Тобайас Джордж Смоллет. Путешествие Хамфри Клинкера
страница №15
...ьезноспросил мистер Брамбл. - Нас подняли с постели, перепугали чуть не до смерти
только ради шутки!
- Да ведь шутка-то какова! - воскликнул наш хозяин. - Вот так потеха! А
какой denouement! {Конец (франц.).} Какая catastrophe! {Развязка (в пьесе)
(франц.).}
- Имейте терпение, - отвечал наш сквайр, - мы еще не видали катастрофы,
и дай бог, чтобы эта комедия не кончилась трагедией. Лейтенант - один из тех
мрачных людей, которые совсем не понимают смешного. Сам он никогда не
смеется, да и другим не позволяет над собой смеяться. К тому же если человек
и выбран был подходящий, то, по совести сказать, шутка была слишком жестока.
- Черт возьми! - вскричал баронет. - Будь он МОЕМ родным отцом, все
равно я бы ему не спустил. А уж другого такого человека не сыщешь и за
полвека.
Тут вмешалась мисс Табита и, ощетинившись, объявила, что она не
понимает, почему мистер Лисмахаго больше подходит для таких шуток, чем сам
баронет, и что она очень опасается, не убедится ли баронет весьма скоро, как
он ошибся в этом человеке. Баронет был немало смущен такими
предостережениями и заявил, что Лисмахаго должен быть настоящим варваром,
если его не потешила такая удачная и забавная затея. Тем не менее он
попросил мистера Брамбла и его сестру образумить лейтенанта, и к его просьбе
присоединилась леди Балфорд, которая не преминула прочитать баронету
поучение о неуместности его поступка, которое он выслушал, выражая одной
половиной своего лица покорность, а другой усмешку.
Вторично улеглись мы спать, и, прежде чем я проснулся, дядюшка уже
побывал в зеленой комнате у Лисмахаго и привел ему такие убедительные
доводы, что, когда мы собрались в зале, тот казался совсем умиротворенным.
Извинения баронета он принял очень милостиво и даже выразил удовольствие,
узнав, что споспешествовал общему веселью. Сэр Томас, заливаясь смехом,
пожал ему руку и, в знак полного примирения, попросил у него понюшку табаку.
Лейтенант, сунув руку в карман камзола, вытащил вместо своей шотландской
табакерки из бараньего рога прекрасную золотую табакерку, увидав которую
сказал:
- Тут какая-то ошибка.
- Никакой ошибки нет! - воскликнул баронет. - Честный обмен - не
грабеж! Сделайте мне одолжение, лейтенант, разрешите оставить на память вашу
табакерку.
- Сэр, моя табакерка к вашим услугам, - отвечал лейтенант, - но эту
вещь я никак не могу принять. Это смахивает на преступление против законов
чести. И почем знать? Может быть, и тут кроется новая шутка, а я не
расположен больше выступать на театре. Я не посмею прикоснуться к вашим
карманам, а потому прошу вас взять ее собственными руками.
С суровым видом он отдал табакерку баронету, а тот не без смущения
принял ее и возвратил лейтенантову табакерку, которую желал оставить у себя
не иначе, как в обмен на свою.
Этот случай мог омрачить беседу, как вдруг дядюшка мой заметил, что
судьи Фрогмора не видно было ни во время ночной тревоги, ни теперь, когда
все сошлись вместе. Услыхав имя Фрогмора, баронет вскричал:
- Черт подери! А я и позабыл о судье! Пожалуйста, доктор, пойдите и
притащите его из его конуры.
Потом, захохотав так, что брюхо у него заколыхалось, он объявил
лейтенанту, что тот не один был действующим лицом в драме, разыгранной для
увеселения общества, в чем сам сейчас убедился. Что касается до ночной
комедии, то она не могла потревожить судью, которого нарочно поместили в
дальнем конце дома, где не слышно было шума, и вдобавок усыпили опиумом.
Через несколько минут в залу привели судью в ночном колпаке и широком
халате; он мотал головой и жалобно стонал.
- Господи Иисусе! - воскликнул баронет. - Что случилось, сосед Фрогмор?
Вид у вас такой, будто вы не жилец на этом свете. Усадите его осторожно на
диван. Бедный джентльмен! Помилуй нас, господи! Почему он такой бледный,
желтый да раздутый?
- Ох, сэр Томас! - вскричал судья. - Кажется, пришел мой конец!
Прикончат меня эти грибы, которые я ел за вашим столом. Ах! Ох! Ух!
- Помилуй бог! Полно, дружище, подбодрись! Каково у тебя с желудком, а?
- осведомился Балфорд.
На этот вопрос судья ничего не ответил, но распахнув халат, показал,
что камзол не сходится у него на животе на добрых пять дюймов.
- Да сохранит нас бог! - воскликнул сэр Томас. - Какое печальное
зрелище! Никогда не видывал я, чтобы человека так вдруг раздуло, разве что
он уже помер или при смерти. Доктор, неужели нельзя помочь этому бедняку?
- Не думаю, чтобы случай был безнадежный, - отвечал лекарь, - но я бы
посоветовал мистеру Фрогмору не мешкая привести в порядок все дела. Пусть
придет священник и помолится вместе с ним, а я тем временем приготовлю
клистир и рвотное.
Судья, испуганно вращая глазами, воскликнул с жаром:
- Да помилует нас бог! Да помилует нас Христос! Потом начал именем бога
заклинать лекаря поторопиться.
- Мирские дела у меня все в порядке, кроме одной закладной, которая
должна перейти к моим наследникам, - сказал он. - Но бедная моя душа! Бедная
моя душа! Какая участь ждет бедную мою душу? Окаянный я грешник!
- Прошу тебя, дружище, успокойся, - сказал баронет. - Уповай на
бесконечное милосердие божие. Тяжких грехов нет у тебя на совести, разве что
сам черт тебя попутал.
- Не поминайте черта! - вскричал устрашенный Фрогмор. - Грехов у меня
столько, что никому и не снилось. Ах, друг мой, я был лукав, лукав,
дьявольски лукав! Не теряя времени, пошлите за священником и уложите меня в
постель, ибо я отбываю в вечность.
Двое слуг подняли его с дивана и, поддерживая под руки, повели назад в
спальню, но, прежде чем выйти из залы, попросил он добрых людей молиться за
него.
- Пусть мой пример послужит вам предостережением, - добавил он. - Я,
как цветок полевой, скошен во цвете лет. И да простит вам бог, сэр Томас,
что вы за своим столом угощаете такой ядовитой дрянью.
Едва увели его и он не мог более нас слышать, как баронет разразился
неудержимым смехом, коему вторило и большинство присутствующих. Но нам с
трудом удалось удержать добрую леди, которая порывалась вывести из
заблуждения болящего, открыв ему, что, покуда он спал, камзол его ушили с
помощью лекаря и что расстройство в желудке и кишках вызвано вином с
сурьмой, которое выпил он накануне вечером вместо лечебного питья. Леди, как
видно, боялась, что опасения его за жизнь и в самом деле могут привести к
смерти. Но баронет клялся, что судья не такая уж курица, а упрямый старый
мошенник, который долго еще будет жить на свете и досаждать всем своим
соседям. Расспросив о нем, мы узнали, что нрав его не дает ему права ждать
сострадания или уважения, а потому и не стали чинить баронету препятствий в
его забаве.
Клистир был поставлен проживавшей в доме старухой, бывшей нянькой сэра
Томаса, а сверх того больному дали настойку из морского лука, дабы ускорить
действие вина с сурьмой, замедленное опиумом, принятым на ночь. Судью
посетил священник, который прочитал молитвы и завел речь о состоянии его
души, как вдруг начали действовать лекарства, и пришлось священнику вести
утешительную беседу, затыкая при этом нос. Его примеру последовали баронет и
я, когда вошли вместе с доктором в спальню и застали Фрогмора восседающим на
стульчаке и разгружающимся с обоих концов. В краткие промежутки между
позывами он взывал о милосердии, исповедовался в своих грехах или вопрошал
священника, что думает он о его душе, а священник отвечал торжественным и
гнусавым голосом, отчего зрелище это казалось еще забавнее.
После того как рвотное возымело свое действие, вмешался доктор и
приказал снова уложить больного в постель. Пощупав у судьи пульс, он
объявил, что большая часть яда извергнута, и, дав ему успокоительное питье,
уверил его, что питает великую надежду на выздоровление. Эту счастливую
весть судья выслушал со слезами радости и клялся, буде он оправится, век не
забывать, что жизнью обязан искусству и заботливому уходу доктора, которому
с жаром пожимал руки. После сего оставили мы его отдыхать.
Нас упрашивали подождать до обеда, чтобы были мы свидетелями его
воскрешения, но дядюшка желал уехать до полудня и засветло вернуться в
город. Тем временем леди Балфорд повела нас в сад осмотреть рыбный садок,
только что оконченный, о котором мистер Брамбл отозвался, что находится он
слишком близко от залы, где баронет пребывал сейчас один и дремал в кресле
после утренних своих подвигов.
Откинувшись на спинку кресла, он лежал, обернув фланелью покоившиеся на
стуле ноги, как вдруг дверь с шумом распахнулась, в комнату ворвался
лейтенант Лисмахаго с лицом, искаженным ужасом, и закричал во всю глотку:
- Бешеная собака! Бешеная собака!
Подняв оконную раму, лейтенант выпрыгнул в сад. Разбуженный этим
отчаянным криком, сэр Томас вскочил, забыл о своей подагре и, подчиняясь
какой-то бессознательной силе, последовал примеру лейтенанта и не только
вылетел из окна, подобно стреле, пущенной из лука, но, не успев опомниться,
бросился в пруд и очутился по пояс в воде. Тогда лейтенант начал орать:
- Боже, смилуйся над нами! Пощади этого джентльмена! Ради бога, не
оступитесь, дорогой мой! Принесите теплые одеяла! Закутайте его бедное тело!
Согрейте постель в зеленой комнате!
Леди Балфорд была как громом поражена тем, что случилось, изумленные
гости молча таращили глаза, а тем временем слуги поспешили на помощь своему
хозяину, который, не проронив ни слова, дозволил отнести себя в залу.
Поспешно переодели его в сухое платье и закутали фланелью, дали сердечного
лекарства и поместили его in statu quo {В то же положение, что и раньше
(лат.).}, а одной из служанок приказано было растирать ему ноги, каковая
операция как будто привела в порядок рассеянные его чувства, и доброе
расположение духа вернулось к нему.
Когда мы вошли вслед за ним в комнату, он окинул каждого из нас по
очереди каким-то смеющимся взором, но с особым вниманием посмотрел на
Лисмахаго, который предложил ему понюшку табака и, когда тот молча ее
принял, произнес:
- Сэр Томас Балфорд, за все ваши милости я вам чувствительно
благодарен, а за некоторые из них я постарался отплатить собственною вашей
монетой.
- Дай мне твою руку! - воскликнул баронет. - Ты мне уплатил не только
все сполна, но на руках у меня остались еще излишки, и вот в присутствии
всех гостей я обещаю рассчитаться с тобой.
Потом он от души расхохотался, будто радуясь полученному им возмездию.
Но у леди Балфорд был очень серьезный вид; по всей вероятности, она
полагала, что лейтенант в гневе своем хватил через край, ибо супруг ее был
калекой; однако же, говорит пословица, как аукнется, так и откликнется.
Когда-то я видел, как ручной медведь, весьма забавный, покуда
обходились с ним хорошо, превратился в свирепого дикого зверя, когда стали
его дразнить на потеху зрителям. Что до Лисмахаго, то, кажется, он считал,
что испуг и холодная ванна пойдут больному на пользу. Но доктор высказал
опасение, как бы подагра от сильного потрясения не перешла из ног в
какие-нибудь другие более важные для жизни органы.
Я был бы очень огорчен, если бы сбылось это пророчество о судьбе нашего
шутника хозяина, который, прощаясь с мисс Табитой, выразил надежду, что она
вспомнит о нем, когда будет раздавать свои подвенечные банты, ибо он немало
потрудился для того, чтобы испытать достоинства и отвагу лейтенанта.
В конце концов, боюсь я, как бы наш сквайр не пострадал больше всех от
проказ баронета, ибо для его здоровья отнюдь не полезны ночные тревоги. Весь
день он зевал и дрожал от озноба и спать лег не поужинав. Итак, завтра -
благо квартира у нас хорошая - мы, вероятно, останемся здесь на отдых, а в
таком случае вы хоть на денек избавитесь от преследующего вас письмами
Дж. Мелфорда.
3 октября
Мисс Мэри Джонс, Брамблтон-Холл
Милая Мэри!
Мисс Лидди по доброте своей пошлет мое письмо со своим до Глостера, а
там уж передаст его вам в руки возчик. Хоть бы уж бог привел нас в целости в
Монтмаутшир, потому как я совсем истрепалась от переездов. Сушчую правду
говорит пословица: век живи, век учись. Ох, милая моя, чево я только не
навидалась и не наслушалась! Нет ничего прочного на этом свете. Кто бы мог
подумать, что хозяйка после всяческих трудов, потраченных во спасение ее
дарогой души, возьмет да и загубит свое грешное тело? Кто б подумал, что
возрится она с вождилением на такое пугало, как Лишмахага, старого, как
Марфусаил, тощего, как силедка, и нищего, как цирковная мышь?
Ох, Молли! Видала бы ты, как он спущался по леснице в одной рубахе, а
рубаха была такая худая, что все было наружу! Молодой сквайр зовет его
Дункихетом, но на мой глаз он точка в точку Крадок-ап-Морган, старый
лудильщик, которому попало в Аберганнн, потому как он украл котелок. К тому
же он нечистивая тварь и, как сказывает мистер Клинкер, не лучше беса, и все
смеется над пиблией и новым рождением. И как нет у него денег, так нет и
обхождения. Словечка ласкового не скажет, а куда там чтобы подарочек какой
сделать, перчатки мне подарить! А похоже на то, что хочет он дерзость на
себя напустить и преударить. Ума не приложу, как это можит благородная
старая женщина с понятиями рвать на себе волосья и плакать и себя унижать
из-за такого придмета! Уж впрямь как в песне поется;
Заполучит девка птичку,
Коли плачет по сове.
Но, видно, спутался он с каким-нибудь шотландским колдуном, коли сумел
ее так оплести. А я уповаю на бога, а в складку нижней юбки зашила щепочку
от граба. А мистер Клинкер говорит, что ежели я узрела новый свет благодати,
так нечего бояться дьявола и всех дел его. Ну, да я знаю, что знаю.
Коли хозяйка пойдет за Лишмахагу, мне у ней не служить. Слава богу,
местов много, и ежели бы не одна вещь, так я бы... ну, да это пустое.
Горничная мадамы Байнар получает добрых двадцать фунтов в год, и еще ей
перепадает, и одета она, как знатная леди. Я обедала с ней и камардинами в
париках с кошельком и в золоченых камзолах, но пища была никуда, потому как
получают они деньги на прокорм. И съела-то я всего кусочек холодного пирога
да немножко бламаже, а начались у меня колики, и счастье, что у хозяйки в
карете был плакончик с ликарством от живота.
Но, как я уже сказывала, кажется, будет у нас свадьба, потому дело
дошло до криктического положения, и я своими глазами видела, как они
цилова... ну, да я не таковская, чтобы болтать симейные сикреты. А коли быть
свадьбе, то кто знает, какое пойдет тогда веселье. Я думаю, мисс Лидди не
стала бы тужить, если б объявился здесь ее любезный, а вы удивились бы,
Молли, когда б получили невестин бант от вашей покорной слуги. Но все это,
милая моя, еще ничего неизвестно, а я поклялась преторжественно мистеру
Клинкеру, что ни единый человек, ни мужчина, ни женщина, ни ребенок не
узнают, какие были мне говорены ласковые слова.
Надеюсь, что еще месяц этот не пройдет, как буду я в Брамблтон-Холле
пить за ваше здоровье октябрьское пиво. Сделайте милость, периворачивайте
кажний день мою постелю и окно открывайте, покуда погода хорошая; и пущай
сожгут несколько вязанок на лакейском чердаке да посмотрят, чтобы тюфяки
были сухие-пресухие, а то оба наши джентльмена попростужались оттого, что у
сэра Томаса Булфата спали на сырых простынях.
Писать больше нечего, и поклонитесь от меня Сауле и всей нашей
прислуге, и с тем остаюсь, милая Мэри Джонс, всегда ваша
Уин Дженкинс.
4 октября
Мисс Летиции Уиллис, Глостер
Моя дорогая Летти!
Писать вам время от времени, не имея надежды получить ответ, доставляет
мне, признаюсь, некоторое утешение и удовольствие, так как отчасти облегчает
бремя печали; но, во всяком случае, эти радости дружбы очень несовершенны,
потому что нет взаимных признаний и доброго совета. Я готова отдать все на
свете, только бы провести с вами хоть один денек. Очень устала я от этой
бродячей жизни. Голова кружится от беспрестанной смены картин, к тому же
невозможно в таком долгом путешествии избежать неудобств, опасностей и
неприятных происшествий, которые очень тягостны для такого бедного создания
со слабыми нервами, как я, и дорого приходится мне платить за удовлетворение
моей любознательности.
Природа не предназначила меня для суетной жизни; я жажду покоя и
уединения, чтобы наслаждаться бескорыстной дружбой, которой не сыщешь в
многолюдной толпе; я хочу предаваться тем сладостным мечтаниям, которым нет
места в водовороте светской жизни. Хоть и неопытна я в делах житейских,
однако же повидала достаточно, чтобы почувствовать отвращение к большинству
людей, вращающихся в этом обществе. Столько здесь злобы, предательства и
притворства даже среди близких друзей и приятелей, что преисполняется ужасом
добродетельная душа; когда же порок на минуту уходит со сцены, его место
тотчас заменяет глупость, которая часто бывает отнюдь не смешна, но вызывает
только сожаление.
Может быть, надлежало бы мне помолчать о слабостях бедной моей тетушки,
но от вас, любезная моя Уиллис, у меня нет секретов, а слабостей тетушкиных
поистине нельзя сокрыть.
С той минуты, как приехали мы в Бат, она беспрестанно расставляла сети
мужскому полу и наконец уловила в них престарелого лейтенанта, который как
будто не прочь, чтобы она переменила свое имя на его. Дядюшка и брат мой,
кажется, не имеют возражений против этого удивительного союза, который, без
сомнения, даст повод к бесконечным пересудам и насмешкам; я же слишком
хорошо знаю свои собственные слабости, чтобы забавляться слабостями других
людей. Сейчас на сердце моем лежит у меня нечто такое, что занимает все мои
помыслы и повергает душу мою в ужас и трепет.
Вчера поутру, когда я стояла с братом у окна залы в гостинице, где мы
остановились, мимо проскакал всадник, в котором - о силы небесные! - я
тотчас признала Уилсона! На нем был белый редингот с пелериной, застегнутой
под подбородком; он казался очень бледным и промчался рысью, будто не
заметив нас; в самом деле, он мог нас не разглядеть, потому что скрыты мы
были шторой.
Можете вообразить, что почувствовала я при его появлении. Свет померк в
глазах моих, и меня охватили такая дрожь и трепет, что ноги подкосились. Я
села на диван и старалась оправиться, чтобы брат не приметил моего смятения,
но невозможно скрыться от зорких его глаз. Он увидел того, кто взволновал
меня, и, без сомнения, узнал его с первого взгляда. Он обратил ко мне
суровое лицо, потом выбежал на улицу, чтобы посмотреть, какой дорогою поехал
несчастный всадник. Затем он послал своего слугу собрать подробные сведения
и, кажется мне, замыслил что-то ужасное...
Так как дядюшке неможется, мы остались еще на одну ночь в этой
гостинице, и весь долгий день Джерри неутомимо шпионил за мной; с таким
жадным вниманием всматривался он в мое лицо, как будто хотел проникнуть в
самые сокровенные уголки моего сердца. Может быть, понуждала его к тому
забота о моей чести, а может быть, и собственная его гордость; но он такой
вспыльчивый, неистовый и упрямый, что один вид его приводит меня в трепет:
и, право же, я не в силах буду его любить, если он вздумает и дальше столь
упорно меня преследовать. Боюсь, что задумал он мщение, которое принесет мне
великое несчастье! Боюсь, что при появлении Уилсона возникло у него
подозрение о каком-то сговоре. Боже милостивый! Был ли то действительно
Уилсон или только видение, бледный призрак, возвещавший о его смерти?
О Летти! Что мне делать? К кому обратиться за советом и утешением? Не
прибегнуть ли мне к покровительству дядюшки, всегда столь доброго и
сочувствующего?.. Но это последнее мое прибежище. Я страшусь мысли смутить
его покой и скорее согласилась бы претерпеть тысячу смертей, чем быть
причиною семейного раздора. Я не могу понять, зачем приехал сюда Уилсон;
может быть, он отыскивал нас, чтобы открыть настоящее свое имя и кто он
такой; но для чего же проехал он мимо и не остановился ни на минуту, чтобы
расспросить о нас?
Любезная моя Уиллис, я теряюсь в догадках; с тех пор как его увидела, я
не смыкала глаз. Всю ночь напролет металась я, и меня терзали противоречивые
мысли. Рассудок мой не находит покоя. Я молилась, вздыхала, заливалась
слезами. Если еще продлится эта ужасная неизвестность, я снова заболею, а
тогда вся семья придет в смятение. Если бы на то была воля провидения,
хотела бы я лежать в могиле, но долг требует смириться.
Дорогая моя Летти, простите мне мою слабость, простите эти пятна на
бумаге, но я не могу не омочить ее слезами - они льются из глаз моих.
Конечно, я понимаю, я должна подумать, что еще нет у меня никакой причины
предаваться отчаянию. Но я такое трусливое, робкое создание!
Слава богу, дядюшке моему гораздо лучше, чем было вчера; он решил ехать
прямой дорогой в Уэльс. Надеюсь, что по пути заглянем мы в Глостер; эта
надежда доставляет отраду бедному моему сердцу; снова заключу я в объятия
мою горячо любимую Уиллис и все свои печали поведаю дружескому ее сердцу. О
боже! Неужто такое счастье ждет печальную и одинокую
Лидию Мелфорд.
4 октября
Сэру Уоткину Филипсу, баронету, Оксфорд, колледж Иисуса
Любезный Уоткин!
Вчера произошло маленькое событие, которое, как полагаю я, покажется
вам весьма удивительным. Вместе с Лидди я стоял у окна гостиницы, как вдруг
мимо проехал верхом кто бы вы думали? - Уилсон! Ошибиться я не мог, потому
что смотрел ему прямо в лицо, когда он подъезжал; по смущению моей сестры
понял я, что и она его узнала. Я был и удивлен и взбешен его появлением,
которое мог принять только за оскорбление, если не за нечто худшее. Я
выбежал за ворота и, увидав, как он завернул за угол, послал своего слугу
проследить за ним, но слуга опоздал и вернулся ни с чем. Однако он сказал,
что в том конце города есть гостиница под вывеской "Красный лев", где, по
мнению его, и остановился приезжий, но что более он ни о чем не спрашивал,
ибо не получил от меня распоряжений.
Я немедленно послал его туда разузнать о постояльцах, и он вернулся с
докладом, что недавно прибыл в гостиницу некий Уилсон. Получив эту весть, я
поручил ему отнести записку, адресованную сему джентльмену, с требованием
захватить с собой ящик с пистолетами и через полчаса явиться в поле за
городом для встречи со мной, чтобы покончить дело, которое осталось
нерешенным при последнем нашем свидании. Письмо свое я не почел нужным
подписать. Слуга уверял меня, что оно передано Уилсону в собственные руки и
что тот, прочитав его, изъявил согласие ждать джентльмена в назначенный час
и в указанном месте.
М'Алпин - старый солдат, и как был он в это время, по счастью, трезв,
то я доверил ему свою тайну. Я приказал ему не отлучаться и, отдав письмо,
которое он должен был передать дядюшке в случае несчастья со мной,
отправился к месту встречи - огороженному полю близ большой дороги. Там я
уже застал своего противника в темном плаще для верховой езды и в надвинутой
на глаза шляпе, обшитой галуном. Но каково же было мое удивление, когда он
сбросил плащ и предо мной предстал человек, которого я отроду не видывал!
Один пистолет был заткнут у него за кожаный пояс, а другой, заряженный,
он держал в руке и, приблизившись ко мне на несколько шагов, громко спросил,
готов ли я. На это я отвечал: "Нет", - и предложил ему вступить в
переговоры, после чего он направил пистолет дулом в землю, потом заткнул его
за пояс и пошел мне навстречу.
Когда я стал уверять его, что он не тот, кого я ждал увидеть, он
отвечал, что это возможно: он получил записку, адресованную мистеру Уилсону,
с предложением явиться сюда, а так как никого другого, носящего это имя, в
гостинице не было, то он, натурально, заключил, что письмо писано ему, а не
кому-либо иному. Тогда я рассказал ему, что был оскорблен человеком,
назвавшимся этим именем, и не более часа тому назад видел, как тот проехал
верхом по улице; узнав же о некоем мистере Уилсоне, остановившемся в
гостинице "Красный лев", я не сомневался, что это и есть тот самый человек,
и, пребывая в такой уверенности, написал свою записку. Выразил я также
удивление, почему он, не зная ни меня, ни забот моих, согласился на такую
встречу, не потребовав сначала объяснения.
Он отвечал, что в этих краях нет ни одного его однофамильца, а после
девяти часов, когда он сам остановился в "Красном льве", не заезжал туда ни
один всадник; что, удостоившись чести служить его величеству, он почитал
недостойным себя отклонять такого рода приглашения, от кого бы они ни
исходили, а если и была надобность в каком-нибудь объяснении, то требовать
его надлежало не ему, но джентльмену, приславшему вызов.
Сколь ни был я раздосадован этим приключением, однако же не мог не
восхищаться хладнокровием офицера, чье открытое лицо сразу расположило меня
к нему. Было ему лет за сорок; короткие черные его волосы завивались около
ушей, одежда отличалась простотой. Когда я принес извинения за причиненное
ему беспокойство, он принял их весьма благодушно. Сказал, что живет милях в
десяти отсюда, на маленькой ферме, где он предоставит мне все удобства, если
я пожелаю погостить у него несколько недель и вместе с ним позабавиться
охотой; в таком случае, может быть, удастся нам разыскать человека, меня
оскорбившего.
Я искренно благодарил его за любезное предложение, которое, как
объяснил я ему, не имею возможности принять, ибо путешествую с
родственниками. Так мы и расстались, обменявшись добрыми пожеланиями и
засвидетельствовав друг другу свое уважение.
Теперь скажите, любезный баронет, как мне понять это странное
приключение? Полагать ли, что виденный мною всадник действительно человек во
плоти, либо тень, рассеявшаяся в воздухе? Или мне должно подозревать, что
Лидди известно об этом деле более, нежели хочет она признать? Если бы
почитал я ее способной к тайным сношениям с таким человеком, я тотчас
отказался бы от нежной привязанности к ней и позабыл бы о том, что она
связана со мною кровными узами. Но может ли быть, чтобы тайное общение
поддерживала девушка столь простодушная и неопытная, которая лишена
возможности укрыться от многих глаз, надзирающих за нею, и ежедневно
переезжает с места на место? К тому же она дала торжественное обещание...
Нет, не могу я почитать ее столь недостойной, столь равнодушной к чести
семьи!
Более всего встревожен я тем, что события эти смутили ее душу. Судя по
некоторым признакам, я заключаю, что негодяй все еще имеет власть над ее
сердцем. Без сомнения, у меня есть право называть его негодяем и считать
намерения его бесчестными, и не моя будет вина, если не придется ему
когда-нибудь раскаяться в своей наглости! Признаюсь, я не могу думать и тем
более писать об этом, сохраняя спокойствие и не теряя терпения. Поэтому я
обрываю это письмо, известив вас только о том, что к концу месяца мы
надеемся быть в Уэльсе, но до той поры вы, вероятно, еще услышите
о преданном вам
Дж. Мелфорде.
4 октября.
Сэру Уоткину Филипсу, баронету, Оксфорд, колледж Иисуса
Дорогой Филипс!
Когда писал я вам с последней почтой, мне и в голову не приходило, что
так скоро захочу тревожить вас снова, но чувства, переполняющие мое сердце,
переливаются через край; тем не менее нахожусь я в таком смятении, что вы не
найдете в этом послании ни порядка, ни связного изложения.
Сегодня мы едва не лишились достойного Мэтью Брамбла, жизнь которого
висела на волоске по вине несчастного случая, который я попытаюсь описать.
Дабы выехать на почтовую дорогу, мы должны были переправиться через
реку, и те, что были верхом, совершили переправу без труда, не подвергаясь
никакой опасности. Но накануне и сегодня утром лил сильный дождь, и
скопилось столько воды, что мельничную плотину прорвало как раз в тот миг,
когда карету перевозили пониже запруды. Вода хлынула с такою силой, что
карета сначала поплыла, а потом опрокинулась на самой середине потока.
Лисмахаго, я и двое слуг в одно мгновение спешились и кинулись в реку, чтобы
оказать посильную помощь. Тетушке нашей, мисс Табите, посчастливилось; она
очутилась поверх всех в опрокинувшейся карете и уже до половины высунулась
из окошка, когда подоспел ее возлюбленный и высвободил ее оттуда. Но то ли
он поскользнулся, то ли ноша оказалась слишком тяжела, только оба они,
сжимая друг друга в объятиях, пошли ко дну. Несколько раз он пытался
приподняться и вырваться из ее объятий, но она висела у него на шее, как
жернов (неплохая эмблема супружеской жизни), и, если бы мой слуга не показал
себя надежным помощником, по всей вероятности, сия влюбленная чета
отправилась бы рука об руку в страну теней.
Что до меня, то я был слишком озабочен другим, чтобы уделять внимание
их бедственному положению. Я схватил за волосы мою сестру и, вытащив ее на
берег, опомнился и увидел, что дядюшки моего еще не видать. Снова бросившись
в реку, я наткнулся на Клинкера, волочившего к берегу мисс Дженкинс, которая
со своими растрепанными волосами похожа была на русалку. Но когда я спросил
Хамфри, спасен ли его хозяин, он немедля отпихнул ее от себя, и несдобровать
бы ей, если бы не подоспел на помощь мельник.
Клинкер же с быстротою молнии кинулся к карете, уже наполнившейся к
тому времени водой, нырнул в нее и извлек бедного сквайра, не подававшего
никаких признаков жизни.
Не в силах я описать, какие чувства овладели мною при этом горестном
зрелище. Такую печаль невозможно изобразить словами! Верный Клинкер взял его
на руки, как полугодовалого младенца, и, жалобно завывая, понес к берегу, я
же следовал за ним, не помня себя от ужаса и горя.
Когда положили его на траву и стали переворачивать с боку на бок, изо
рта у него хлынула вода, потом он открыл глаза и испустил глубокий вздох.
Заметив эти признаки жизни, Клинкер тотчас "перетянул ему руку подвязкой и,
достав нож для кровопускания, пустил ему кровь, как опытный коновал. Сначала
показалось только несколько капель, но немного погодя, когда согрели руку,
кровь потекла струйкой, и дядюшка пробормотал какие-то невнятные слова,
показавшиеся мне сладчайшими звуками.
Неподалеку находился деревенский трактир, хозяин которого вместе со
своими домочадцами прибежал к тому времени на помощь. Туда перенесли моего
дядюшку, раздели и уложили в постель, окутав теплыми одеялами; но, видно,
потревожили его слишком рано, потому что он снова потерял сознание и лежал
без чувств и недвижимый, несмотря на все старания Клинкера и трактирщика,
которые непрерывно смачивали ему виски венгерской водой и подносили к носу
флакон с нюхательной солью.
Наслышавшись о целебном действии соли в подобных случаях, я приказал
насыпать под его тело и под голову всю соль, какая нашлась в доме, и то ли
это средство возымело действие, то ли сама природа пришла на помощь, но не
прошло и четверти часа, как дыхание его стало ровным, и вскоре он
опамятовался к невыразимой радости всех присутствующих. Что до Клинкера, то
он чуть не рехнулся. Он смеялся, плакал, приплясывал с таким дурацким видом,
что трактирщик весьма благоразумно выпроводил его из комнаты.
Дядюшка, видя льющуюся с меня воду, припомнил все происшествие и
спросил, все ли спаслись. Получив утвердительный ответ, он попросил меня
переодеться в сухое платье и, выпив глоток теплого вина, пожелал, чтобы его
оставили одного отдохнуть.
Прежде чем пойти переодеться, я осведомился об остальных членах
семейства. Оказалось, что мисс Табита все еще не пришла в себя от испуга и в
изобилии извергает воду, проглоченную ею. Ее поддерживал лейтенант в
развившемся парике, с которого капала вода, такой тощий и мокрый, что был он
похож на бога Таммуза, только без осоки, обнимающего Изиду в то время, как
та извергает содержимое желудка в его урну. Тут же присутствовала мисс
Дженкинс в широкой ночной рубашке, без чепца и косынки; была она не более
compos mentis {В здравом уме (лат.).}, чем ее хозяйка, и, прислуживая ей,
суетилась без толку, так что с ними обеими нашему Лисмахаго надлежало
вооружиться всем своим философическим спокойствием.
Что касается до Лидди, то, казалось, бедная девушка лишилась рассудка.
Добрая хозяйка дома переодела ее и уложила в постель, но бедняжке запала в
голову мысль, что дядюшка ее погиб, и она безутешно рыдала и ни малейшего
внимания не обращала на мои клятвы, что он цел и невредим.
Услышав шум и узнав о ее опасениях, мистер Брамбл пожелал, чтобы ее
привели к нему в спальню; когда я передал сие, она бросилась туда полунагая,
с безумным лицом. При виде сидящего в постели сквайра она кинулась к нему,
обвила руками его шею и душераздирающим голосом воскликнула:
- Вы ли это... это вы, дядюшка?.. Дорогой мой дядюшка!.. Лучший мой
друг!.. Отец мой!.. Неужели вы живы? Или это только мечтание моего бедного
мозга?
Достойный Мэтью был так растроган, что невольно прослезился и, целуя ее
в лоб, сказал:
- Милая Лидди, я надеюсь еще долго пожить на свете, чтобы доказать вам,
как ценю вашу любовь. Но, дитя мое, душа ваша в смятении... Вам нужен
отдых... Пойдите лягте в постель и успокойтесь.
- Хорошо, я пойду, - отвечала она, - но мне все еще не верится, что это
правда. Карета была полна воды... дядюшка очутился на самом дне, под нами...
Боже милостивый! Вы были под водой... как же вы оттуда выбрались? Объясните
мне, а не то я буду думать, что все это обман.
- Как меня оттуда вытащили - об этом я знаю не больше, чем вы, дорогая
моя, - отвечал сквайр, - и, сказать по правде, я бы хотел, чтобы мне все
рассказали.
Я начал было подробно описывать происшествие, но он не пожелал слушать,
покуда я не переоденусь; потому я успел только сказать ему, что жизнью своею
он обязан мужеству и верности Клинкера, и увел сестру в ее спальню.
Происшествие это случилось около трех часов дня, а примерно через
полчаса буря улеглась. Но карета наша была сильно повреждена и нуждалась в
починке, чтобы мы могли ехать в ней дальше, а потому послали за кузнецом и
колесным мастером в ближайший рыночный город, мы же поздравили друг друга с
тем, что обрели пристанище в трактире, где можно было прекрасно поместиться,
хотя он и находился вдали от почтовой дороги.
Когда женщины наши понемногу успокоились, а все мужчины были на ногах,
дядюшка послал за своим слугой и в присутствии Лисмахаго и меня обратился к
нему со следующими словами:
- Вы, видно, порешили, Клинкер, не допускать, чтобы я утонул. С
опасностью для своей жизни вы меня выудили со дна реки, а посему вам, по
крайней мере, принадлежат все деньги, бывшие у меня в кармане. Вот они,
получайте.
И он подал кошелек с тридцатью гинеями и перстень, стоивший почти
столько же.
- Боже сохрани! - вскричал Клинкер. - Извините меня, ваша милость.
Пусть я бедняк, но сердце у меня есть. Если б знала ваша милость, как
возрадовался я, увидав... Да будет благословенно его святое имя, что избрал
он меня смиренным орудием... Но что до денежной награды, то я от нее
отказываюсь... Я только исполнил свой долг... То же самое сделал бы я для
последнего из ближних моих... То же самое сделал бы я для лейтенанта
Лисмахаго, или Арчи М'Алпина, или для всякого другого грешника на этом
свете... Но для вашей милости я готов пойти и в огонь и в воду.
- Пусть так, Хамфри, - сказал сквайр, - но если вы почитаете своим
долгом спасать мою жизнь, подвергая опасности свою собственную, то мой долг,
полагаю я, доказать, как я благодарен вам за такую удивительную преданность
и любовь ко мне. Однако же не думайте, что я считаю сей подарок достойной
наградой за услугу, которую вы мне оказали. Я решил закрепить за вами
пожизненно тридцать фунтов в год и хочу, чтобы эти джентльмены были
свидетелями данного мною обещания, которое я записал в свою памятную книжку.
- Боже, помоги мне отблагодарить за все эти милости! - рыдая, вскричал
Клинкер. - Смолоду был я сирым и нищим. Ваша милость подобрали меня, когда я
был... наг... когда я был... болен и покинут всеми... Ваша милость так
глядит на меня... Я понимаю... не смею ослушаться... но сердце мое полно
чувством... И если Ваша милость не разрешает мне говорить, я должен излить
их в молитве, вознесенной господу за моего благодетеля!
Когда покинул он комнату, Лисмахаго сказал, что был бы гораздо лучшего
мнения о его искренности, если бы он не так противно хныкал и причитал;
он-де, Лисмахаго, всегда замечал, что эти плаксивые и богомольные слуги
бывают сущими лицемерами.
Мистер Брамбл ни слова не ответил на это саркастическое замечание
лейтенанта, рассерженного тем, что Клинкер в простоте души поставил его на
одну доску с М'Алпином и другими грешниками на этом свете.
Трактирщик, которого призвали, чтобы распорядиться о ночлеге, сказал
сквайру, что весь дом к его услугам, но что вряд ли удостоится он чести
принимать у себя сквайра и всех его спутников. Он объяснил нам, что владелец
поместья, живущий неподалеку отсюда, не допустит нас оставаться в трактире,
когда в собственном его доме есть удобное для нас помещение, и что если б не
обедал он сегодня у соседа, то, без сомнения, пригласил бы нас тотчас же по
прибытии нашем. Потом принялся он расхваливать этого джентльмена, у которого
служил когда-то дворецким, и описывал его как чудо доброты и щедрости.
Говорил, что он ученейший человек и почитается лучшим помещиком в этих
краях, что есть у него жена, столь же всеми любимая, сколь и он сам, и
единственный сын, подающий большие надежды молодой джентльмен, только на
днях оправившийся от опасной горячки, которая могла оказаться роковой для
всей семьи, ибо, как уверял трактирщик, если бы сын умер, родители не
пережили бы своей потери.
Он еще воспевал хвалу мистеру Деннисону, когда сей джентльмен подъехал
в почтовой карете и одной наружностью своею, казалось, подтвердил все
сказанное в похвалу ему. Был он уже в пожилых летах, но добрый, здоровый,
цветущий, с открытым лицом, говорившим о трезвом уме и добросердечии.
Посочувствовав нам в приключившейся с нами беде, он сказал, что приехал
пригласить нас в свой дом, где нам будет менее беспокойно, чем в таком
жалком трактире, и выразил надежду, что наши леди не откажутся поехать в его
коляске, так как до дома его не более четверти мили.
Дядюшка мой, поблагодарив, как полагается, за такое любезное
приглашение, вгляделся в него и спросил, не учился ли он в Оксфорде, в
колледже Королевы. Когда же мистер Деннисон с некоторым удивлением дал
утвердительный ответ, наш сквайр воскликнул:
- Взгляните же на меня! Неужели вы не можете узнать старого друга, с
которым не видались вот уж сорок лет?!
Джентльмен, взяв его за руку и пристально глядя на него, вскричал:
- Ну, конечно, я припоминаю Мэтью Ллойда из Глеморганшира, который
учился в колледже Иисуса!
- Хорошая у вас память, любезный друг мой Чарльз Деннисон! - воскликнул
дядюшка, прижимая его к груди своей. - Я - тот самый Мэтью Ллойд из
Глеморгана.
Клинкер, только что вошедший в комнату с углем для камина, едва услыхав
эти слова, уронил ведерко на ногу Лисмахаго и начал прыгать, как
исступленный, выкрикивая:
- Мэтью Ллойд из Глеморгана! О провидение!.. Мэтью Ллойд из Глеморгана!
Потом, обняв дядюшкины колени, продолжал:
- Ваша милость должны простить меня... Мэтью Ллойд из Глеморгана!.. О
боже, сэр!.. Я не могу опомниться!.. Я сойду с ума!
- Ты, кажется, уже сошел с ума, - проворчал сквайр. - Прошу тебя,
Клинкер, успокойся. Что случилось?
Хамфри, порывшись за пазухой, вытащил старую деревянную табакерку и с
трепетом подал хозяину, который, открыв ее, достал маленькую сердоликовую
печатку и две бумажки. При виде их он вздрогнул, изменился в лице и,
просмотрев бумаги, вскричал:
- Как?.. Что?.. Где тот, о ком здесь упоминается? Клинкер, колотя себя
в грудь, едва мог выговорить:
- Здесь... здесь... здесь, Мэтью Ллойд, как показано в бумаге. Хамфри
Клинкером звали того кузнеца, который взял меня в ученье.
- А кто дал вам эти бумаги? - быстро спросил дядюшка.
- Бедная моя мать на смертном одре, - отвечал тот.
- А как звали вашу мать?
- Дороти Твайфорд, с разрешения вашей милости! Работала она за стойкой
в трактире под вывеской "Ангел" в Чиппенхеме.
- Почему же эти бумаги не были предъявлены раньше?
- Мать сказывала мне, что писала в Глеморганшпр, когда я родился, но
никакого ответа не получила, а потом, как стала она справляться, оказалось,
что нет такого человека в этом графстве.
- Значит, потому только, что я переменил имя и в то самое время уехал
за границу, твоя бедная мать и ты были обречены на нищету и горе! Как я
потрясен последствиями моего безумия!
Потом, положив руку на голову Клинкера, он добавил:
- Встаньте, Мэтью Ллойд! Джентльмены! Вы свидетели того, как обвиняют
меня грехи моей молодости. Вот распоряжение с моею подписью и печатка,
которую я оставил по просьбе этой женщины, а вот бумага о крещении ребенка,
подписанная приходским священником.
Все присутствующие немало дивились такому открытию, а мистер Деннисон
шутливо поздравил и отца и сына; я же крепко пожал руку новообретенному
двоюродному брату, а Лисмахаго приветствовал его сквозь слезы, ибо только
что прыгал по комнате, ругался на чистом шотландском языке и мычал от боли
после того, как на ногу ему упало ведерко с углем. Клялся он даже вытряхнуть
душу из тела этого сумасшедшего парня, но после неожиданного оборота событий
пожелал ему счастья. прибавив, что сам он к этому делу причастен, ибо по
причине сего открытия едва не лишился большого пальца на ноге.
Мистер Деннисон пожелал узнать, почему дядюшка переменил имя, под
которым он известен был в Оксфорде, и наш сквайр следующим образом
удовлетворил его любопытство:
- Я унаследовал поместье моей матери в Глеморганшире и принял ее
фамилию Ллойд. Достигнув же совершеннолетия, я продал эту землю, чтобы
очистить от долгов отцовское имение, и снова стал носить настоящее мое имя.
Итак, ныне я - Мэтью Брамбл из Брамблтон-Холла в Монтмаутшире, а это мой
племянник Джереми Мелфорд из Белфилда в графстве Глеморган.
В эту минуту вошли в комнату леди, и он представил их мистеру
Деннисону: мисс Табиту - как свою сестру, а Лидди как племянницу. Пожилой
джентльмен приветствовал их весьма сердечно и, кажется, был поражен
наружностью моей сестры, ибо то и дело на нее посматривал с удивлением, но
не без удовольствия.
- Сестра, - сказал дядюшка, - перед вами - бедный родственник, который
ищет вашего благоволения. Бывший Хамфри Клинкер превратился в Мэтью Ллойда и
притязает на честь быть вашим родственником по крови. Короче сказать, этот
плут - дикая яблонька, мною самим посаженная во дни разгула, когда кровь
кипела в жилах.
Тем временем Клинкер опустился на одно колено перед мисс Табитой,
которая искоса посматривала на него; с волнением обмахиваясь веером, она
порешила после недолгой борьбы с собою протянуть ему руку для поцелуя и с
видом скромницы промолвила:
- Брат, вы тяжко согрешили, но я надеюсь, что вы доживете до того дня,
когда откроется вам безумие деяний ваших. С прискорбием должна сказать, что
молодой человек, которого признали вы сегодня своим сыном, исполнен, по
милосердию божию, веры и благочестия более, нежели вы со всею вашей
кощунственной премудростью, хотя вам не раз представлялся удобный случай.
Право же, мне кажется, что в глазах его и в кончике носа есть сходство с
моим дядюшкой Ллойдом из Флуидуэллина, а длинный подбородок точь-в-точь
такой, как у нашего родителя. Брат, раз вы уже переменили его имя, то, прошу
вас, перемените и платье: непристойно носить ливрею тому, в чьих жилах течет
наша кровь.
Лидди, кажется, была очень довольна таким приращением нашего семейства.
Она подала ему руку, уверяя, что всегда будет гордиться родством с
добродетельным молодым человеком, который многократно доказывал
благодарность свою и преданность ее дядюшке.
Мисс Уинифред Дженкинс, крайне взволнованная и не знающая, дивиться ли
ей этому событию или страшиться, как бы не потерять своего любезного,
воскликнула хихикая:
- Желаю вам благополучия, мистер Клинкер, то бишь Флойд... хи-хи-хи!..
Теперь вы так возгордитесь, что на нас, бедных, служивших вместе с вами, и
поглядеть не соизволите,
Клинкер чистосердечно признался, что он в восторге от ниспосланного ему
счастья, превышающего его заслуги.
- Но могу ли я возгордиться? - прибавил он. - Я человек ничтожный,
зачатый во грехе, рожденный в бедности, воспитанный в приходском работном
доме и обучавшийся в кузнице!.. Если покажется вам, мисс Дженкинс, что я
загордился, прошу вас, напомните мне, каков я был, когда впервые увидел вас
на дороге между Чиппенхемом и Мальборо.
Когда обсудили сие знаменательное событие к удовольствию всех
участников, небо прояснилось, наши леди отказались ехать в коляске, и все мы
пошли пешком к дому мистера Деннисона, где для нас уже приготовлен был чай
его супругою, любезной матроной, которая приняла нас с крайним радушием. Дом
у них старомодный, построенный без плана, но поместительный и удобный. Южной
стороною он обращен к реке, до которой не больше ста шагов, а к северу
расположен по отлогому холму сад; лужайки и дорожки содержатся в образцовом
порядке, и вид всей местности пасторальный и романический.
Мне еще не довелось увидеть молодого джентльмена, который гостит у
приятеля-соседа, а домой ожидают его только завтра.
Сейчас в ближайший рыночный город отправляется человек с письмами на
почту, а потому я пользуюсь случаем препроводить вам описание сегодняшнего
дня, столь чреватого событиями; признайтесь, что я подаю вам их, как
бифштекс в трактире Долла, "с пылу с жару", запросто и не приукрашая, а так,
как припоминаются они вашему
Дж. Мелфорду.
Доктору Льюису
Любезный Дик!
С той поры, как я в последний раз вас беспокоил, произошли разные
события; о некоторых из них следует поговорить особливо, и о них я поведаю
вам устно, но есть и другие, столь занятные, что хранить in petto {В душе
(итал.).} до встречи я никак не могу.
Да будет вам ведомо: можно было поставить тысячу фунтов против
шестипенсовика, что в настоящее время вместо чтения моего письма вы
приводили бы в исполнение мое завещание!
Два дня назад наша карета опрокинулась посредине быстротекущей реки, и
я спасен был с превеликим трудом только благодаря храбрости, расторопности и
присутствию духа слуги моего Хамфри Клинкера. Но сие еще не есть самое
удивительное в упомянутом приключении. Дело в том, что Хамфри Клинкер есть
не кто иной, как Мэтью Ллойд, побочный сын некоего Мэтью Ллойда из
Глеморгана, ежели вы знавали сего человека!
Итак, вы видите, доктор, что, невзирая на вашу философию, валлийцы
отнюдь не лишены разума, когда они приписывают узам крови великое значение.
Но о сем предмете мы побеседуем при случае.
Но это не единственное открытие, первопричиной коего было случившееся с
нами бедствие. Нам посчастливилось выбраться на гостеприимные берега.
Владельцем поместья оказался Чарльз Деннисон, наш повеса-сотоварищ по
Оксфорду. Теперь мы благополучно проживаем в доме этого джентльмена,
достигшего вершины деревенского блаженства, которого я добивался лет
двадцать всуе. Ему выпало счастье получить супругу, подходящую ему во всех
отношениях; нежную, великодушную и добросердечную. Сверх того она обладает
недюжинным умом, мужеством и скромностью и удивительной способностью быть
его собеседницей, наперсницей, советчиком и помощницей во всех трудах его.
У этой превосходной четы есть один-единственный сын, лет девятнадцати,
юноша, какого только можно было бы просить у бога для увенчания их счастья.
И ничто не смущает их счастья, кроме забот и опасений за жизнь и
благополучие обожаемого их чада.
Старинный наш приятель имел несчастье родиться младшим сыном,
предназначен был стать законоведом и даже начал выступать в суде, но сам не
почел себя способным блистать на этом поприще и питал мало склонности к сему
занятию. С отцом он не поладил, ибо женился по любви, не помышляя о богатом
приданом, и потому не имел никакого дохода, кроме того только - весьма
скудного, - который приносило ему хождение по делам; ожидаемое приращение
семейства повергло его в беспокойство. Тем временем умер его отец, которому
наследовал старший сын, олух, большой любитель охоты на лисиц; забросив все
свое хозяйство, он умел только угнетать и обижать слуг и в течение
нескольких лет довел имение до такого состояния, что от полного разорения
спасла его смерть от горячки, непременного следствия разгульной жизни.
Чарльз, с полного одобрения жены, порешил немедля прекратить хождение
по судам и удалиться в деревню, хотя от такого намерения каждый, у кого он
спрашивал совета, решительно его отговаривал. Те, кто был уже умудрен
опытом, уверяли, что в деревне придется ему тратить вдвое больше денег, чем
приносило его имение; уверяли, будто он, чтобы жить, как джентльмен, должен
будет завести кареты и лошадей, и собак, и соответствующее число слуг и
держать хороший стол для приема соседей; что занятие сельским хозяйств...
