало ни тонкой игры светотени, ни постепенного
осознания чего-то непонятого - только внезапная, очень веселая и ясная
улыбка, а потом опять привычная степенность. С сестрой Феликс был
неизменно чуть насмешливо учтив и, как правило, отражал ее попытки
командовать им, делая вид, что просто их не замечает. Не ответив на ее
последние слова, он снова углубился в созерцание внутренностей
"мерседеса".
- Феликс, мне нужно с тобой серьезно поговорить, - сказала Милдред. -
Закрой капот.
Феликс повиновался и продолжал вытирать руки. Милдред за рукав оттащила
его от машины, и они стали прохаживаться по газону.
- Феликс, - сказала Милдред, - дело касается Энн. Что ты намерен
предпринять в смысле Энн?
Феликс не ответил. Скомкав газету, он бросил ее в угол куртины с розами
и дождался, пока Милдред подобрала ее и сунула ему в карман. Тогда он
сказал:
- Разве это... обязательно, Милдред? - Он произносил ее имя так, словно
оно состояло из одного слога.
- Да, обязательно. Ты безобразно скрытный, так нельзя. Я хочу тебе
помочь, а с тобой попробуй помоги. - Она взяла его под руку. Он был
настолько выше ее, что она толком не видела его лица.
- Я бы предпочел, чтобы ты мне не помогала, - сказал Феликс, и они
медленно пошли дальше.
- Не говори глупостей. Сейчас мне просто нужно кое-что у тебя спросить.
Думать я тебя пока не прошу. Это успеется. Ты должен признать, что я
проявила бездну такта и деликатности во всем, что касается Энн. Я никогда
тебя ни о чем не спрашивала. Так что сейчас ты уж потерпи.
- Милдред, - сказал Феликс, - мне очень жаль тебя разочаровывать, то
есть разочаровывать твое любопытство и участие, но ничего такого нет.
- Что значит "ничего такого нет"? Выражаешься, как телеграмма.
- Ничего не произошло и не произойдет.
Милдред помолчала.
- Как знаешь. Тогда поговорим на смежную тему. Тебе нужно жениться. Или
скажу так, чтобы тебе было еще легче: мне нужно, чтобы ты женился. Я хочу,
чтобы Мичемы продолжались, поскольку Финчи, видимо, кончились. Я хочу,
чтобы у тебя были дети, Феликс. Бабушкой мне уже не быть, но тетка из меня
получится ой-ой-ой!
- К сожалению, и тут я вынужден тебя разочаровать.
- Да полно тебе! - И Милдред продолжала вкрадчиво: - А та молоденькая
француженка, с которой ты познакомился в Сингапуре? Расскажи мне о ней
хоть чуточку. Сделай престарелой сестре хоть это крошечное одолжение.
- Мари-Лора, - произнес Феликс деревянным голосом.
- Вот-вот. А фамилия ее как была?
- Мари-Лора Обуайе.
- Ну, и что дальше? Где хоть она сейчас?
- Прости, если я повторяюсь, но тут тоже ничего такого нет. Кажется,
она в Дели.
- В Дели! - воскликнула Милдред. - И ты хочешь меня убедить, что ничего
такого нет? А сам как раз едешь по делам этих гуркхов. Я не мечтаю, чтобы
ты женился на француженке, но, судя по твоим рассказам, она очень милая
молодая женщина, во всяком случае, она _женщина_!
Они дошли до скамьи под кедром и сели. Дрозд умолк. Сад, весь
распавшийся под лучами вечернего солнца на мелкие цветовые пятна,
казалось, тихо мерцал.
- В Дели я, между прочим, не еду, - сказал Феликс. Положив йогу на
ногу, засунув руки в карманы, он смотрел вдаль, в сторону моста. - Буду
служить в Англии.
- Феликс! - воскликнула Милдред. - Что же ты мне не сказал? А я-то
рассчитывала, что мы вместе поедем в Индию! Свинья ты, и больше никто.
- Извини меня, Милдред, это только что решилось. Даже еще не
окончательно, но более или менее.
- Скорее всего, ты сам только что это решил. А что ты будешь делать?
Охранять Букингемский дворец?
- Нет, эту повинность я уже отбыл. Работа будет в военном министерстве,
точнее - в управлении военного секретаря: назначения, повышения,
награждения и все такое прочее. Скука страшная.
- Но тебя хоть повысят в чине, мальчик, дадут бригадира?
- Да.
- Только без бригады?
- Вот именно... - Это было больное место.
- Ну что ж... Я всегда считала, что ты слишком хорош для армии. До сих
пор не понимаю, зачем она тебе понадобилась. Я этого не советовала.
Положим, военный из тебя получился первый сорт. Так, значит, ты остаешься
в Англии. Это возвращает нас к вопросу об Энн.
- Милдред, прошу тебя... довольно. - Он нахмурился, искоса взглянул на
нее и стал подниматься. Она его удержала.
- Пожалуйста, не сердись на меня, Феликс. Я же вижу, ты только об этом
и думаешь. И перестань твердить, что "ничего такого нет", этим ты от меня
не отделаешься. Насчет Энн ты должен что-то решить. А то только изводишься
и не даешь себе думать о других женщинах, на которых мог бы жениться. И ее
покой ты, наверное, смущаешь.
Теперь Феликс сидел очень прямо, не шевелясь и глядя в одну точку.
Краски сада, достигнув предела яркости, тускнели, растворялись в сумерках,
цветовые пятна одно за другим заливало лиловым и синим. Над потемневшими
каштанами задрожала одна огромная звезда. Феликс сказал:
- По-твоему, я... веду себя непорядочно?
Милдред вздохнула. По его сдавленному голосу она поняла, что наконец
завладела его вниманием. Она сказала, тщательно выбирая слова:
- Ничего подобного. Я считаю, что тебе нужно не отказаться от Энн, а
добиться ее. Она не очень молода, но достаточно, чтобы родить тебе
ребенка. Она и сама была ребенком, когда родила Стива. А главное - ты ее
любишь. И она тебя любит. И Рэндл уехал.
- С чего ты это взяла? - резко спросил Феликс.
- Что? Что Энн тебя любит?
- Да. - Он снова закинул ногу за ногу, упорно глядя вдаль, будто что-то
высматривал.
- А разве не так? - спросила Милдред. Сама она понятия об этом не
имела.
Помолчав, Феликс сказал:
- Мне ничего не известно о том, что она на этот счет думает. Это и
естественно.
- Чего уж естественней! - фыркнула Милдред. - Да разве ты был бы здесь,
если бы не думал, что она... ну, во всяком случае, не против? Твои-то
чувства ей известны?
Феликс опять помолчал.
- Мне кажется, она... понимает. - Последнее слово он постарался
проглотить.
- Ну конечно, понимает. Не такая уж она дура. И вообще, женщина всегда
знает. Прости, что говорю без обиняков, дорогой, но ты когда-нибудь
целовал ее?
- Конечно, нет! - возмутился Феликс. И тут же добавил, уже мягче: - Да,
конечно, она знает. Но мы, понимаешь, никогда об этом не упоминали.
- Оба вы, как видно, порядочные размазни, - сказала Милдред. - Эх,
расшевелить бы тебя немножко, Феликс. Ну да ладно, повторяю последний
пункт. Рэндл уехал. Твой ход. Да?
- Нет, - Феликс встал и протянул сестре руку. - Очень прошу тебя,
Милдред, не хлопочи ты обо мне. Рэндл уехал, но он вернется. Побудет в
Лондоне и вернется. Ничего не произошло, решительно ничего. И как я тебе
уже сказал, ничего не произойдет. Ты, пожалуй, права в том, что я веду
себя как идиот... Но это другое дело. Пойдем домой, а то озябнешь.
- Я еще тебя не отпустила, - сказала Милдред. Она осталась сидеть, а
Феликс стоял перед ней навытяжку, и его высокая фигура заслоняла вечернюю
звезду. Зажглись и другие звезды. - Феликс, - сказала она, - когда ты
говоришь, что ничего не произошло, ты имеешь в виду, что Рэндл не завел
себе кого-то на стороне публично и явно, а значит, не вышел из игры. Ну а
если бы он вышел из игры... тогда ты заговорил бы с Энн?
- Но он... не вышел из игры.
Милдред с трудом себя сдерживала.
- И если он ничего не сделает в открытую, если будет, как негодяй,
поддерживать видимость брака с Энн, ты так никогда и не сочтешь себя
вправе заговорить?
Феликс тяжело перевел дух.
- Нет. Пойдем домой, Милдред.
- Какой же ты глупый, - сказала она тихо, беря его под руку. - Однако я
верю в Рэндла. Хорошо, что хоть у одного из вас есть немного мужества.
9
Сыны пророка
Отважны, сильны,
Им вовсе неведом страх... -
распевал Пенн, высунувшись из того окна своей комнаты, что выходило на
светлую сторону - туда, где за верхушками буков, за склоном с розами
расстилалась серо-зеленая равнина болот с желтыми полосками камыша на
дамбах и неспешным полетом цапель. На ближних пастбищах круглыми
клубочками белели овцы. А линия горизонта - это было еще не море, еще не
таинственный Данджнесс.
Солнце светило, но как-то слабо, неуверенно, и свет получался
рассеянный и бледный. Дул резкий восточный ветер. Тоже лето называется,
думал Пенн. Дома и зима-то не такая. Хотелось кому-то объяснить это,
пожаловаться, но никто его не слушал. Перед его отъездом мать сказала:
"Там все тебя будут расспрашивать об Австралии!" - но отец возразил: "Как
бы не так! Им до Австралии и дела нет!" Только он выразился посильнее.
Выходит, что отец-то был прав. Такое отсутствие любопытства со стороны
родных не особенно огорчало его, огорчала их невысказанная уверенность,
что они имеют право судить о нем, а он о них - нет.
Сегодня на душе у него, безусловно, скребли кошки - может быть, из-за
вчерашних шарад. Накануне вечером у Свонов играли в шарады, и он там
отнюдь не блистал. Он никогда еще не играл в эту игру и был поражен
искусством остальных - как они здорово наряжались и прямо на месте, без
подготовки, придумывали всякие смешные вещи. Больше всех отличилась
Миранда, в некоторых костюмах она казалась совсем взрослой и очень
красивой, а когда нарядилась мальчиком, была ужасно смешная. И оба сына
Свонов представляли замечательно, только они так важничали и изъяснялись
на таком странном языке, что Пенну трудно было понять, когда они кого-то
изображают, а когда говорят от себя. Их отпустили на воскресенье домой,
потому что прошла как раз половина триместра в их школе, которая
называлась Рэгби и которой они, видимо, очень гордились. С Пенном они были
приветливы, но не скрывали, что находят его смешным. Все это не уменьшало
его неловкости. Одна Энн составила ему компанию - она тоже совсем не умела
играть, но она все время так смеялась и так восхищалась остальными, что
никто этого как бы не замечал.
Он глянул вбок, на вторую башню. Эта вторая башня, в которой он ни разу
не был, тянула его к себе, как зеркало. Нижние ее ступени и покрашенные
белым железные перила - точно такие же, как у него, - словно уводили в
комнату Синей Бороды. Никто ни разу не предлагал ему подняться во вторую
башню, хотя никто, конечно, и не запрещал этого, и он часто подумывал, не
забрести ли как будто случайно в комнату Миранды, но пасовал перед
необходимостью пройти мимо двери Рэндла. И теперь, когда Рэндл уехал,
задача не стала легче. Не только потому, что ему все время твердили, что
дядя его со дня на день должен вернуться. Самый его отъезд, громкие голоса
и хлопанье дверей, которое Пенн отлично слышал, так поразили его,
наполнили безотчетным страхом, что даже в опустевшей комнате Рэндла ему
чудились призраки.
Он отошел от окна и оглядел свою такую уютную комнатку. Кровать он
застелил аккуратно. Под ней ящик с солдатиками, который он еще не
открывал. Книга про автомобили старых моделей - на полке рядом с
привезенной из дому книжкой "Такова жизнь". Немецкий кинжал, вынутый из
ножен, лежит на покрывале. Эта комната - собственная, в которой можно
побыть одному, - лучшее из всего, что он нашел в Англии. Дома он жил в
одной комнате с Бобби. Правда, теперь, когда ожидается еще один маленький
Грэм, отец, может быть, возведет пристройку, предусмотренную в проекте
дома. О новом младенце Пенн думал с удовольствием. Как-никак Грэмы - это
целый клан.
Наглец, рек Абдул,
Ты эмира надул,
Так не жди удачи в делах!
Неприкрытый австралийский патриотизм... Да, Грэмы - это клан, и не
какой-нибудь. Дед его был профсоюзным организатором на железной дороге,
прадед - гуртовщиком в Квинсленде, прапрадед был выслан из Англии за
работу в тред-юнионах, прапрапрадед был чартистом, прапрапрапрадед -
левеллером. (Три последних пункта, свидетельствующих о полном
пренебрежении к хронологии, были, к несчастью, всего лишь домыслами.) А
прапрапрапрапрадед...
Немецкий кинжал, на который он до сих пор смотрел, ничего не видя,
вдруг завладел его сознанием, вызвав непонятную боль. Сперва он подумал -
это просто оттого, что скоро придется отдать его Миранде. Потом сообразил,
что дело сложнее: его, оказывается, пронизала тревожная мысль, что это
будет отличным предлогом, чтобы подняться в другую башню - к ней в
комнату.
Неверный, дрожи!
Твоей подлой лжи
Не стерпит всесильный Аллах!
Он взял кинжал с кровати и легко провел им по пальцам. Красота какая -
острый, гладкий, опасный, изумительно пропорциональный и законченный.
Никогда еще, кажется, ни один предмет не восхищал его до такой степени. Он
был даже лучше того воображаемого револьвера, о котором он когда-то
мечтал. Пенн погладил черную рукоятку, провел кончиком пальца по эмалевой
свастике. Такое ему больше в жизни не попадется. Со вздохом он подошел к
окну и снова поглядел на вторую башню. Ветер немного утих, из-за дома
доносился глухой, запинающийся голос кукушки. Ку-ку. Разумеется, кинжал
надо отдать Миранде, как же иначе, Энн сказала, что не нужно, но это она
по доброте, а он, несмотря на доброту Энн, обязан исполнить свой долг.
Мысль о долге словно придала ему твердости духа, и он решил, что поборет
свою робость, поднимется в ту башню.
Приняв это решение, он оторвал от башни взгляд и далеко внизу увидел
Миранду, только что спустившуюся с парадного крыльца. С хозяйственной
сумкой в руке она двинулась по дороге к воротам. Он подумал было о том,
чтобы прямо сейчас, пока ее нет, сбегать в ее комнату и положить кинжал на
кровать. Но спохватился, что, неожиданно увидев его там, она может
испугаться. Мысль, что он избавил ее от испуга, наполнила его теплым,
покровительственным чувством. А потом что-то в ее медленно удаляющейся
фигуре сорвало его с места - он сунул кинжал в карман плаща и бегом сбежал
с лестницы.
За воротами Миранды уже не было видно, но, пробежав немного по дороге в
деревню, он увидел ее впереди и перешел на шаг. Дорога шла под уклон,
слева тянулся питомник, и Боушот с двумя работниками трудился между рядами
кустов. Вдали розы сливались в пестрое пятно. Сейчас все они уже были в
цвету. Он подивился, куда это идет Миранда, и решил, что в лавку. Хотя это
было странно - она терпеть не могла ходить за покупками. Тут она
оглянулась, увидела его и остановилась, поджидая.
Пенн догнал ее, но не знал, что сказать. Сразу отдать ей кинжал он не
решился и потому сказал первое, что пришло в голову:
- Хэтфилда не нашла?
- Я не ищу Хэтфилда, - сказала Миранда и медленно пошла дальше,
размахивая сумкой.
- Я не про сейчас говорю, я думал, может, ты его уже где-нибудь нашла.
- Я его не искала. Я не люблю кошек. Ежики лучше. - Это было сказано
рассудительным голоском, в котором Пенн услышал поощрение.
Он отважился на шутку:
- А я думал, все девочки любят кошечек и лошадок.
- Я не девочка, - сказала Миранда таким тоном, что у Пенна голова пошла
кругом - кто же она в таком случае?
Чтобы немного прийти в себя, он продолжал тяжеловесно-шутливо:
- И лошадок тоже не любишь?
- Да нет, люблю, только ездить верхом мне надоело. Я как научусь
что-нибудь делать, так мне сразу надоедает. Я люблю делать только то, чего
не умею.
Пенн поразмыслил над ее словами.
- А я, пожалуй, люблю делать то, что умею.
- А что ты умеешь?
Это поставило его в тупик. И правда, что он умеет? Он неплохо играл в
крикет, но у него не было случая показать, на что он способен, ибо, хотя в
деревне имелась крикетная команда, семья Перонетт не водила с ней
знакомства и Пенн, не просвещенный в сложной иерархии английской деревни,
постеснялся предложить себя в качестве игрока. И еще он, конечно, здорово
разбирался в мотоциклах, он даже бесплатно проходил на стадион в Аделаиде
как даровой механик Томми Бенсона. Но об этом ему не хотелось рассказывать
Миранде - получилось бы, что он хвастается, да и не бог весть какие это
были таланты. И он ответил:
- Толком-то я ничего не умею.
- Значит, ты ничего и не любишь. Бедненький.
- Нет, я, конечно, много чего люблю, - сказал Пенн, начиная злиться.
Они помолчали.
Затем Миранда спросила:
- Ты правда поедешь в Лондон ...
