Айрис Мэрдок. Дикая роза
страница №6
...лову и высвободила волосы. Подплатьем оказалась очень короткая нижняя юбка. Отложив платье в сторону,
она опять стала скручивать волосы, и рука ее слегка дрожала.
- Боже мой, Линдзи, - сказал Рэндл. Сейчас она такая трогательная и
жалкая, но почему же ему страшно? Она похожа на несчастную осужденную
девку, которую в одной рубашке ведут на казнь. А у него подгибаются
колени.
- Ну же, - сказала она еле слышно, - ну же, Рэндл. - И, нагнувшись,
стала снимать чулки.
Рэндл взялся за галстук. Узел, вместо того чтобы развязываться,
затягивался туже.
Линдзи сняла с себя все, кроме юбки, подошла к нему и стала помогать
ему с галстуком, приговаривая:
- Сейчас, сейчас.
Он чувствовал тепло ее рук. Он сдернул галстук, снял пиджак и жилет и
повесил на стул. Сбросил ботинки. Потом, задыхаясь, опять прислонился к
двери. Он уже почти не узнавал Линдзи.
Она смотрела на него насмешливо и нежно.
- А сейчас не хочешь домой?
- Боже мой, Линдзи, - повторил он и, упав на колени, обхватил ее ноги.
Ноги были неимоверно теплые и мягкие. Она начала снимать юбку, и он
прильнул головой к ее бедру. Он чувствовал, как она дрожит. Он глубоко
вздохнул раз за разом.
- Сейчас, сейчас, - сказала Линдзи. Опустившись рядом с ним на колени,
она расстегивала его рубашку. Он коснулся ее груди. Он узнал ее грудь.
Потом рука его дернулась кверху - это Линдзи через голову стягивала с него
рубашку. А потом она потянулась к его поясу.
- Не надо, я сам. - Он сел на пол и разделся до конца.
Линдзи лежала на кровати поверх одеяла. Рэндл, стоя на коленях, смотрел
на нее. Потом взглянул на ее лицо. Глаза их словно стали огромными и
светились, так что они как будто были вдвоем в большой пещере. Медленно
подтянувшись, он сел на край кровати. Потом отвернулся от Линдзи и закрыл
лицо руками.
- Ну что ты, милый, что ты? - шепнула Линдзи, гладя его по спине.
- Ничего не выйдет, - сказал Рэндл. - Черт, я этого и боялся.
- Неважно. Обними меня.
Он лег рядом, зарылся в нее лицом. Крепко обхватил ее обеими руками.
Через минуту она сказала:
- Отдохни. Это неважно.
- Нет, важно. Зря я столько говорил про Эмму. Я отравился.
- Эмма теперь ни при чем. Она больше не имеет значения.
- А-а, да, больше не имеет. Знаешь, Линдзи, Эмма мне, в сущности,
пожалуй, не нравится.
- И мне тоже. Пожалуй, она мне даже неприятна.
- И мне.
- Пожалуй, она мне даже противна.
- И мне. Ох, Линдзи...
Еще через несколько минут он сказал:
- Ты знаешь, кажется, все будет хорошо.
16
- Еще чашечку кофе? И печенья? - сказала Энн.
- Благодарю, милая, - сказала Эмма.
Близилось время второго завтрака, а она все жевала. Она ела не
переставая чуть ли не с самого приезда, точно перед тем ее морили голодом.
Или, подумалось Энн, точно хотела съесть все, что вокруг себя видела.
Энн удивилась, была даже шокирована, когда Хью объявил, что собирается
привезти в Грэйхеллок Эмму Сэндс. Очень уж мало времени прошло после
смерти Фанни. Однако мысль, что этот визит неприличен, скоро сменилась
другой - что это страшная морока. Нэнси Боушот болела или притворялась
больной, Миранда всю неделю проводила дома, потому что в школе был
карантин по краснухе. Энн и так еле справлялась с хозяйством, где уж тут
принимать гостей! В комнатах было пыльно, неубрано. Она несколько дней
вставала на полчаса раньше, чтобы навести хотя бы видимость порядка. От
предложения Клер Свон помочь ей с цветами она отказалась, а потом
пожалела, что отказалась. К приезду гостей она успела дойти до крайней
степени усталости и раздражения.
И Эмма сразу повела себя странно и нельзя сказать чтобы успокаивающе.
Вместо того чтобы погулять по саду с Хью, предоставив Энн готовить
завтрак, она привязалась к Энн. Устроилась у окна в гостиной, курила
бесконечные сигареты, одновременно поедая печенье, и брала интервью у всех
имеющихся в наличии обитателей Грэйхеллока, вплоть до Боушота. Особенно
много времени и внимания она уделила детям. Пока длились сами интервью,
Энн убегала в кухню, чтобы успеть хоть что-то сделать, но каждый
проинтервьюированный снова вызывал ее оттуда. Словно в дом нагрянул
правительственный инспектор.
Единственным, кого она не допускала пред свои очи, был Хью. Этот
несчастный, будучи изгнан из дому, прохаживался по краю залитой солнцем
лужайки, грыз ногти и бросал тоскливые взгляды на окна, в то время как
остальные домочадцы, как персонажи в пьесе, входили и выходили, спеша
выполнить желания Эммы. Вот и сейчас Миранда, вооружившись садовыми
ножницами, вприпрыжку неслась через лужайку - ее отправили нарезать букет
французских роз для высокой гостьи. Пенн бежал за ней следом, как скворец
за трясогузкой.
Энн, в дыму от дешевых сигарет, ходила взад-вперед по гостиной. Эмма
странно действовала на нее: вселяла какое-то нетягостное беспокойство. Она
и раньше не испытывала неприязни к бывшей любовнице своего свекра, только
некоторое любопытство, и думала, что для нее этот день обернется нудной и
ничем не примечательной суетой где-то на заднем плане. С удивлением она
обнаружила, что ей, напротив, уготовано место на авансцене. С еще большим
удивлением она почувствовала, что атмосфера отзвучавшей драмы, окружавшая
Эмму, бодрит ее, более того - радует. Словно Эмма прибавила ей сил,
уделила ей от своей более яркой личности света и красок.
Первое впечатление от известной писательницы разочаровало Энн. Она
смутно ждала чего-то более эффектного, а эта ссутулившаяся пожилая женщина
с медленными движениями и повадкой инвалида, выглядевшая старше, чем она,
судя по всему, могла быть, сначала показалась ей чуть ли не жалкой. Но
лицо у нее было умное. И почему-то лицо это внушало тревогу. От тревоги
Энн так и не отделалась, но, проведя в обществе Эммы совсем немного
времени, она оживилась в ответ на дружелюбное, понимающее любопытство
своей гостьи и заговорила так, как не говорила уже много лет. Появилось
ощущение расслабленности, как в теплой соленой ванне. Появилось приятное
чувство, будто ее, смешно сказать, обольщают.
А между тем разговор шел несвязный, пустяковый, о том о сем. Эмма
расспрашивала ее о детях, о питомнике, о ее знакомых в деревне, о
телевизоре Боушотов и о рецепте айвового джема, который Энн обещала
достать для нее у Клер Свон. Единственной темой, которой они не касались,
был Рэндл.
После памятного визита Милдред Финч Энн пребывала в довольно-таки
несчастном состоянии. Милдред заставила ее пережить две встряски - одну в
связи с Рэндлом, другую в связи с Феликсом, и две эти неотступные заботы
нелепо перепутались в ее сознании. Энн вполне искренне сказала тогда, что
не хочет знать, чем занят Рэндл в Лондоне. Она вовсе не жаждала, чтобы
воображение рисовало ей картины его неверности. Милдред это, конечно,
показалось бы невероятным, но она и раньше никогда не любопытствовала
насчет того, как Рэндл проводит время, когда отлучается из дому. И
правильно делала - это она поняла после того, как Милдред неожиданно
прояснила обстановку, назвав определенное имя. Теперь, когда она знала
соперницу по имени, вся ситуация казалась иной, временами невыносимой, и
вокруг предмета, обретшего имя, мерцало, отбрасывая на него неясные, но
зловещие отблески, пламя гнева и ревности, которых раньше не было. Энн
страдала. Она не спрашивала себя, любит ли она еще Рэндла. Может быть,
после стольких лет вообще не было смысла говорить о любви, кроме как о
слепом, но прочном убеждении, что они нерушимо принадлежат друг другу. То,
что так крепко срослось, она в мыслях еще не начала разрывать на части.
А между тем был еще Феликс. Насколько несомненно Феликс теперь "был" -
в этом она тоже имела случай убедиться после визита Милдред. Энн, хоть и
корила себя за это, упорно отказывалась признать, что в последнее время
красивый брат Милдред все больше занимает ее мысли. Уже несколько лет для
нее не было тайной, что Феликс к ней неравнодушен. Его до крайности
сдержанное ухаживание - настолько сдержанное, что никто, кроме нее,
конечно же, не мог его заметить, - она принимала с теплой, чуть
насмешливой благодарностью как невинную сентиментальную блажь закоренелого
холостяка. Ведь и она, и Феликс были до ужаса старые. Но ей это было
приятно; и в последний год, когда Феликс, оставаясь с ней вдвоем, бывал
чуточку откровеннее, словно уже не сомневаясь, что _что-то_, пусть
туманное и никогда не упоминаемое, между ними есть, это тоже было приятно.
А потом однажды в Сетон-Блейзе они, отделившись от остальных, брели по
берегу озера, и в наступившем молчании он взял ее за руку. Она позволила
ему тогда смотреть на нее красноречивыми глазами и потом вспоминала этот
случай с некоторой тревогой, но и с некоторой радостью. Она позаботилась о
том, чтобы эта сцена не повторялась и не имела продолжения, но Феликс,
довольный и кающийся, после этого стал ей немного ближе. Она знала,
конечно, что влюбиться в Феликса было бы чистым безумием, но как только
она мысленно произносила эти слова, сердце у нее начинало трепыхаться.
Ведь и она, и Феликс были до ужаса молодые.
И все же, когда Рэндл был в доме, эти фантазии представлялись ей
достаточно эфемерными. Просто глупость, чтобы отвлечься, ничего опасного.
Рэндл был безусловной реальностью, и Энн, воспринимая мужа с той бездумной
уверенностью в его существовании, которая в конечном счете, может быть, и
есть любовь, была благодарна за то, что, как с ним ни трудно, он без
остатка заполняет всю сцену. Рэндл, который время от времени и еще слегка
виновато улетучивался в Лондон, по-прежнему властвовал и над Грэйхеллоком,
и над нею. Но Рэндл, который уехал в Лондон разгневанным, Рэндл, который
заведомо живет с другой женщиной, - это, как видно, другое дело. Энн, пока
еще смутно, чувствовала себя брошенной, а с этим пришло и чувство
образовавшейся пустоты, в которую могло устремиться что-то новое. И этого
она, теперь уже более трезво, просто боялась. Она решила до поры до
времени не видаться с Феликсом и предполагала - с облегчением и грустью, -
что и он принял аналогичное решение. Ибо она не верила, что Милдред
приглашала ее погостить с ведома и согласия Феликса.
Узнав о готовящемся приезде Эммы, Энн в первую минуту подумала о Фанни,
а во вторую - о себе. Эмма была связана с Линдзи Риммер, что делало ее
присутствие в Грэйхеллоке тем более нежелательным, и какое-то время Энн
почти считала себя оскорбленной. Но сама Эмма, с первой минуты приезда
взявшись за дело усердно, как терьер, сумела растопить чопорную
подозрительность, с которой Энн ее встретила.
Энн все ходила по комнате, что было ей несвойственно, и разговор
продолжался, несвязный, но, в общем, приятный.
- Чудесное печенье, - сказала Эмма. - Можно еще одно? У вас кошка есть?
- Была, - сказала Энн. - Был замечательный кот, большой, серый, по
имени Хэтфилд. Он был любимец Фанни. Но когда Фанни умерла, он убежал. Я
раза два видела его издали, а к дому он не подходит, совсем одичал.
- Вот как, - сказала Эмма и, помолчав, добавила: - Удивительно, как это
животные знают...
Тема эта вызвала некоторую неловкость. Чтобы рассеять ее, Энн сказала:
- В ваших книгах так часто фигурируют кошки. Вы их любите?
- Обожаю. Но у себя дома держать не могла бы. Пришлось бы все время
оставлять открытыми двери и окна, а я ведь такая malade imaginaire [мнимая
больная (франц.)].
- Я с истинным удовольствием читаю ваши книги, - сказала Энн. -
Надеюсь, следующая скоро выйдет?
- Рада, что они вас занимают, но это, разумеется, чепуха, пошлятина.
Жаль мне, что я не написала ни одной настоящей книги.
- Наверно, это еще впереди, то есть... Но то, что вы пишете, мне, право
же, нравится.
- Теперь уже не успею, - произнесла Эмма сурово.
Дверь отворилась, и вбежала Миранда в красно-белом полосатом платье,
нагруженная розами. Пенн маячил на пороге, не зная, войти ему тоже или
нет. Миранда, легко придерживая двумя руками большущий растрепанный букет,
подошла к Эмме, сделала реверанс и высыпала цветы ей на колени. И тут же,
не дожидаясь благодарности, убежала, по дороге ухватив Пенна за локоть и
увлекая его за собой.
- Забавная девочка, - сказала Эмма. - Ей даже, кажется, не чужда
ирония.
- Да, она умненькая. Пожалуй, умнее, чем бедняжка Пенни.
- Он в нее не влюблен?
- Как вы сразу заметили! Да, боюсь, что есть грех. Но она еще мала,
чтобы принимать такие вещи всерьез, она его просто дразнит.
- Едва ли она так уж мала. Я бы сказала, что эта девица на все
способна. Хотя юный Пенн, думается, герой не ее романа.
Она стала разглядывать розы, одну за другой. Шипы цеплялись за ее
платье.
- Ну-ка, расскажите, как они называются.
Энн перечислила: Агата Инкарната, Дюк де Гиш, Фламандская Триколор,
Санси де Парабер, Лориоль де Берни, Бель де Креси, Вьерж де Клери, Роза
Мунди.
- Какие полоски, прелесть! Точь-в-точь как у Миранды на платье. И какие
названия! Надо, надо мне написать роман с убийством в розарии. Вот видите,
какой ужас. Стоит мне увидеть что-нибудь красивое, я только о том и могу
подумать, чтобы использовать это как повод для насильственной смерти!
Зазвонил телефон.
- Старые сорта красивее, - сказала Энн. - Но питомник, конечно,
держится главным образом на чайно-гибридных. Простите, я только подойду к
телефону.
Она прошла в столовую и сняла трубку.
- Алло. Недерден 28.
Секунды через две женский голос сказал деловито и четко:
- Будьте добры, нельзя ли попросить на минутку мисс Эмму Сэндс, если
она у вас?
Энн встревожилась и тут же, сама не зная почему, рассердилась. Она
быстро ответила:
- Да, сейчас попрошу, - и положила трубку на буфет, чувствуя, что
краснеет от гнева и страха. Наверно, это Линдзи Риммер. И опять, как в ту
минуту, когда она узнала о приезде Эммы, ее охватило ощущение, что против
нее строят козни. В следующую секунду она подумала: а Рэндл сейчас с ней?
И чуть не заплакала.
Она вернулась в гостиную, где Эмма все еще разглядывала розы.
- Вас просят к телефону.
Эмма как будто удивилась и стала подниматься. Энн помогла ей,
поддержала ее под локоть. Розы цеплялись за ее платье, Энн стала снимать
их и укололась. Эмма медленно двинулась следом за ней в столовую.
- Вот телефон. - Энн вышла и закрыла дверь. Она хотела вернуться в
гостиную, но словно приросла к полу. Сквозь дверь было слышно все, что
говорит Эмма.
- Так я и думала. Больше мне сюда звонить некому. Ну, как у тебя дела?
Пауза.
- Так. И из-за этого нужно было мне звонить?
Пауза.
- Отлично, спасибо. Хью замечательно водит машину.
Пауза.
- Более или менее. Не уверена.
Пауза.
- Понятно. Думаю, часов в восемь. Сандвичи и молоко ты мне приготовишь?
Пауза.
- Благословляю, дитя мое. До свидания.
Энн стояла, слушала и смотрела как завороженная на капельку крови,
выступившую на пальце. Услышав, что Эмма кладет трубку, она поспешно
отступила к дверям гостиной и оттуда пошла обратно навстречу своей гостье.
Они вместе вернулись в гостиную.
Эмма опять уселась в кресло. Энн сгребла упавшие розы и бросила на
стол. Несколько лепестков слетело на пол. Она со стуком составила чашки на
поднос. Молчание длилось, что-то новое теперь витало между ними, и Энн
думала: если она упомянет о Рэндле, я разревусь. Возможность такого
унижения разозлила ее до того, что слезы подступили совсем близко. Она
сказала:
- Пойду готовить завтрак. А вас я возвращаю Хью.
- Хью подождет. Никуда он не денется. И завтрак может подождать. Не
уходите. - Она взглянула на Энн вопросительно, умоляюще. Она словно
пыталась облечь в слова какую-то важную просьбу.
- Чего вы хотите? - спросила Энн. Она стояла перед Эммой, уперев одну
руку в бедро, и смотрела на нее неприязненно и властно.
Вопрос ее хоть кого мог смутить своей неопределенностью.
- Чего я хочу? - повторила Эмма. - Да многого. Например, понять вас. И
вы должны меня простить - вы уже совсем было меня простили - за то, что я
приехала. Когда-то я в самом деле очень, очень любила вашего чудака
свекра.
Энн недоумевала, что можно на это ответить, но тут внимание ее
отвлеклось. Случайно повернув голову к окну, она увидела, что в ворота
только что въехал темно-синий "мерседес".
Все испарилось, кроме ощущения, что Феликс близко. Никто, кроме него,
не водит эту машину. Теперь ее щеки залил совсем другой румянец. Она
подошла к окну.
Машина остановилась, чуть не доезжая дома, Пенн и Миранда уже бежали к
ней взапуски, Хью тоже поспешал через лужайку встречать новых гостей.
Появилась Милдред Финч, за ней Хамфри и Феликс. Когда Энн увидела рядом с
машиной высокую фигуру Феликса, сердце ее перевернулось и упало, как
подстреленная птица. Ее злосчастное "да" сделало свое дело.
- Что там такое? - спросила Эмма.
- Это Милдред Финч, - сказала Энн. - Приехала к нам со своим братом.
- Феликс Мичем! - сказала Эмма. - Да я в него тоже была когда-то
влюблена.
- Вы? В Феликса? - Энн повернулась к ней, пораженная. - Вы тоже? - Она
слишком поздно поняла свою ошибку и смысл, содержавший в ее словах.
Эмма рассмеялась.
- Да, дня четыре, не больше. Вы знаете, это возможно - быть влюбленной
четыре дня. Давно это было, я как-то гостила у них, он тогда был
мальчиком, чуть постарше Пенни. Мне в ту пору было очень тяжело из-за
одного... в общем, из-за Хью. И Феликс меня утешал. Понимаете, сам того не
ведая. Он просто был, и это меня утешало. Он был прелестный мальчик.
Она встала и тоже подошла к окну. Все они еще стояли у машины. Милдред
разговаривала с Хью, Хамфри разговаривал с Пенном, Миранда, повиснув на
руке Феликса, тянула его куда-то. Он смеялся.
- Вы любили Феликса, - сказала Энн. Она смотрела, как он за окном
смеется с Мирандой. Потом он вопросительно оглянулся на дом. Слезы
навернулись у нее на глаза и потекли по щекам. С заглушенным возгласом она
отвернулась от окна и зарылась лицом в платок.
- А-а, - сказала Эмма. - Tiens! [Вы только подумайте! (франц.)] -
Подойдя к Энн, она обняла ее за плечи. - Полно, полно, дитя мое. Бегите
готовьте завтрак. Вы были очень терпеливы с назойливой старой гадиной. А я
пойду поздороваюсь с моей давнишней подругой Милдред Финч. Да, пойду-ка я
к ним. То-то она мне обрадуется!
17
- Но что ей там понадобилось? - в десятый раз спросила Милдред.
- Очевидно, предприняла своего рода сентиментальное путешествие, -
ответил Феликс. - Сыру хочешь?
Они сидели за столом в квартире Феликса на Эбери-стрит. Феликс сам
приготовил завтрак. Он гордился своими нехитрыми кулинарными талантами.
Были поданы паштет из печенки, омлет по-испански с отличным салатом и вот
только что - несколько сортов сыра на выбор, сельдерей и печенье-смесь в
большой круглой жестянке. Бутылку вина "Линч-Гиббон" 1955 года они уже
почти допили.
- Какое там сентиментальное путешествие! - фыркнула Милдред. - Камамбер
выдержанный? Нет, лучше я возьму корнуэльского сливочного.
Милдред положила себе сыру и некоторое время выбирала печенье. Феликс
угрюмо молчал, и она продолжала:
- Похоже, что она опять запустила когти в бедного старого Хью.
- Зачем преувеличивать, Милдред? Ты сама такая интриганка, что всем
приписываешь какие-то козни.
- Кому-то надо же интриговать, или, если тебе так больше нравится,
строить планы. Сам ты палец о палец для себя не ударишь, мой милый, вот я
и стараюсь тебе помочь. А в благодарность меня же ругают интриганкой.
- Да не ругаю я тебя вовсе! - сказал Феликс раздраженно, отрезая себе
стилтонского сыра. Он и правда был очень недоволен, когда узнал, что
Милдред, не посоветовавшись с ним, побывала у Энн и пригласила ее в
Сетон-Блейз. Больше всего он боялся показаться навязчивым или
нетерпеливым. Он знал, что Энн прекрасно понимает его чувства, и
предпочитал держаться курса "поживем - увидим".
По поводу Эммы Сэндс он не был так равнодушно-спокоен, как притворялся
в разговоре с сестрой. Эмма всегда представлялась ему существом
экзотическим и немного опасным. Он помнил, что когда-то она удостоила его,
мальчишку, мимолетной благосклонности, он тогда отлично это понял, хотя и
не показал виду, и, вспоминая, как она поцеловала его на прощание, он до
сих пор испытывал то ли отвращение, то ли восторг. С тех пор он ее не
видел, но такие эпизоды не забываются. Он испугался, когда неожиданно
увидел ее в Грэйхеллоке, и готов был согласиться со смехотворным
предположением Милдред, что она замышляет недоброе. Что именно недоброе
она замышляет - этого он не мог вообразить, но смутно чуял в ней какую-то
угрозу для Энн.
К вящему его смятению, случилась ужасная вещь, о которой он ни слова не
сказал Милдред. Милдред не без труда уговорила его поехать в Грэйхеллок с
ней и с Хамфри, и теперь он проклинал себя за то, что у него не хватило
ума остаться дома. Эмма завладела им, как только они приехали, не дав ему
даже времени поздороваться с Энн, и заставила сопровождать ее к питомнику.
И тут, пока они стояли, глядя на уходящие вдаль жилистые, многоцветные
кусты чайно-гибридных, она вдруг дала ему понять, что Энн доверила ей
тайну некоего сердечного взаимопонимания между собою и им. Застигнутый
врасплох, Феликс ничего не отрицал, и его поведение, очевидно, подтвердило
то, что могло быть только догадкой Эммы - он тут же сообразил, что никогда
Энн не стала бы ей доверяться. Феликс понял, что его одурачили, и с болью
почувствовал, что что-то святое поругано, что-то неуловимое раньше времени
названо, что-то драгоценное и хрупкое стало достоянием врага: ведь, что бы
ни подумала Эмма о чувствах Энн, свои-то чувства он в эту минуту
замешательства, конечно, выдал. Да, Эмма ловко его обошла. Но сестре,
зная, что потом она не оставит его в покое, он не сказал об этом ни слова.
Феликс не скрывал от себя, что с его стороны было глупо сделать из
своей тихой любви к Энн некое пристанище, и теперь он не оценивал свои
шансы на счастье так высоко, как Милдред, вернее, он вообще не пытался их
оценить. Когда он познакомился с Энн, она уже была женой Рэндла, и первое
время он относился к ней с уважительной симпатией, в которой не было
ничего из ряда вон выходящего. Просто он видел в ней идеальный тип
англичанки и, случалось, подумывал, что вот на такой женщине хорошо бы
жениться. Шли годы, постепенно становилось очевидным, что Энн несчастлива
в браке, и Феликс, все внимательнее присматриваясь к ее семейной жизни,
начал понимать, что ему нужна не какая-то женщина типа Энн, а сама Энн.
Эти свои мысли он, разумеется, клеймил как не только глупые, но и в высшей
степени недостойные. Если у женщины неудачный муж - а Рэндла Феликс считал
законченным мерзавцем, - это еще не значит, что другие мужчины вправе ее
домогаться. Энн была связана узами брака, а Феликс всей своей честной,
взращенной на приличиях душой чтил святость этого великого общественного
института. Однако же он никак не мог заставить себя убраться с дороги.
Удерживало сознание, что Энн питает к нему пусть неопределенное, но теплое
чувство, что, может быть, в каком-то смысле он даже ей нужен. С жалостью,
с интересом, а под конец и с надеждой он наблюдал, как рушатся отношения
между мужем и женой. О будущем он не задумывался. Он ждал. И свою странную
дружбу с Энн превратил в надежное убежище, в постоянное местожительство, в
некий английский дом, где он, вечный скиталец, мог спокойно хранить все,
что было у него дорогого и ценного. Без этого ему уже трудно было бы жить.
Феликс не был столь неискушенным мужчиной, как полагала его умная
сестра, проявляя в этом случае умилявшую Феликса наивность. За прошедшие
годы у него в разных концах света было множество женщин. С грубостью
солдата, с высокомерием саиба, он придавал мало значения этим связям, хотя
по поводу прелюбодеяния как такового порой испытывал уколы совести. Феликс
всю жизнь ходил в церковь и причащался, придерживаясь той бездумной, не
трогающей душу христианской веры, в которой был воспитан и которая смутно
связывалась в его сознании со службой отечеству и королеве. Он знал, что
нехорошо спать с женщиной, на которой ты не женат, однако же почти каждому
мало-мальски серьезному искушению поддавался, особенно в жарких странах.
Но где-то в глубине души он хранил намерение в конце концов жениться на
англичанке; и из этого-то намерения постепенно возникла его безнадежная
любовь к Энн.
Впрочем, была еще Мари-Лора Обуайе: Феликс надеялся, что в вопросе о
Мари-Лоре ему удалось сбить Милдред со следа, потому что Милдред, стоило
ей забрать что-то в голову, уже не оставляла человека в покое, а Мари-Лора
и без того заботила Феликса. Он познакомился с ней в Сингапуре, где она
работала во французском консульстве, а он состоял советником по разведке
при командующем. Феликс бегло говорил по-французски и, когда не бывал в
командировках в Австралии, в Индии или в Гонконге, проводил много времени
с членами французской колонии. Мари-Лора увлеклась им с первого взгляда.
Феликс, привыкший иметь успех у женщин, сперва как-то даже не замечал ее.
Изредка он приглашал ее, как и некоторых других девушек, потанцевать у
Пренса, или поплавать в бассейне Танглин, или выпить в "Кубрике", или
пообедать у Рэффла, и они острили по-французски на всевозможные темы, в
том числе и по поводу ее увлечения, о котором она, к счастью, оказалась
способна говорить с иронией. И вообще она, несомненно, была умна и
понятлива.
Потом ему всерьез захотелось с ней сойтись. Сперва возникли затруднения
- она жила в одной квартирке с машинисткой авиалинии "Сабена", большой
домоседкой, а он - в общежитии старшего офицерского состава, которым
ведала строгая дама, заместительница начальника военного госпиталя, сама в
чине полковника. Наконец машинистка уехала в отпуск, и Феликс получил то,
чего хотел. Это его потрясло. Овладев Мари-Лорой, он сразу увидел ее в
новом свете. Ее трогательная красота и нежность в сочетании с тем, как
умно она с ним обходилась, ее тонкое понимание стратегии и тактики любви -
все поразило его и стало приковывать. А потом возникли опасения.
Этот период, в течение которого окончательно выяснилось, что Феликс
уезжает из Сингапура, сверкал в его памяти почти невыносимо яркими
красками. Что-то было в нем дурманящее, что-то не в меру пряное. Казалось,
будто в то время всегда стояли жаркие лунные ночи, светло было, как днем,
и он, слегка пьяный, в белом костюме, все бродил с Мари-Лорой по
бесконечным садам, где фонарики свисали с ветвей плюмьерий, чьи огромные,
похожие на лотос цветы лили крепкий, словно осязаемый, аромат,
привлекавший белых мохнатых бабочек величиной с воробья. Или он бесконечно
лежал с Мари-Лорой на ее постели - машинистку "Сабены" пришлось теперь
посвятить в тайну, - пока за окном лил всесокрушающий дождь, и капли пота
стекали с их ненадолго разомкнувшихся тел. Феликс вспоминал это время с
восторгом, с волнением, но и настороженно. Ни разу еще он так полно не
отдавался во власть женщины. Это не дело.
За все время он не сказал Мари-Лоре ничего такого, что позволило бы ей
считать их связь более чем мимолетным эпизодом; и только благодаря ее
умной мягкости и такту не чувствовал себя подлецом. Но он понимал, что
поведение его было достаточно красноречиво, и знал, что она надеется.
Когда пришло время отъезда, у него не хватило духу убить эти надежды. Они
расстались, как расстаются до новой встречи; и когда Феликс ругал себя за
то, что ввел ее в заблуждение, не к месту проявив доброту, он не был
уверен, что за этой заботой о ее чувствах не скрывается его собственное
глубоко запрятанное желание когда-нибудь, где-нибудь снова встретиться с
Мари-Лорой. Тут он качал головой и решал, что нужно быть тверже. Он вовсе
не намерен прочно связать себя с француженкой. В сущности, думалось ему,
он не любит Мари-Лору, не любит спокойно, глубоко, всей душой, как мог бы
любить англичанку. Какая-то грань его существа вообще не способна к
общению с Мари-Лорой. И это возвращало его к проблеме Энн, проблеме,
которая за время его отсутствия прошла еще несколько стадий и сразу
поглотила его внимание.
Уезжая из Сингапура, Феликс был почти уверен, что следующее назначение
получит в Индию. Его намечали на пост военного советника при верховном
комиссаре Соединенного Королевства в Дели, офицера связи с индийской
армией, который защищал бы интересы британских гуркхов в Индии и наблюдал
за отношениями между Индией и Непалом. Работа эта его привлекала. Как
полковник разведки, он уже побывал в штаб-квартире британских гуркхов в
Индии, в старом Барракпурском военном городке в Калькутте, и поездка эта
пленила его воображение как человека и солдата. Он думал об Индии с
удовольствием, а узнав вскоре после возвращения в Англию, что Мари-Лора
добилась перевода во французское консульство в Дели, испытал смешанные
чувства, из которых отчетливее всех была досада. Впрочем, он быстро
простил ее, но к тому времени его уже гораздо сильнее заботила Энн, и
образ Мари-Лоры начал бледнеть.
Послушный наставлениям Милдред, он попытался трезво оценить ситуацию,
от исхода которой зависела его судьба. Уйдет Рэндл или останется? Или всем
назло уйдет только отчасти, исчезнет, но не совсем? Если он уйдет открыто,
безоговорочно, бесповоротно, Феликс сможет действовать. Иначе он будет
вынужден колебаться и выжидать. Мысль о том, чтобы украсть чужую жену,
страшила Феликса. На это он не был способен. Если муж ее бросит, тогда
другое дело. А если нет?
Непрерывно подстегиваемый сестрой, бедный Феликс просто терял голову.
После последнего, самого обнадеживающего отъезда Рэндла в Лондон он
чувствовал, что не может ни видеться с Энн, ни жить, не видясь с нею. Он
решил не ехать в Индию. Он чувствовал, что должен быть на месте и
наблюдать. Его не покидало смутное, но до крайности утешительное ощущение,
что он нужен Энн, что она не хочет, чтобы в такое время он был за
тридевять земель. Может наступить минута внезапного раскола, решающая
минута, когда он должен быть здесь, во всеоружии, чтобы использовать свое
преимущество. При том, как пока обстояли дела, он не был готов к грубой
атаке на Энн, но он был готов к тому, чтобы косвенно, оставаясь
поблизости, все время напоминать о себе.
Должность в Уайтхолле нашлась для него легко, через одного
высокопоставленного знакомого. Он еще не дал окончательного согласия, но
теперь знал, что ему делать. Управление военного секретаря было для него,
конечно, своего рода тупиком, а должность, о которой шла речь, - спокойным
местечком, припасенным для людей обеспеченных и не слишком честолюбивых. С
одной стороны, это было обидно. Однако Феликс, по-прежнему влюбленный в
армию, теперь уже не был особенно влюблен в собственную карьеру. Во время
войны он командовал ротой в Италии, а до отъезда в Сингапур, на нестроевую
работу, командовал батальоном. Но он уже знал, что командовать бригадой не
будет никогда. Он слишком долго пробыл на штабной службе, да и по личным
качествам не подходил для командира бригады. Он вообще не умел ладить с
нужными людьми. Это разочарование, поначалу очень горькое, он уже успел
переварить и убедил себя, что раз истинное желание его неисполнимо, то не
так уж и важно, чем заниматься. А его крепнущее чувство к Энн, к тому же
воспринимаемое как долг, решило дело.
В это-то время, вернее, утром в тот самый день, когда Милдред у него
завтракала, он получил письмо от Мари-Лоры, сильно его встревожившее. Он
нащупывал его в кармане, допивая "Линч-Гиббон" 1955 года, и фразы из
письма звучали у него в голове, пока он разговаривал с Милдред. Мари-Лора,
оказывается, все еще была в Сингапуре. Насчет перевода в Индию у нее
возникли сомнения. Феликс, когда узнал о предпринятом ею шаге, написал ей
слегка язвительное письмо, и, хотя тут же послал вдогонку другое,
ласковое, было ясно, что она обиделась. Она писала, что не собирается его
преследовать, если она ему в тягость. Работа в Сингапуре пока еще за ней.
Между ними столько осталось недосказанного - в то время это не имело
значения. Он вел себя как истый англичанин, и это было прекрасно, но
теперь она за это расплачивается. Пусть простит ее за слишком прямой
вопрос - она не хочет умереть от избытка сдержанности и благоразумия.
Хочет он снова с ней увидеться или нет? Расставаясь, он сказал, что хочет,
и сказал достаточно пылко. Этой пылкостью она с тех пор и живет. Но может
быть, это было сказано лишь для того, чтобы смягчить печаль разлуки? Может
быть, теперь, когда он в Англии, она кажется ему далекой, нереальной?
Может быть, в Англии есть другие женщины - другая женщина, он даже как-то
намекал на это, - с которой он забудет свою Мари-Лору? И все-таки,
вспоминая их встречи, она чувствует, что они должны повториться. Она
никогда этого не говорила прямо, но на случай, если он не понял, и чтобы
не погибнуть от недоразумения, говорит сейчас: она его любит, она хочет
выйти за него замуж и быть с ним всегда. И просит она одного: какого-то
ответа, пусть самого неопределенного, который не налагал бы на него
никаких обязательств, но только помог бы ей принять решение.
Письмо это встревожило Феликса, и не только потому, что он лишний раз
почувствовал, как дурно себя вел. Была тут и более глубокая причина. В
своих отношениях с Мари-Лорой он не поставил точки. И самое скверное было
то, что сейчас ему не хотелось эту точку ставить. По письму он ощутил ее
всю, с головы до ног, и понял, что для него она еще, безусловно,
существует. Не хотелось просить ее, чтобы она его забыла. А что еще он мог
ей написать, не кривя душой?
- Просто отказываюсь понять, - говорила Милдред. - Не для забавы же она
туда поехала. Ты заметил, как смутился Хью? Ему было ужасно неприятно, что
мы ее там застали.
- Вполне естественно, - сказал Феликс. (Je crois voir comment vous vous
raidissez en lisant ceci.) [Так и вижу, как вы морщитесь, читая эти слова
(франц.)]
- Может быть, - сказала Милдред. - Милый Хью. Этой Эмме с ее собачьим
лицом он не достанется, я этого не допущу.
- А ты как думаешь, Хью догадывается о твоих добрых намерениях? (Vous
preferez que les chosesarrivent sans avoir besoin d'etre decidees.) [Вы
предпочитаете, чтобы все случилось само собой, чтобы не нужно было решать
(франц.)]
- Разумеется, нет, мой милый! Он как новорожденный младенец, всегда
таким был. Он воображает, что я большая, разумная, взрослая, этакий
мохнатый старый друг, вроде Нэны из "Питера Пэна" [в повести-сказке
Дж.Барри "Питер Пэн" сенбернар по кличке Нэна служит нянькой в небогатой
семье].
Феликс рассмеялся.
- Так что его ждет сюрприз? (Je ne veux pas que tout finisse entre
nous.) [Я не хочу, чтобы все между нами кончилось из-за недоразумения
(франц.)]
- Это если выйдет по-моему? Не уверена. Он может ничего и не узнать.
Иногда мне кажется, что в этом была бы самая прелесть. Я хочу проглотить
его так, чтобы он и не заметил.
- Что-нибудь он, вероятно, все же почувствует! Бренди хочешь, Милдред?
Или куэнтро? (Mon beau Felix, je ne veux pas mourir a force d'etre
raisonnable). [Мой красавец Феликс, я не хочу умереть от избытка
благоразумия (франц.)]
- Да, спасибо, немножко куэнтро. Завтрак был просто прелестный. Ах,
Феликс, милый, как бы мне хотелось, чтобы ты был посмелее! Я могу вдохнуть
в человека смелость, когда это может мне повредить, а когда мне это нужно
- не могу. Я даже собственную смелость не могу проявить. Связана по рукам
и по ногам.
- Я тоже, - сказал Феликс. - Закурить можно? (Je vous aime de tout mon
etre, je desire vous epouser, etre avec vous pour toujours.) [Я вас люблю
всем своим существом, я хочу выйти за вас замуж, быть с вами всегда
(франц.)]
- Конечно, кури. Зачем ты вечно меня об этом спрашиваешь? А тебе нет
нужды чувствовать себя связанным. Ты можешь поговорить с Энн без обиняков.
- Давай кончим об этом, хорошо? - сказал Феликс и тут же добавил: - Ты
знаешь, по-моему, Миранда меня не любит. В прошлый раз мне опять это
показалось. (Felix, Felix, souhaitez vous vraiment me revoir?) [Феликс,
Феликс, вы правда хотите снова со мной увидеться? (франц.)]
- Перестань выдумывать препятствия, - сказала Милдред. - Миранда не
любит никого, кроме самой себя и, может быть, своего папаши. Она бы тебя
стерпела. Честное слово, и так все достаточно трудно, так нечего еще
приплетать сюда Миранду. Нет, послушай моего совета. Если ты ждешь, чтобы
Рэндл ушел официально, то рискуешь прождать до скончания века.
- Не знаю, - отозвался Феликс, оживляясь. - Не знаю.
- Могу тебе назвать одну причину, почему Рэндл никогда не уйдет, то
есть не уйдет официально.
- Об этом я уже думал.
- Вот именно. В кармане пусто. Он просто не может смыться.
Феликс угрюмо помолчал.
- Ну, и что дальше?
Милдред задумалась.
- Может быть, предложить ему денег взаймы?
Феликс расхохотался.
- А ты знаешь, я думаю, он бы их принял!
- Конечно, принял бы. Во всяком случае, это можно бы сделать анонимно.
Нет, серьезно, Феликс, как ты думаешь? Наверно, он бы запросил немало.
- Милдред, есть же все-таки предел!
- Разве? Говорят, на войне и в любви все средства хороши. А ты к тому
же военный.
- Да. И на войне, слава богу, не все средства хороши, а когда будет
так, я подам в отставку. И в любви то же самое.
- Война в наше время так страшна, что о хороших средствах говорить не
приходится. А с любовью и всегда так было. Энн, вероятно, ждет не
дождется, чтобы ты взял ее штурмом.
- Не думаю, - отрезал Феликс.
- Ну а он не уйдет. У него нет денег. Он не уйдет, не может уйти. Вот
так-то.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
18
- Они друг в друге души не чают, - сказал Рэндл.
Был поздний вечер. В квартире Хью на Бромтон-сквер шторы были
задернуты. Днем Лондон задыхался от жары, а теперь над ним дрожала душная
лиловая тьма, густая и неподвижная.
Хью и Рэндл вместе обедали, и пообедали на славу. А вернувшись из
ресторана, пили бренди. К удивлению Хью, вечер прошел приятно. Когда Рэндл
позвонил ему и предложил повидаться, он было заподозрил какой-то подвох.
Но за обедом они говорили на всякие нейтральные темы и так сумели найти
прежний товарищеский тон, что Хью уже готов был поверить, что Рэндл только
для этого и пришел к нему. Лишь теперь, совсем поздно, прозвучали имена
обеих женщин. Хью взглянул на часы.
В последнее время Хью только тем и был занят, что думал об Эмме, и,
хотя многие из его мыслей были тягостны, в целом занятие это было
радостью, а его собственная увлеченность - чудом. Он, конечно, по-прежнему
бродил в потемках. Он не только не знал, что думает Эмма, но не знал в
точности, чего сам хочет, в точности - не знал. Но он твердо знал, в какую
сторону идти, и шел в эту сторону один, спотыкаясь, под знаменем, на
котором были начертаны слова "Свобода" и "Голод".
Ибо Хью оказался более или менее в положении человека, который, будучи
выпущен из тюрьмы, после первого бурного взрыва радости обнаружил, что
хоть он и свободен, но свободен только умереть с голоду. Самое чувство
освобождения не переставало его удивлять - ведь пока Фанни была жива, он
вовсе не считал себя узником. Но теперь открытость мира ошеломила,
ослепила его, он чувствовал слабость от избытка свежего воздуха. Однако
это повлекло за собой и новые запросы.
Как пожилой женатый человек, живущий в привычном кругу словно бы
любящей его семьи, он давно закоснел в эмоциональной рутине, которая стала
рутиной до такой степени, что эмоции были в ней едва различимы. Теперь же,
хотя все, кто любил его, кроме одного человека, остались на своих местах,
ему их уже было мало. Хью чувствовал, что изголодался по новым встречам и
неожиданностям, по взглядам глаза в глаза, поединкам душ и внезапным
самозабвенным привязанностям.
Возобновление знакомства с Эммой во многом обмануло его ожидания. Да,
она оказалась старее, чем он мог предположить, в каком-то смысле она была
даже старше его. Если он мог вообразить, что, так сказать, унесется с
Эммой в вальсе, это, конечно, было иллюзией. Эмма изменилась, в ней
появилось что-то покорное и угрюмое, недоступное его пониманию. И все же
это была прежняя Эмма, и смутное сострадание к ней лишь придавало особую
остроту давнишнему признанию ее превосходства. А больше всего его
волновала абсолютная непосредственность их общения, позволявшая ему
ощутить соленый вкус реальности, которой он так жаждал.
Но что Эмме нужно? Ее поведение сбивало его с толку. Она была рада его
видеть, отчасти, вероятно, даже скрывала свою радость. И в то же время
подчеркнуто удерживала его на расстоянии. Он был в восторге, когда она
выразила желание поехать в Грэйхеллок, хотя немного и стыдился везти ее
туда. А уж там она держалась совсем необъяснимо. Прогнала его с глаз
долой, а сама часами, и до и после завтрака, разговаривала с Энн, с
детьми, с кем угодно, только не с ним. И еще как на грех это появление
Милдред с ее компанией, и вздернутые брови Милдред, и посахаренные шуточки
Эммы... У Финчей хватило такта отказаться от завтрака, но последний час
перед завтраком они заняли целиком, и Хью пришлось выслушивать болтовню
Милдред о каких-то выставках в Лондоне и прочей чепухе, а краешком глаза
он видел, как Эмма исчезла за буками - ее вел под руку этот Феликс Мичем.
За весь день ему было хорошо только в дороге, когда он на спокойных
участках держал Эмму за руку и они говорили о прошлом.
Она не захотела с ним пообедать, и он доставил ее домой в самом начале
восьмого. Линдзи Риммер встретила их бурей восторгов, а Эмму расцеловала
так, словно та уезжала на целый год. Нескромные изъявления любви с той и с
другой стороны смутили Хью, но он присмотрелся к Линдзи и нашел, что она
очень хороша собой. Возвращение Эммы явно ее взбудоражило, и они много
смеялись. С тех пор Хью только дважды было разрешено посетить Эмму - его
приглашали к чаю, и оба раза Линдзи почти не выходила из комнаты. Хью
волновался, сердился, не находил себе места, а потом решил, что этому
нужно "положить конец". Но задача была не из легких, поскольку он
сознавал, что даже отдаленно не понимает, чему именно следует положить
конец.
Теперь, когда Рэндл наконец назвал этих двух женщин, Хью даже
почувствовал облегчение. Уже достаточно поздно, для пространных разговоров
времени не осталось, а расстаться, вовсе о них не упомянув, было бы очень
уж неестественно. К тому же первую часть вечера они провели так дружно,
что сейчас упоминание скользкой темы могло эту самую тему облагородить.
Хью терпеть не мог скользких недомолвок.
Вот почему он отозвался на замечание Рэндла вполне бодро:
- Линдзи и Эмма? Да, они, по-моему, в прекрасных отношениях. Линдзи так
обрадовалась Эмме в тот день, когда я возил ее в Кент.
- В самом деле? - Рэндл рассмеялся. - Эмма, та, во всяком случае, очень
привязана к Линдзи. Она без нее как без рук.
- Видимо, так, - сказал Хью без особого воодушевления. И добавил: - А
Линдзи, надо признать, очень хороша!
- Да! - вздохнул Рэндл. - И Эмма, наверно, была очень хороша в
молодости. У нее такое интересное лицо.
Хью не улыбалось поддерживать этот разговор; не отвечая, он встал и
подошел к картине Тинторетто, мгновенно захватившей его своим медовым
обаянием. Он поглядел на холст, прикоснулся к нему пальцем. Странно, что
это просто краски, и больше ничего.
- Можно я еще выпью? - спросил Рэндл.
- Пей на здоровье.
Вдалеке послышался ропот, разросся до громкого шума и заполнил всю
комнату. Пошел дождь.
- Надо полагать, жаре конец, - сказал Хью. - А жаль. Просунув руку
между шторами, он закрыл окно, потом и себе подлил бренди. Дождь стучал
все сильнее, окутывая пеленою звука большую комнату с неяркими лампами и
сияющей картиной, отгораживая ее от остального мира.
- Нет, правда, она была очень хороша?
Повторный вопрос Рэндла раздосадовал Хью. Он глянул на сына и решил,
что тот порядком пьян. Он вспомнил: еще когда мальчик только зашел за ним,
ему показалось, что он где-то успел перехватить. Если он намерен пуститься
в слюнявые разговоры "о женщинах, которых мы любили", значит, пора его
выпроводить.
Он ответил нарочито равнодушным тоном:
- Да-да, безусловно, - и, подойдя к окну, раздвинул шторы. Вспышка
молнии осветила блестящий купол церкви и залитую водой, загроможденную
машинами площадь. Через несколько секунд вдали заворчал гром. - Вызову-ка
я тебе такси. - Он отошел от окна, не задернув шторы.
Рэндл будто и не слышал его. Он развалился на диване, откинувшись на
подушки, закрыв глаза, стакан в его руке накренился. Его крупное
большеносое лицо было бледно и чуть одутловато, он глубже ушел головой в
подушки, и прямые темные отросшие волосы веером поднялись надо лбом.
Безобидный усталый Дионис, уже обещающий превратиться в Силена. Хью снова
перевел взгляд на его обмякшие щеки. Неужели сын его заснул пьяным сном?
Однако, когда Рэндл заговорил, он хоть и не открыл глаза, но голос его
звучал четко, а тон был осмотрительный, точно он тщательно обдумал свои
слова. Слова же он произнес такие, что у Хью захватило дух:
- Ты жалеешь, что тогда, давно, не ушел к Эмме?
Хью был до глубины души шокирован и разгневан. Он снова отвернулся к
окну. Дождь лил упорно, шумно с темно-фиолетового неба.
Первым его ощущением было, что он не может говорить с сыном о своей
бывшей любовнице, что это неприлично. Тень Фанни возникла перед ним, и
гнев смешался с растерянностью и болью. Все это не имеет никакого
отношения к Рэндлу. Но тут же подумалось - нет, имеет. Рэндл об этом знал,
это что-то для него значило, в чем-то на него повлияло, ведь я как-никак
его отец.
Рэндл опять заговорил:
- Не сердись. Это давно занимает мое воображение. Само собой. Я не мог
об этом не думать.
Он прав, а за словом "воображение" приоткрылось и многое другое. Что
испытал Рэндл, когда еще мальчиком догадался о поведении отца, - этого Хью
никогда не узнает. Но, став мужчиной, Рэндл, должно быть, увидел все это в
новом свете, задавал себе более объективные вопросы. Рэндл-мальчик страдал
от временной неверности отца; Рэндл-мужчина, должно быть, задумывался над
тем, что в конечном счете отец выбрал верность. И Хью осенило: он сейчас
переживает то же, что я тогда.
Эта мысль и весь тон последнего замечания Рэндла успокоили Хью, и он
подумал: надо сказать ему правду, он это заслужил. И тут же спохватился: а
в чем правда? Но он ничего не успел додумать, что-то необузданное в нем,
почти ликующее подсказало слова:
- Да. В общем, жалею. - И он опять отошел от окна.
Рэндл теперь сидел выпрямившись, раскрыв глаза, и взглянул на него со
вздохом облегчения - так мог бы вздохнуть следователь, вырвав нужное
признание, пусть в путаной, нечеткой форме, так что жертве и невдомек, что
признание состоялось. Снова вспыхнула молния, и гром зарокотал ближе.
Хью смотрел на Рэндла, заложив руки за спину, опустив голову. На минуту
глаза их встретились, и в Хью шевельнулась давняя, глубокая любовь к сыну.
А потом, обратив взгляд на Тинторетто, он почувствовал себя старым,
угрюмым, печальным.
Рэндл подтянулся к спинке дивана, не сводя глаз с отца, расплескивая
бренди, и, поджав под себя ноги, сказал очень тихо:
- Спасибо. - А потом: - Мне уйти от Энн?
Хью снова отвернулся с досадливым жестом. Нельзя было допускать этого
разговора. Это нечестно, и он уже теряет способность здраво рассуждать,
так что и о своих-то делах не может толком подумать, не говоря уже о
чужих. Он проявил безответственность и теперь хочет одного - чтобы его
оставили в покое.
И все же какая-то сила - может быть, просто любопытство - толкнула его
на вопрос:
- Ты хочешь сказать, уйти от Энн... к Линдзи?
- Да, - отвечал Рэндл все так же неспешно, словно обдумывая каждое
слово или давая важные инструкции. - Уйти от Энн навсегда и уехать с
Линдзи, уехать немедленно.
Пораженный этой категоричностью, Хью задумался, и вся ситуация возникла
перед ним в виде картины, которая уже являлась ему в миниатюре, которую
он, так сказать, иногда вытаскивал из кармана, чтобы бросить на нее
виноватый взгляд. Но теперь картина стала как увеличенный снимок -
огромной, внушительной и пугала заложенным в ней глубоким, хоть и неясным
еще смыслом. Если Рэндл заберет Линдзи, что останется? Печальная,
одинокая, беззащитная Эмма.
Хью встряхнулся. Надо кончать этот разговор. Ощущая безотчетный страх,
он все же сумел произнести достаточно холодно:
- Пойми, Рэндл, меня это не касается. Пожалуйста, не рассчитывай, что я
буду высказывать свое мнение или поощрять тебя. А теперь тебе, пожалуй,
пора идти.
Рэндл, блестя глазами, уселся поудобнее. Как будто он, вынудив отца на
откровенность, обрел новую силу. Он тихо спросил:
- Значит, ты считаешь, что я должен остаться в клетке?
- Ничего я не считаю! - вспылил Хью. - Если вопрос стоит так, что
похвально ли с твоей стороны будет бросить Энн, тогда ответ ясен: нет, и
ты это знаешь не хуже меня.
В наступившей тишине шумел дождь, а отец и сын смотрели друг на друга.
Последние слова Рэндла безмерно взволновали Хью. Почему-то они нашли в
нем такой непосредственный отклик, что он поспешил рассердиться, как бы
обороняясь от чудовищного вымогательства, хотя и не мог бы сказать, что
именно произошло. Может быть, он и сам выпил лишнего.
Рэндл сказал спокойно, не сводя с него глаз:
- Но так вопрос не стоит.
В мыслях Хью медленно сформулировал то, что смутно ощутил минуту назад.
И ему показалось невыносимым, что Рэндл может вообразить, будто отец не
желает для него свободы, обрести которую у него самого не хватило
мужества, что Рэндл решит, будто он из зависти преграждает ему дорогу, не
хочет, чтобы сын получил то, чего он сам не имел, о чем, по собственному
признанию, жалеет. И кстати, какую дьявольскую хитрость проявил Рэндл,
вынудив у него признание как раз в начале этого разговора! Опять он
почувствовал себя на допросе, в чужой власти, почувствовал и гнев, и
любопытство, но сильнее всего было желание, чтобы Рэндл не увидел в нем
завистливого...
