Айрис Мэрдок. Дикая роза
страница №10
...ных размеров и в то же время терялочеткие очертания. Ей страшно хотелось отдохнуть, но движение все
убыстрялось, ослепляя ее и вызывая постоянную тошноту.
Энн уже была отчаянно влюблена в Феликса. После того как она, услышав
его признание, с удивлением поняла, что _готова_ влюбиться, спуск к любви
совершился неудержимо, как лавина. Между ней и любовью к Феликсу не стояло
ничего - ни преград, ни задержек. Стоило увидеть эту возможность - и
любовь завладела ею так полно, так властно, что ей легко было себя
убедить, будто она любит Феликса уже много лет. Ведь готовилось это долго;
и, несмотря на теперешнее безумие, она знала, что это не прихоть и не
пустая забава, что любовь гнездится в самых глубинах ее существа. Она
предъявляла все права на свою любовь к Феликсу, она прочно обосновалась в
этой любви.
От Феликса она пока скрывала свои чувства, избегая долгих интимных
бесед и отчасти притворяясь, что целиком поглощена Мирандой. Даже в
отсутствие Миранды она ухитрялась не расставаться с ней, делая из дочери
тему для разговоров и тем самым как бы оставаясь под ее надзором. Она
боялась, что может потерять над собою власть - броситься в объятия Феликса
или упасть перед ним на колени; и от усилий устоять на ногах положительно
деревенела, ибо она знала, что, как ни велика сейчас ее и его любовь,
вместе взятые, подобная сцена увеличит ее еще во сто крат. А по существу,
она и до сих пор не знала, как намерена поступить.
Дело в том, что в ней, с демоническим упорством поспевая за любовью к
Феликсу, росла новая, темная страсть к Рэндлу. Один словно был адским
двойником другого; и порой, когда она пробуждалась от неспокойного сна, не
уверенная в том, который из них ей снился, ей чудилось, что две эти любви
зависят друг от друга. Любовь к Рэндлу была сплошным насилием и болью;
казалось, она не может не повредить тому, на кого направлена. Она была
совсем не похожа ни на ее давнишнюю романтическую влюбленность в молодого
Рэндла, ни на ее ровную, устойчивую любовь к мужу. Странно, как она вообще
догадалась, что это любовь. Неотвязное, как наваждение, чувство это ее
страшило; и оттого, что минутами Энн была склонна усмотреть в нем всего
лишь свою исступленную обиду и ревность, она старалась не давать ему воли.
Она стала понимать, что одной ей не справиться.
Феликс пытался ей внушить, и сама она пыталась себе внушить, будто
времени у них много. Но она знала, что это лишь утешительный вымысел. На
самом деле времени было очень мало. Прежде всего в ее возрасте, в возрасте
Феликса смешно говорить о том, чтобы ждать годами. Но и в самой ситуации
что-то требовало быстрого решения. Она не сомневалась ни в своей, ни в его
любви и в теории не считала, что должна его уступить более молодой
женщине. При том, как ее омолодила острая, властная тяга к Феликсу, она
чувствовала себя вполне достойным предметом любви. Рассудком она понимала,
что Рэндл едва ли вернется. Она годами отказывалась признать, что Рэндл ее
ненавидит, отказывалась даже в мыслях произнести это слово. Но в последнее
время она была вынуждена это признать, ощутить всю силу его ненависти и
отчасти понять ее характер. Рэндл видит в ней разрушителя, дьявола.
Однако эти соображения не складывались в определенный ответ. Порой она
чувствовала, что между ней и Феликсом стоят неодолимые преграды. Миранда,
Девочка обожает отца. Стерпит ли она отчима? Даже если бы это препятствие
удалось преодолеть, оставалось другое, более трудное: христианская точка
зрения на брак. Энн была дочерью англиканской церкви, усердной в вере, не
знающей сомнений, хоть и не особенно твердой в догматах. Об этом именно
вопросе она никогда раньше не задумывалась. Она сама не знала, что она по
этому поводу думает, да и боялась это выяснить. Ей казалось, что у нее
хватит сил пойти наперекор внешним установлениям, но пойти наперекор своей
совести - это другое дело. А совесть ее, затерявшись в бурном вихре ее
чувств, пока своего слова не сказала.
Смущало Энн и существование Мари-Лоры Обуайе. Она жалела, что узнала от
Феликса ее имя, теперь за этим именем, бледная и безмолвная, как
надгробная статуя, стояла одновременно грозная и жалкая фигура молодой
француженки, в которой Энн видела и соперницу, и жертву. О ее
существовании она узнала от Милдред и вынесла из ее слов неутешительное
впечатление, что Феликс сильно влюблен. Милдред упомянула об этом
мимоходом, когда нелестно отзывалась об иностранцах вообще, и тотчас
пожалела о своем промахе. За последнюю неделю она дважды приезжала в
Грэйхеллок, оба раза в состоянии странной апатии, из которой выходила
только для того, чтобы постараться это злосчастное впечатление изгладить.
Тут она проговорилась, может быть думая, что Энн это уже известно, о том,
что Мари-Лора уехала в Дели. Вот и еще причина для спешки. Если отправлять
Феликса в Индию, надо сделать это поскорее, пока не поздно.
Теперь Энн мучило ощущение, что времени у нее в обрез. Нужно было
подумать отчетливо, особенно по поводу христианского брака. Но всякий раз,
как она пыталась сосредоточиться, перед ней огромным огненным демоном
вставало ее новое и страшное чувство к мужу, и она знала, что, прежде чем
принять решение, ей необходимо так или иначе прогнать этот призрак.
Минутами ее подмывало все рассказать Феликсу, но она понимала, что это
значит предопределить решение вопроса, который ей хотелось решить самой,
разумно и хладнокровно. Если она сейчас сделает еще один шаг в сторону
Феликса, она пропала. Энн решила поговорить с Дугласом Своном.
В сущности, кроме Дугласа, ей не с кем было поговорить. Пусть он не бог
весть как умен, но тайны хранить умеет, а его безупречное отношение к ней
может заменить ум, даже прибавить ума. И вот она призвала его на помощь.
Сейчас, выйдя из питомника на дорогу, она увидела, как он входит в главные
ворота. Когда она поднималась на крыльцо, он уже ждал в гостиной.
- Дорогая Энн, - сказал Дуглас Свон, грациозно склонившись над ее
рукой, - как поживаете, дорогая? Вы хотели со мной поговорить? Я и сам к
вам собирался.
Энн не успела обдумать, что именно хочет ему сказать, но почувствовала
облегчение, словно в преддверии исповеди. Ведь он как-никак священник.
Она сказала:
- Дуглас, я хочу, чтобы вы изгнали духа.
- Что такое?
- По-моему, я схожу с ума.
Не зная, как принять ее слова, он бросил на нее тревожный взгляд и
пригладил свой черный, блестящий от помады начес.
- Кто другой, моя дорогая, а вы не могли бы сойти с ума, даже если бы
захотели. Давайте сядем и покурим. Кофе вам сварить?
- Нет, спасибо. - Энн тяжело опустилась в кресло, и Свон пододвинул
свой стул поближе к ней. Она сказала: - Дело в том, что я одержима
Рэндлом. Он не дает мне думать. Как будто он у меня внутри. Как будто он
останется при мне, во мне, как опухоль, до конца моей жизни. - Она сама
удивилась своей страстности.
- Это оборотная сторона вашей любви к нему, - сказал Свон. - Вы должны
очистить эту любовь от скверны. И вы это сделаете.
- Мне кажется, это уже не любовь. Не настоящая любовь. - Она смотрела
на выключенный электрический камин. Неужели ее долгая любовь к Рэндлу
кончилась? Возможно.
- О нет, вы не правы, - сказал Свон. - Так сразу человека не разлюбишь,
что бы он ни сделал. Мы уже как-то говорили об этом. Брак - таинство.
Здесь божественная благодать как никогда способна возвысить и освятить
наши жалкие человеческие привязанности.
- Брак, - повторила Энн. - Вы в самом деле думаете, что Рэндл вернется?
- Казалось, сто лет прошло с того дня, когда она говорила с Дугласом о
супружеской любви и он ей советовал не выпускать Рэндла из любовных сетей.
- Не знаю, - сказал Свон, - но, вернется он или нет, качество вашей
любви к нему не безразлично. И в любом случае вы все же будете его женой.
Такая категоричность задела Энн.
- Вы полагаете, что я должна ждать его с горящим светильником?
- Разумеется. Это бесспорно и с точки зрения церкви, и с человеческой
точки зрения. Но ведь вы, конечно, и сами так полагаете?
Энн встала и подошла к окну. С грязно-золотого неба падали редкие капли
дождя. Пенн в плаще и сапогах шел по лужайке. Он помахал ей, она ответила.
Потом снова села в кресло и сказала:
- Если Рэндл будет просить развода, я соглашусь.
- Мне кажется, вам не следует с этим торопиться. Но вашего положения
это все равно не изменит. Мы же с вами знаем, как мы смотрим на
нерасторжимость брака.
- Значит, остаток моей жизни я должна посвятить очищению образа Рэндла
в его отсутствие?
- Энн, это на вас не похоже.
- Я сама не знаю, что на меня похоже, а что нет. По-моему, я всю жизнь
прожила бессознательно.
- Праведная жизнь всегда бессознательна.
- Тогда я, пожалуй, отброшу праведность. Дальше с ней будет, видимо,
слишком трудно.
- Вы переутомились. Вам бы нужно как следует отдохнуть.
- Мне предлагали поехать на машине в Грецию.
- Чего же лучше? Поезжайте. Мы с Клер можем тут за всем присмотреть.
Снова она испытала то незнакомое чувство, увидела себя в темно-синем
"мерседесе", мчащемся к югу.
- Ох, я все эти годы была как мертвая.
- Вот в этом вы ошибаетесь. Все эти годы вы жили. Это сейчас вы
временно умерли.
Энн промолчала. Что ей нужно от Дугласа? Ей нужно, чтобы он утвердил ее
в собственном мнении. А раз он этого не делает, то и говорить больше не о
чем. Значит, у нее есть свое мнение, не такое, как у Дугласа?
- Вы мне очень помогли, - сказала она.
Свон с улыбкой потрепал ее по колену.
- Изгнание духа состоялось?
Состоялось? Энн подняла голову. Да, огненная туча исчезла, исчезли
вихрем крутящиеся образы, не было ничего, кроме широкого простора,
широкого света.
- Да, - сказала она.
- Я рад. Я знаю, что мы с вами мыслим одинаково. Молитва - вот что
сейчас важно. Мне известны случаи, когда упорная молитва излечивала самую
глубокую обиду.
- Но я не чувствую обиды. Право же, нет. - Она не лгала.
- Если вы сможете любить его _теперь_ и сохранить в сердце своем, это
будет радость, которая лучше, чем счастье.
- Лучше, чем счастье? - Энн решительно поднялась. Ей хотелось остаться
одной.
- Брак - это нерушимое, мистическое единение душ. Кто знает, сколько
добра может принести ему ваша любовь, даже если вы никогда больше не
встретитесь.
- Вы правы. Знаете, я, пожалуй, съезжу-таки в Грецию.
- Вот и отлично, - сказал Свон. Его незаметно вели к двери. - И
непременно побывайте в Дельфах. Мы с Клер ездили в Грецию десять лет тому
назад. У нас, наверно, сохранились все путеводители. Мы вам дадим их с
собой.
- Вы очень добры. Поблагодарите от меня Клер за консервированные
абрикосы, не забудете?
Наконец-то дверь за ним затворилась. Энн вернулась в гостиную. Она
легла на пол, лицом уткнулась в коврик у камина. Она чувствовала себя
выжатой, опустошенной. Но странная это была опустошенность. Может быть,
Дуглас был прав, когда сказал, что праведность всегда бессознательна. А
сейчас ей предстоит жить сознательно, и она со страхом чувствовала, что
меняется вся структура ее мира, точно кристаллы оседают в новых
сочетаниях. Не то чтобы она перестала видеть в Дугласе хорошего человека.
Просто он уже не мог отразиться, не искажаясь, в до ужаса прояснившемся
зеркале ее личности. Его слова, оставаясь для него правильными, для нее
означали соблазн, чуть ли не грех. Она много чего могла сделать ради
Рэндла, но только не это. Святая могла бы, а она - нет. Не может она
удерживать его таким способом; когда она попыталась вообразить это
"удерживание", получилось что-то мстительное, что-то смертоносное. Нет,
она должна дать Рэндлу свободу, по-настоящему отпустить его, обрубить
концы. Эта мысль - отпустить его на волю - осветила что-то в ее сознании,
и на мгновение, как при вспышке молнии, она увидела, какой должна казаться
Рэндлу, какой она казалась ему в последние годы, какой была. Она увидела
отсутствие жизни, и слова Рэндла прозвучали в памяти с такой силой, что
нашли в ней отклик; "Ты тянешь меня вниз, ты меня держишь в тюрьме". Она
должна дать Рэндлу свободу.
Но не значит ли это дать свободу и себе? Она никогда не думала о
свободе, никогда не считала ее ценностью. Теперь же, внезапно
почувствовав, до чего свобода желанна, она оглянулась на свои мысли,
попыталась в них усомниться. В чем же тут грех? Но оказалось, что этот
вопрос уже не так важен, что его поглотила, затмила некая трезвость,
которую она еще не решалась удостоить именем истины. Да, мир изменился, и
пути обратно нет. Придется ей, как сумеет, жить в новом мире. Она
перевернулась на спину и устремила взгляд в высокий белый потолок
гостиной, куда уже вползали желтоватые дождливые сумерки, и потолок
казался ей южным небом, бесконечно далеким и синим, ослепительно сияющим.
Она лежала без сил, без мыслей.
Зазвонил телефон, она заставила себя подняться. Звонила Милдред из
Сетон-Блейза - сказать, что завтра утром они с Феликсом привезут Миранду
домой. Миранда...
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
29
Миранда вернулась в Грэйхеллок, и Пенн терзался. Сначала он был очень
огорчен тем, что она останется в Сетон-Блейзе, но ее отсутствие обернулось
для него отрадной передышкой, во время которой он мог целыми днями грезить
о ней, не опасаясь, что созданный им образ подвергнется резкому и
болезненному искажению, как то часто случалось, когда его ненаглядная была
рядом. И предвкушать ее возвращение было радостью. Однако самое
возвращение оказалось каким-то ужасом.
Даже дом словно боялся Миранды. Ненастье все длилось, и с ее
возвращением темнота, холод, сырость словно стали еще мрачнее. Дом стонал
и ежился. Сама Миранда была в крайне угнетенном состоянии и очень резка со
всеми, кто к ней приближался. Энн нервничала, с дочерью держалась как-то
особенно неумело, а порой вдруг становилась веселой, и это удручало Пенна
больше, чем ее привычная серьезность. Однажды утром он услышал то, чего
еще никогда не слышал: Энн пела, и от этих звуков, отдававшихся под
сводами угрюмого вещего дома, Пенна пробрала дрожь, как от предчувствия
грядущих бед.
Сейчас он беспокойно ворочался в постели. Он уже несколько раз вставал
и смотрел на свет лампы, еще горевшей в комнате Миранды во второй башне.
Было, в сущности, не очень поздно. Когда Миранда ушла спать, Пенн тоже
улегся, не то с отчаяния, не то от скуки, и попытался утешиться книгой
"Такова жизнь". Но и Том Коллинз не соответствовал его настроению. Миф о
героическом прошлом, великолепный образ нового, свободного человека в
поражающе древней стране - все это сейчас было мертво. Уплыли в
бесконечную даль плакучие акации и величественные эвкалипты, алые бангсии
и пятнистые леопардовые деревья. Вся огромная многоцветная страна таяла,
как сон, и Пенн с тревогой почувствовал, что ему впервые изменяет
патриотизм. По сравнению с тем, что он переживал, даже быть австралийцем
казалось бессмысленным.
Он никак не мог улечься удобно. Все тело болело от желания, и это
порождало как бы постоянную усталость, и приятную и тягостную. Он снова
встал и подошел к окну. У Миранды все еще горел свет. Он надел халат и
стал бродить по комнате, хмуро оглядывая сбитую постель, свои несколько
книг на белой полке. На столе в синем кувшине стояли розы, которые утром
принесла Энн. Рядом лежал шведский нож - подарок Хамфри. Он раскрыл его,
потрогал лезвие. Хамфри очень хорошо к нему относится. Только Хамфри и
было интересно слушать про Австралию. А теперь он опять приглашал Пенна в
Лондон, но Пенн опять отказался. Нож отличный, хотя немецкий кинжал,
конечно, во сто раз лучше.
Пенн выдвинул ящик и достал из него кинжал. Без малейшего усилия он
вынул его из ножен, покачал на руке и почувствовал себя опасным человеком.
Расставаться с кинжалом ужасно не хотелось. Он еще не говорил о нем
Миранде, все откладывал, да и вообще с тех пор, как он чуть не отдал ей
кинжал тогда на кладбище, ему было не до того. Снова он подошел к окну и
посмотрел на свет ее лампы, легонько царапая левую ладонь кончиком
кинжала.
Лишиться его было жалко, но радовало сознание, что сам он доставит
Миранде удовольствие и принесет ради нее пусть маленькую, но ощутимую
жертву. Возвращение кинжала хотелось обставить поэффектнее, и Пенн начал
раздумывать: когда же мне его отдать? Он пошире раскрыл окно. Ночь была
очень темная, но потеплело и пахло цветами - тысячами роз. Из темноты
Пенну явилась идея - отдать кинжал сейчас.
А почему бы и нет? Сердце забилось чаще, щеки пылали. Он отошел от
окна. Он еще никогда не был у Миранды в комнате. Она его не приглашала, да
и вся та башня представлялась ему запретной. Идея, явившаяся из темноты,
сильно его испугала. Способен он подняться в ту башню? При мысли, что он
может испугать Миранду, он сам еще пуще испугался. Но и соблазн был велик,
и в следующую минуту он уже вообразил, как взбегает по лестнице и
заключает Миранду в объятия.
Этак бог знает до чего можно додуматься, сказал себе Пенн. Лучше
заберусь в постель. Но он не двинулся с места, стоял и хмурился. Как, в
сущности, обстоит у него дело с Мирандой? Он был убежден, что нужен ей и
что нравится ей гораздо больше, чем она показывает. А то с чего бы ей так
часто искать его общества, пусть только затем, чтобы его подразнить? И еще
он был убежден, уже без всяких к тому оснований, что прыжок с дерева имел
целью произвести на него впечатление. При воспоминании о том, как он тогда
сплоховал, у него вырвался стон. Вот если бы он поспел первым, да еще
сломал при этом ногу!.. Да, героическая роль ему не дается. Может быть, он
слишком уж мягок с Мирандой?
Попытка не пытка. Все лучше, чем мучиться от бездействия, от
беспомощности. Хоть раз, да надо себя показать. Она и сама дикая, буйная,
неистовая, он попробует стать достойным ее. Он сунул кинжал в один карман,
а ножны в другой и тихонько открыл дверь.
Прислушался. Дом молчал, только колотилось сердце. Интересно, Энн уже
легла? Не хотелось бы ее встретить. Босиком он стал спускаться по лестнице
в бледном свете, падавшем из его двери. Вот и галерея. Здесь было темно,
но ему казалось, что он все видит, и он уверенно дошел до начала второй
винтовой лестницы. И тут остановился.
Ему не хотелось проходить мимо двери в комнату Рэндла, которая в его
представлении куда больше связывалась со смертью, чем спальня, где умирала
его бабушка. Может быть, глупо сейчас соваться к Миранде, может быть, она
рассердится? Да и сумеет ли он, если застанет ее в постели, раздетую,
теплую, удержаться и не раздавить ее, как орех? Она внезапно представилась
ему, доступная, беззащитная, и он едва не упал на колени тут же, на
лестнице. Потом телесная тоска решила дело, и он одним махом взбежал к ее
двери.
Затаив дыхание, он постучал. Сначала ничего, потом ее голос. Он вошел.
Миранда лежала напротив него на своем диване-кровати. Опершись на
подушки, отложив книгу, она смотрела на него, приподняв бледное удивленное
лицо. Волосы ее растрепались, воротник пижамы торчком стоял вокруг шеи.
В присутствии Миранды исступление Пенна разом улеглось, намерения
затуманились. Перед лицом этого маленького тирана он смешался. Он поспешил
сказать:
- Привет, Миранда. Ничего, что я к тебе заявился? Вижу, у тебя еще
горит свет, вот я и решил заглянуть.
Миранда мгновенно овладела собой. Она поправила подушки, села и
застегнула верхнюю пуговку пижамы. Бросила на него брезгливый взгляд, от
которого он почувствовал себя Калибаном.
- Я бы сказала, несколько необычный визит. - Тон был взрослый, немного
чопорный.
Он огляделся. Копия его комнаты, но копия-люкс. У него все было
однотонное, здесь все яркое, пестрое, цветастое, в горошек, в полоску.
Множество мелких предметов создавало впечатление коллекции драгоценностей,
будуара маленькой королевы. Он заметил квадратные коврики, постеленные
один к одному, несколько ваз с розами и встроенные, скругленные наверху
книжные полки, две из которых были заняты куклами - они сидели там тесными
рядами, выставив вперед ноги. Их круглые голубые глаза смотрели
осудительно. Между красивыми пушистыми занавесками, задернутыми только до
половины, на длинном подоконнике видны были расставленные в ряд круглые
стеклянные пресс-папье. Единственная лампа лила кремовый свет на белые
простыни и желто-красную голову Миранды.
Пенн взял за спинку маленький стульчик, приподнял его, как щенка. В
этой комнате он чувствовал себя Гулливером, огромным, сильным и неуклюжим.
Он боялся наступить на что-нибудь бьющееся. Любой предмет здесь он мог
раздавить, как яичную скорлупу. Он поставил стульчик возле кровати и сел.
Позади Миранды, там, где между занавесками чернело окно, ночные бабочки,
бледно-серые, с красными глазами, стукались снаружи о стекла. Миранда
ждала.
Пенн ощущал вокруг себя пустую, молчащую ночь, такую бескрайнюю, такую
безвоздушную, точно они с Мирандой летели в космическом корабле. Ощущал он
и новый прилив желания, он звенел им, как наполняющийся сосуд. Закинув
ногу на ногу, он сказал:
- Твоя комната красивее моей.
Миранда молчала. Она смотрела на него, свернувшись в клубок, как
котенок, и ее кошачье лицо казалось равнодушным, но такое равнодушие могло
предшествовать прыжку; Пенн не удивился бы, если бы она вдруг
вскарабкалась к потолку по занавеске. Он желал ее.
- Ты что читаешь? - спросил он.
Миранда, нахмурившись, бросила большую книгу с цветными картинками на
одеяло. Пенн взял ее в руки - это был какой-то комикс; он перевел взгляд
на Миранду и понял, что ей досадно, что он не застал ее за более взрослым
чтением. Потом он увидел, что книга французская: "Les aventures de Tintin.
On a marche sur la lune" ["Приключения Тентена. Первые шаги на Луне"
(франц.)]. Он стал разглядывать картинки.
- Наверно, здорово интересно. Когда кончишь, дай мне почитать, ладно?
Только я многого не пойму. Французский у меня хромает. Но можно следить по
картинкам.
- Без текста они ни к чему, - сказала Миранда. - Главное - слова. В них
вся соль.
"Текст" и "соль" несколько обескуражили Пенна, он опять встал и начал
прохаживаться, расправляя плечи. Потом телесное кипение придало ему сил,
выплеснулось какой-то почти безличной бодростью, точно он одним скачком
перенесся во взрослый мир, где темп жизни медленнее и увереннее, где можно
многозначительно удерживать и отпускать чужие взгляды, где слова
приобретают новый вес и красоту.
- Все говорят, что ты был ужасно невежлив с Хамфри, - сказала бледная,
свернувшаяся клубком Миранда.
- Но мне не хочется ехать в Лондон.
- Почему?
- Ты сама должна знать почему. - Он неожиданно сел на кончик кровати.
Миранда подтянула ноги и приподнялась на подушке. Он с восторгом уловил,
что она немного испугана. Он чувствовал себя богом, героем фильма. Теплая
тишина полна была запаха роз.
Миранда в упор смотрела на него, а он на нее, она удерживала его взгляд
с еще небывалой силой, и он покачивался под ее взглядом, как легкий
самолет на ветру.
- Понятия не имею, - сказала она неестественно тонким голоском.
- Я тебя люблю, Миранда.
- Ах, это! Я думала, что-нибудь насчет Хамфри. Встань, пожалуйста, с
моей кровати. Ты мнешь одеяло.
Пенн вскочил. Теперь, когда слова были произнесены, он обезумел.
Веселая комната крутилась, как водоворот, центром которого была Миранда.
Только бы удержаться, чтобы не завертело, не затянуло на дно. Он отступил
к книжным полкам, ухватился за них, ища опоры. Как бешеный плясал черный
квадрат окна и красные глаза ночных бабочек.
На последних словах голос Миранды зазвучал возбужденно. Сейчас она вся
насторожилась, ему казалось, что лицо ее с влажными губами сияет восторгом
и страхом. Он метнулся к двери, вцепился в ручку.
- Ой, Миранда, Миранда, я люблю тебя просто ужасно!
- Не будь идиотом, - сказала она. Но глаза смотрели на него не
отрываясь и руки выжидательно теребили ворот пижамы.
Пенн вцепился пальцами в стол. Потребность коснуться ее была мукой, от
которой темнело в глазах. В наступившем молчании, едва переводя дух, он
увидел, как ее рука поднялась и упала. У него не было слов, чтобы выразить
"можно мне тебя коснуться?". Он подался вперед.
- Уйди, - сказала Миранда.
- Не уйду, - сказал он, стоя над ней.
Водоворот захватил его и тянет, тянет в самую середину. Он стал коленом
на кровать. Молчание дома окружало их, внимательное, завороженное,
холодное.
- Гадость какая! - сказала Миранда очень тихо, но с такой злобой, что
на секунду он замер. Потом, как слепой раскинув руки, стал к ней
склоняться.
Дальнейшее произошло очень быстро. Миранда закинула руку назад, к
подоконнику, схватила одно из стеклянных пресс-папье и с силой опустила
его на пальцы Пенна, скользящие по простыне. Пресс-папье, вырвавшись из ее
руки, пролетело через всю комнату и разбилось вдребезги. Пенн вскрикнул от
боли, отпрянул, сжав раненую руку другой рукой, и свалился с кровати на
пол. Немецкий кинжал выпал из его кармана, проехал по коврику и лег возле
ножки стола. Миранда выскочила из постели, надела халат и туфли и отошла к
двери. Снова наступило молчание. Холодному, бдительному дому эта сценка
пришлась по вкусу.
Пенн лежал ничком, прижимая руку к груди. В поле его зрения под
кроватью были три пары босоножек Миранды, какая-то шкатулка и осколки
пресс-папье, разбросанные там, как яркие цветы или светящиеся глаза. Он
перекатился на спину и сел, прислонясь к кровати. Посмотрел на свою руку.
Кожа на суставах содрана. Потом посмотрел на Миранду.
Лицо ее преобразилось. Нервное возбуждение исчезло, и словно белый
внутренний свет придал ее чертам непонятное, но пленительное выражение.
Таким мог привидеться ангел. Она озаряла его сверху ярким теплым лучом, от
этого захватывало дыхание. С изумлением и униженной признательностью он
понял, что не прогневил ее.
- Какой же ты глупый, - сказала Миранда. Теперь голос у нее был
глубокий и мягкий. Прислонившись к двери, она смотрела на Пенна
снисходительно-торжествующе, и он почувствовал, что она впервые
по-настоящему его видит.
- Прости, - сказал он, потирая руку и усаживаясь поудобнее. Острое
желание исчезло, вернее, растворилось в тумане покорного счастья, в
пронизанной светом атмосфере, где он качался, как на волнах, под лучом ее
взгляда.
- Ты меня удивил, - сказала она, - но я люблю сюрпризы.
- Боюсь, сюрприз был не из приятных. - Пенн мучительно ощущал, что
слова не те, но благостный свет придавал ему силы. Он стал медленно
подниматься.
- Очень больно я тебе сделала? - Спокойное удовлетворение, прозвучавшее
в этих словах, так непохожее на ее обычный капризный тон, чуть не свалило
его обратно на пол.
Он сказал смиренно:
- Ничего. Поделом мне.
- Да, поделом. А ну-ка, дай я посмотрю.
Он шагнул к ней, чувствуя во всем теле такую слабость, точно его долго
били. Протянул к ней руку, точно готовый к тому, что руку отрубят. Она
взяла ее за запястье, осмотрела, потом достала из кармана платок и бережно
обмотала раненые пальцы. Пенн со стоном упал перед ней на колени. Она
выпустила его руку, и он стоял покачиваясь, не прикасаясь к ней.
- Пенн, - сказала она тихо. Последовавшее молчание стало закручиваться
в большую белую раковину красноречия и понимания. Наконец Пенн поднял
голову и взглянул ей в лицо.
Но все опять изменилось. Она смотрела куда-то через его плечо, смотрела
пристально, с нервной тревогой, почти со страхом. Пенн встал с колен и,
снова возвышаясь над ней, оглянулся, чтобы проследить за ее взглядом. Она
резко спросила:
- Что это?
Тогда и Пенн увидел немецкий кинжал. Он быстро поднял его.
- Это я принес тебе. Я его нашел. Ты не сердись. Он, кажется, был тебе
нужен, и я принес. - Он подал ей кинжал рукояткой вперед.
Миранда взяла его.
- Но это кинжал Стива. Его любимый. Тот, что ему подарил Феликс Мичем.
- Да, я принес его тебе. Ты не сердись.
- Но как он к тебе попал? Почему он был у тебя? - Она оторвалась от
двери и обошла стол, сверля Пенна злобным взглядом и прижимая кинжал к
груди. Блестящее острие проткнуло голубую шерсть ее халатика.
- Я нашел его в комнате Стива. Мне очень жаль. Ты не сердись. Я его
принес...
- Да замолчи ты! - сказала Миранда. Она всхлипнула, лицо ее вдруг
покраснело, глаза наполнились слезами. Она топнула ногой и протяжно
выкрикнула: - Уходи! Убирайся отсюда!
- Прости меня, - сказал Пенн. - Я хотел сделать тебе приятное. Энн
сказала, что он тебе так нравится...
- Глупый, противный болван, - сказала Миранда, и слезы закапали так
быстро, что мешали ей говорить. - Я тебя ненавижу. Трогал меня своими
гадостными лапами. Глупый австралийский болван. Все знают, что ты болван,
и выговор у тебя вульгарный. Никто тебя здесь не любит, просто терпят,
потому что нужно. Скучный дурак, урод, мы все только и ждем, когда ты
уедешь. Уезжай в свою скучную, противную Австралию. Уезжай в свой жалкий
дом, к своему грубому, вульгарному отцу. Уходи! Убирайся из моей комнаты.
Стив бы тебя одной рукой убил. Уйди, противный, гадкий, уйди! - Голос ее
перешел в крик, она отвела руку с кинжалом, словно готовая к нападению.
Последнее, что запомнил Пенн, был занесенный кинжал, ее красное лицо,
мокрое от слез и слюны, искаженное яростью. Он кое-как выбрался за порог и
скатился по винтовой лестнице. Дверь за ним с треском захлопнулась. Он
пробежал по черной галерее до своей лестницы, где тусклый свет от его
лампы ложился на белые железные ступеньки. Поднялся к себе и закрыл дверь.
Задыхаясь, он прислонился к ней спиной. От боли и ужаса дыхание его еще
несколько минут вырывалось долгими свистящими хрипами. Он чувствовал, что
его вот-вот захлестнет истерика. Чтобы успокоиться, крепче уперся спиной в
дверь, вдавил пятки в пол. Комната ходила ходуном.
Немного погодя дыхание выровнялось, тело обмякло, и он опустился на
кровать. Поглядел по сторонам. Все было в порядке, словно ждало его. Все
такое же, как было, когда он - сколько веков назад? - только собирался
идти к Миранде, шведский нож, книга об автомобилях, растрепанный томик
"Такова жизнь" говорили ему: "Привет". Но он слышал их, как банкрот слышит
голоса беззаботных детей. Воображенное насилие и насилие подлинное - вещи
несоизмеримые. Что-то невинное было непоправимо сломано, вспугнуто и
убито. Черное пятно в глубине его мира уже расплывалось к поверхности. Он
со стоном сполз на пол, уронил голову на кровать.
Он тупо уставился на свою руку. Пальцы болели, на суставах запеклось
немного крови. Халат был усыпан блестками цветного стекла. Стряхивая их,
он задел что-то под кроватью. Заглянул туда - оказалось, что это солдатики
Стива. Он подтянул ящик поближе. Потом открыл его, стал смотреть невидящим
взглядом на мешанину из бесчисленных красно-синих оловянных фигурок. С
усилием сосредоточившись, достал одну и поставил на пол. Рядом другую,
третью. Шеренга все удлинялась, и тут наконец хлынули безудержные слезы.
30
- Ты будь поласковее с Пенни, когда он вернется, - сказала Энн.
Пенн уже несколько дней как гостил у Хамфри в Лондоне.
- Он не вернется, - сказала Миранда. Незанавешенное окно было
распахнуто в теплый летний вечер. Последние два дня Миранде нездоровилось,
и она не выходила из своей комнаты. Врач ничего не нашел, но Энн была
уверена, что теперь-то девочка заболевает наконец краснухой.
- Это почему? - спросила Энн.
- Не вернется. Он пробудет в Лондоне до последней минуты, а потом
попросит тебя прислать его вещи.
- Но он определенно сказал, что вернется. Должен же он с нами
проститься как следует.
Миранда пожала плечами.
- Он плохо воспитан. Чего же и ждать, раз у него такой отец!
- Миранда!
Энн строго посмотрела на дочь через стол, на котором теснились куклы,
комиксы, приключения Тентена, дамские журналы, конфеты, банка с
апельсиновым соком и остатки вишневого пирога. Потом снова принялась
мерить шагами комнату. Ей было очень жаль, что Пенн уехал. Только с его
отъездом она поняла, до какой степени он, если можно так выразиться,
снимал с нее тягостную заботу о Миранде. Поймав себя на этой мысли, она
испугалась, устыдилась. Но едва она осталась в доме вдвоем с Мирандой, как
между ними возникла напряженность, обостренное сознание присутствия друг
друга, неприязненное взаимное притяжение. Они все время друг за другом
следили, высматривали друг друга, и все, что бы ни делала одна из них, в
присутствии другой казалось бессмысленным. Болезнь Миранды только отчасти
разрядила атмосферу.
По поводу Феликса Энн все еще ничего не решила. Так по крайней мере она
себе внушала, хотя относительное спокойствие, с каким она переносила
отсрочку, предписанную ею им обоим, и наводило на мысль, что она,
очевидно, уже решила вопрос в его пользу, что, сама того не заметив, она
уже перешла черту. И однако же ничего решающего она по-прежнему не делала
и не говорила. Огромная сияющая пустота, которая так властно поглотила ее
в конце разговора с Дугласом Своном, теперь сжалась, померкла, заполнилась
повседневными заботами. Безумное чувство к Рэндлу немного отпустило. Но
она не чувствовала себя свободной, способной принимать решения. В конечном
счете она была все та же робкая, старательная, вечно озабоченная Энн.
Новой личности она не обрела.
Энн никогда не руководствовалась правилом поступать как хочется. Другое
правило - поступать как должно - было крепко внушено ей с детства и с тех
пор настолько укрепилось, что почти уже не оставляло ей возможности хотя
бы под влиянием минуты чисто эгоистически проявить свою волю. Сейчас она
чувствовала, как ей недостает этого несложного, но могущественного умения.
Раздирающие ее желания были до безобразия абстрактны, и она завидовала
тем, для кого пожелать и схватить - одно и то же. Кроме того, она,
особенно когда думала о крушении своего брака с Рэндлом и о том ущербе,
который чем-то, безусловно, нанесла Рэндлу, была склонна видеть в
отсутствии у себя прямых, практических желаний что-то пагубное, мертвящее.
В ее открытой, бесформенной жизни трагически недоставало энергии,
недоставало хоть какой-нибудь твердой поверхности, могущей послужить ей
опорой. И, обвиняя себя, готовая признать все хорошее в себе дурным, она
снова и снова, как эхо, откликалась на жестокие слова Рэндла. Она не
обрела новой личности. Но старая, несомненно, дала трещину.
С Мирандой у нее тоже ничего не получалось, и порой ей думалось, что
Миранда сторонится ее по той же причине, что и Рэндл. Им обоим требовалось
бодрящее соседство чьей-то отчетливо выраженной воли, и в том, что у Энн в
этом смысле не было своего лица, они не могли не усмотреть чего-то
мелкого, малодушного, даже неискреннего. Раньше у Энн иногда мелькала
мысль, глубоко ей противная, что она совершенно неумышленно и
бессознательно будит в них обоих чувство вины. Теперь же ей казалось более
вероятным, что они реагируют на нее как бы в эстетическом плане. В ее
образе жизни им видится что-то нескладное, что-то гнетущее. И теперь она
сама чувствовала себя виноватой.
В ней назрела отчаянная потребность поговорить с Мирандой о Феликсе. Не
то чтобы она ожидала услышать от Миранды что-нибудь существенное, и споров
никаких она не ждала. Она обрисует дочери положение лишь в общих чертах.
Но ей важно знать, что этот разговор состоялся, что она хотя бы произнесла
имя Феликса, а решиться на это, как Энн с удивлением убедилась, было очень
трудно. Неожиданный скачок в ее отношениях с Феликсом любому наблюдателю
мог показаться странным, даже неприличным. А Миранда, которая обожает
отца, как она примет эти намеки? Говорить было страшно, и это порождало
все усиливающуюся нервную тревогу. На разговор с дочерью о Феликсе словно
был наложен запрет; но Энн знала, что, пока она не нарушит его, она не
сможет дальше думать о том, как ей быть. Минутами казалось, что стоит
поговорить об этом с Мирандой, пусть в самых туманных выражениях, - и
станет ясно, что она и в самом деле перешла черту, и тогда она видела
Миранду в благостном свете, видела в ней союзницу, которая поможет ей
возвыситься в собственном мнении.
Тем временем нужно было обманывать Феликса - да, иначе не скажешь. Энн
жаждала его общества, но боялась слишком часто с ним видеться, чтобы не
выдать своей жажды: если он заподозрит, что с ней творится, их подхватит и
понесет, как щепки. Она не хотела окончательно его поработить, пока сама
еще не уверена, что оставит его себе, и не хотела сойти с ума от горя,
если придется его потерять. Она хотела действовать с открытыми глазами, но
этого-то она и не могла, пока рядом неотступно была Миранда, зоркая,
любопытная, хмурая и пока еще официально неосведомленная. Мысли ее
оставались разрозненными, отказывались кристаллизоваться в программу
действий. В одном браке она потерпела фиаско, так нужно ли торопиться со
вторым? А вдруг она не годится в жены военному человеку? А вдруг Рэндл
когда-нибудь вернется? Ее терзали сомнения по поводу святости брака, по
поводу Миранды, по поводу Мари-Лоры. Она сомневалась во всем, кроме того,
что они с Феликсом любят друг друга. Если б только она могла - совсем
просто - увидеть в этом решение всех вопросов! Она стремилась к такой
простоте как к недостижимой ступени аскетизма.
- Что ты все ходишь, - сказала Миранда. - Я уже смотреть устала. Постой
на месте или сядь. Либо уж уйди совсем.
- Прости, маленькая, - сказала Энн и остановилась возле стола. Миранде,
наверно, кажется, что она ведет себя странно. Да так оно и есть. Но за
спиной у нее ждал с разинутой пастью большой темный дом, и не хватало духу
выйти из комнаты дочери. Надо поговорить с ней теперь же.
- Из-за чего ты нервничаешь? - спросила Миранда. - Ты и меня заразила.
Они смотрели друг на друга в тишине пустого дома, словно прислушиваясь
к далеким шагам. Если слушал и кто-то еще, так это могли быть только
недруги. Энн пробрала дрожь. Большая белая мохнатая бабочка влетела в окно
и заметалась вокруг лампы. Внизу под ними была пустая комната Рэндла.
- Проста, пожалуйста.
- Что ты все - прости да прости? Ты мне скажи, что случилось?
- Ничего не случилось. - Энн опять заходила из угла в угол. Комната
казалась ей обшарпанной, пыльной, неопрятной, точно их с Мирандой сунули в
мешок со старьем. Убирать здесь полагалось Нэнси Боушот. Энн взяла с
каминной полки увядшие розы и бросила их в корзину.
- Миранда, - сказала она, - ты бы ничего не имела против, если бы я
опять вышла замуж?
В наступившей тишине было слышно, как трепыхается бабочка, залетевшая
под абажур. Энн знала, что не нашла нужных слов. А что еще она могла
сказать? Она оглянулась на дочь.
Лицо Миранды было как деревянная маска. Она взбила подушки и
подтянулась повыше.
- Но пока ведь об этом нет речи?
- Ну, как сказать, - ответила Энн и добавила: - Это все еще очень
предположительно, не так чтобы сию минуту. - Голос ее звучал виновато. В
камине поблескивал неправильной формы шарик из цветного стекла. Энн
подобрала его.
Молчание длилось так долго, что она опять оглянулась, и тогда Миранда
сказала:
- Но ты и так замужем. За папой.
- Да. Но это, наверно, скоро кончится.
- А я думала, брак бывает навсегда, - сказала Миранда, не сводя с
матери неприязненного взгляда.
Энн почувствовала, как в ней шевельнулось долгожданное эгоистическое
упрямство. Она обрадовалась ему, как мать радуется первому движению своего
будущего ребенка. Она сказала:
- Отец твой так не считает, - и, тут же пожалев о своих словах,
добавила: - Ты ведь знаешь, он просит развода. Он хочет жениться на другой
женщине.
Миранда, подумав, возразила:
- Это он сейчас так говорит.
- Ты думаешь, он... расхочет?
- Может и расхотеть, разве нет?
Энн подкинула на ладони цветную стекляшку. Комната сжимала ее со всех
сторон мягко, как вата. Хотелось передернуть плечами, чтобы стряхнуть ее.
Она сказала:
- Ты ведь виделась с папой, когда он сюда приезжал... незадолго до
того, как... написать мне письмо.
- Да.
- Он тогда говорил что-нибудь такое, что... ну, о том, что уезжает
навсегда? Наверно, он тебе это сказал. - Энн запыхалась. Она чувствовала,
что задает не те вопросы. Чувствовала, что Миранда держит ее под контролем
своей воли. Она ходила взад-вперед, точно зверь на короткой привязи,
чувствуя, как дергает веревка.
- Я точно не помню, что он говорил, - сказала Миранда, - но, по-моему,
он думал, что ему, может быть, захочется вернуться. Уверенности у него,
по-моему, не было. Ты ведь знаешь, что такое папа.
- Нет, ты вспомни! - сказала Энн. - Что он в точности сказал?
Постарайся вспомнить.
- Как я могу вспомнить? Мне было так тяжело. Мне и сейчас так тяжело. -
В голосе ее дрожали слезы.
- Ну, прости меня, маленькая, - сказала Энн. Она взглянула на
скривившееся неласковое личико и захлебнулась от жалости и чувства вины.
Слишком легко она отнеслась к тому, как будет страдать Миранда.
Затихшая было бабочка упала из-под абажура с обожженными крыльями и
затрепыхалась на полу.
Миранда посмотрела на нее, перегнувшись через край кровати.
- Ты ее лучше убей. Летать она больше не будет. То, что не может
летать, лучше убить. Лучше быть мертвым, чем ползать. Она сожгла себе
крылья.
Энн придавила бабочку ногой - какая толстая - и опять устремила все
внимание на Миранду. Та как будто оживилась немного и была сейчас
удивительно похожа на отца.
Энн тоже заговорила спокойнее:
- Но тебе показалось, что он хотя бы допускал возможность, что
когда-нибудь вернется?
- Да, конечно, - сказала Миранда. - Он говорил что-то в этом роде. -
Она стала с беззаботным видом оправлять постель, смахнула на пол двух
кукол.
Энн подошла к окну. Ночь душила ее. Она выглянула в темноту. Вдалеке
ухала сова, набрасывая одно за другим звуковые кольца на уснувших болотных
птиц. Безмолвный мир за окном ждал окончания их разговора. Ни одного
огонька не было видно, даже звезды словно задохнулись в темном бархатном
небе. Энн смотрела в душную черную пустоту, и сердце ее было как птица,
готовая вырваться из ее груди и лететь над тихим болотом к мысу Данджнесс,
к морю.
Веревка дернула. Она обернулась к тесной комнатке, к настороженной
Миранде. Сказала:
- А если он не вернется и мы разведемся? Что ж, тогда я могла бы
подумать о новом замужестве. Я решила, что должна тебе это сказать, хотя
все это еще так смутно и маловероятно. - Слова были сбивчивые, неискусные.
- Выражайся яснее, - сказала Миранда. - Ты уже сейчас думаешь о том,
чтобы выйти замуж за кого-то определенного?
- Да.
- Кто он?
- Феликс Мичем.
- Понятно. - Она как будто не удивилась. - Что это тебе вдруг
понадобился Феликс?
- Не вдруг. Мы с Феликсом много лет были друзьями.
- А папа это знал?
- Знать тут было нечего! - сказала Энн, проклиная себя за то, как
бездарно провела эту сцену.
Миранда молчала, поджав губы, подбрасывая куклу на коленях.
Верит она мне? - думала Энн. Этого я не могу спросить. На нее
навалилась новая боль - Миранда, чего доброго, вообразит бог знает что.
Помолчав, Миранда сказала:
- Конечно, поступай как знаешь. Ведь это касается тебя.
- Я просто хотела с тобой поговорить. Я не хочу ни удивлять тебя, ни
расстраивать. - Прозвучало это холодно, неубедительно. - Феликса ты
знаешь, он тебе по душе, это все к лучшему. Ну а планы у меня, конечно,
самые туманные.
- Знаю я его не особенно хорошо, - сказала Миранда. - Я с ним почти и
не разговаривала. И насчет того, что он мне по душе, - это еще вопрос!
- Да брось, пожалуйста!
- Папе он тоже не по душе. Может, он догадывался?
- Говорю тебе, не о чем тут было догадываться!
Миранда вздернула брови, глядя на куклу.
Энн почувствовала, что задохнется, если не выйдет из этой комнаты.
Опять заухала сова, распахнутое окно таило угрозу, словно в него вот-вот
мог влететь Рэндл - как летучая мышь, неспешно хлопая шершавыми крыльями.
Будто уловив ее мысль, Миранда сказала:
- Папа ведь может вернуться в любую минуту. Вот сейчас мы в любую
минуту можем услышать машину...
Обе замерли и прислушались, глядя друг другу в глаза. Тишина казалась
чреватой звуками, и те, другие, кто тоже слушал, словно затаили дыхание.
Энн стало страшно. Она пошла к двери.
- Ну ладно, посмотрим. Больше об этом говорить не будем. Я и так
наговорила лишнего. Посмотрим, чего хочет папа. Это были просто туманные
предположения.
Уже взявшись за ручку двери, она заметила на одной из белых полок
что-то необычное. К полке была пригвождена одна из кукол Миранды,
пронзенная насквозь немецким кинжалом. Энн поглядела на это зловещее
знамение. - Несчастная, за что ты ее так?
- Я ее казнила. Это ассирийская казнь. - Миранда сбросила одеяло и
выбралась из постели.
- Довольно-таки варварская казнь. Смотри не озябни, маленькая. Ну,
спокойной ночи. Не ломай себе голову над тем, что я говорила.
- Подожди минутку, - сказала Миранда. Похожая в пижаме на мальчика,
задрав голову, она смотрела через стол на мать. Они были почти одного
роста.
- Что бы папа ни сделал, это ничего не меняет.
- То есть как?
- В церкви-то развестись нельзя.
- На этот счет существуют разные мнения. - Энн ощущала не только страх,
но и гнев и радостные толчки пробудившейся воли.
- Так что ты все равно будешь его женой, а он все равно будет твоим
мужем. А вдруг он захочет вернуться позднее? Если ты сбежишь к кому-нибудь
другому, он этого не сможет. Вдруг он вернется, будет звать тебя, искать,
а тебя нет. Лучше ты его жди, тогда все будет хорошо. Ему всегда будет
куда вернуться. Здесь всегда будет его дом, и, если ему будет плохо, он
вернется сюда. - Она говорила со страстью, лицо покрылось легким пятнистым
румянцем.
Энн заколебалась. Сказала, поворачивая ручку двери:
- Ну, там увидим. - Ей хотелось бежать.
- Нет, не увидим! - Голос Миранды звенел. - Папе обязательно будет
плохо, он обязательно захочет вернуться, я знаю, мы должны его ждать. -
Глаза ее наполнились слезами.
Из сваленных в кучу вещей на столе она вытащила что-то и прижала к
лицу. Затряслась от судорожных рыданий. - Я люблю папу. Никто не должен
занять его место. Я не хочу быть падчерицей.
Энн шагнула к ней и тут увидела, что она держит в руке. Это был белый
кролик Джойи, старая игрушка Рэндла. Значит, Рэндл не увез своих зверей.
Просто Миранда забрала их к себе в комнату. Рэндл не увез их. Энн обняла
Миранду вместе с Джойи, и, когда у нее самой потекли слезы и желто-красная
головка прильнула к ее плечу, она с отчаянием почувствовала, как ее сразу
размягчила, размагнитила, лишила сил прежняя любовь к Рэндлу.
31
Феликс затормозил, и темно-синий "мерседес" со скрежетом замер на
месте. Передние колеса, кажется, врезались в какую-то клумбу. Он не стал
проверять, выскочил из машины и посмотрел вверх, на темный фасад дома.
Окно у Энн не светилось, света не было ни в одном окне. Время, правда, уже
за полночь, и Энн, чью невразумительную телеграмму он получил в Лондоне
всего два часа назад, несомненно, ждет его только утром. Как же быть? Он
взошел на застекленное крыльцо, попробовал парадную дверь, она оказалась
незапертой.
В темном холле он нашарил выключатель и постоял, озираясь. Тускло
освещенный обшарпанный холл, полный притаившейся мебели, выглядел зловеще
- через такое помещение мог неслышно пробираться ночной гость с ордером на
арест в кармане. Феликс ощутил безотчетный страх - это он испугался себя,
испугался, что своим внезапным бесшумным появлением может испугать других.
А может быть, он и сам жертва? Он не понял телеграммы Энн.
На цыпочках он прошел в гостиную, зажег свет. Комната казалась
заброшенной, словно в нее с месяц никто не входил. Пахло сыростью. Он
включил электрический камин. Посыпались искры, что-то, видимо, было
неисправно. Запахло горелым. Он снял пальто. Разумеется, он не станет
будить Энн. Устроится где-нибудь здесь и подождет до утра. Он скептически
посмотрел на диван - длинный, но по его росту недостаточно. Он подумал:
черт бы побрал эти условности, почему я должен лечь и спать, когда я хочу
одного - обнять Энн? Он знал, что не уснет, будет лежать и мучиться.
Сердце бешено колотилось, оттого что Энн, его судьба, так близко. Он
стоял, свесив руки, рослый, уравновешенный мужчина, и, недоумевая, ждал.
Послышался легкий шорох, вошла Энн, и оба, увидев друг друга, тихо
вскрикнули. На ней был длинный темно-зеленый халат. Она подняла руку в
знак приветствия и пробежала к окнам - задергивать занавески. Когда она
дошла до третьего окна, он двинулся к ней, готовясь ее обнять, но она
жестом остановила его, и они, как околдованные, замерли в нескольких шагах
друг от друга.
- Я вас сегодня не ждала. Глупо было телеграфировать в такой час. Я
думала, телеграмму доставят только утром.
- Энн, Энн, - сказал Феликс. - Вы мне нужны сейчас. Простите меня. Вы
мне нужны сейчас. Энн, что вы решили? - Позднее время, полутемная комната
и Энн так близко, бледная и тоненькая в длинном халате, - у него голова
кружилась от бешеного желания.
- Ах, нет, - сказала она. - Ничего не выйдет. Я это и хотела вам
сказать.
В глубине души он так и думал. Предчувствие явилось ему в дороге, как
туман, налипающий на ветровое стекло. Но он сказал:
- Нет, Энн, этого я не могу принять. Вы сами не знаете, что говорите.
Ведь вы меня любите. Наберитесь мужества, признайте это, я вас умоляю. -
Он говорил тихо, отрывисто.
- Ничего не выйдет, - повторила она, отвернувшись и приглаживая волосы.
- Это что же... Миранда?
- Нет, нет, это Рэндл.
- Горящий светильник, вся эта чепуха?
- В общем, да.
- Идиотство какое. - У Феликса руки чесались как следует ее встряхнуть.
- Рэндл не вернется. С этим покончено. Навсегда. А если он когда-нибудь
узнает, что вы тут сидите и ждете его, он решит, что вы это делаете ему
назло. Скорее всего, так оно и есть. Отпустите его, Энн. Дайте вы бедняге
свободу.
Она заскользила прочь от него через мертвую комнату и остановилась у
камина спиной к нему. Он успел увидеть в зеркале ее страда...
