Тобайас Джордж Смоллет. Путешествие Хамфри Клинкера
страница №10
...лавкой, новсяких украшений было у нее великое множество. В косы ее были искусно
вплетены суставы человеческих костей, одно веко выкрашено зеленой краской,
другое желтой; щеки были синие, губы белые, зубы красные, поперек лба и до
кончика носа проведена черная черта, ноздри проткнуты двумя пестрыми перьями
попугая, в подбородок вставлен синий камень. Серьгами служили ей два сучка
орешника, величиной и формой напоминавшие барабанные палочки; руки и ноги
были украшены браслетами из ракушек, на груди сверкали стеклянные бусы, а на
шее висел свежий скальп воина-могаука, убитого в бою ее покойным женихом. В
довершение всего она была с ног до головы вымазана медвежьим жиром,
распространявшим приятнейший аромат.
Казалось бы, такое убранство не могло привести в восхищение изящную
модницу, но мисс Табита решила одобрять все, что имело касательство к
лейтенанту. Правда, она пожалела, что у сквау не было белья, однако ж
признала, что много было вкуса и фантазии в ее украшениях. Поэтому она не
сомневалась, что мадам Скуинкинакуста была весьма рассудительной молодой
леди, наделенной редкими достоинствами, и доброй христианкой в душе. Потом
она спросила, была ли его супруга привержена Высокой или Низкой церкви, была
она пресвитерианкой, или анабаптисткой, а может быть, ее осенил новый свет
евангельской веры? Когда же он объявил, что и она и все ее племя не имели
понятия о христианской вере, она с изумлением вытаращила на пего глаза, а
Хамфри Клинкер, случайно присутствовавший при этом разговоре, испустил
глухой стон.
После недолгого молчания она воскликнула:
- СкажитЙ, ради бога, лейтенант Лисмахаго, какую же веру они
исповедуют?
- Что касается до веры, мадам, - отвечал лейтенант, - то у этих
индейцев религия очень простоя - о соединении церкви с государством они и не
слыхивали. В общем, они чтут два противоборствующих начала: одно есть
источник всякого добра, другое - источник всякого зла. Как и в других
странах, простой народ предан там нелепым суевериям, но люди разумные
поклоняются высшему существу, которое создало и охраняет вселенную.
- О, какая жалость, что ни одного праведного мужа не осенило пойти и
обратить в истинную веру этих бедных язычников! - воскликнула благочестивая
Табби.
Лейтенант поведал ей, что покуда он жил с индейцами, туда пришли два
французских миссионера с намерением привести их в лоно католической церкви.
Однако ж когда они заговорили о таинствах и откровениях, коих не могли ни
объяснить, ни подкрепить доказательствами, и ссылались на чудеса, в которые
верили понаслышке, когда они стали поучать, что творец неба и земли позволил
своему единственному сыну, равному ему по силе и славе, войти во чрево
женщины, а потом родиться человеком, которого поносили, бичевали и даже
казнили, как злодея, когда они объявили, что могут создавать самого бога,
глотать его, переваривать и размножать ad infiniturn {До бесконечности
(лат.).} с помощью муки и воды, - тогда индейцы возмутились их кощунственной
самонадеянности.
Миссионеров допрашивали на собрании вождей, которые потребовали, чтобы
они доказали каким-нибудь чудом божественность своего учения. Те отвечали,
что это не в их власти.
- Если бы вас в самом деле послало небо для нашего обращения в другую
веру, - сказал один из вождей, - вы, конечно, были бы наделены какой-нибудь
сверхъестественной силой, по крайней мере, обладали бы даром говорить на
многих языках, чтобы объяснять ваше учение разным народам, среди которых
проповедуете; но вы так плохо знаете наш язык, что не можете толковать даже
о самых простых вещах.
Словом, собрание убедилось в том, что они обманщики, и даже заподозрило
их в шпионстве. Приказано было дать каждому из них по мешку с индейским
зерном и проводника, который довел бы их до границы. Но миссионеры,
наделенные не столько благоразумием, сколько рвением, отказались покинуть
вертоград. Они упрямо служили мессы, проповедовали, крестили и препирались с
колдунами, сиречь жрецами, покуда не привели в смятение всю общину. Тогда
собрание решило судить их как богохульников и обманщиков, которые изображают
всемогущего каким-то ничтожным, слабым, привередливым существом и говорят,
будто по своему желанию могут его создавать, уничтожать и снова производить.
Посему их осудили за кощунство и бунт и приговорили к пыткам, для чего
привязали к столбу, где они и умерли, распевая "Salve regina" {Хвала тебе,
царица небесная (лат.).}, ликуя и радуясь венцу мученическому, который себе
стяжали.
В продолжение этой беседы лейтенант Лисмахаго бросал некоторые намеки,
из коих явствовало, что сам он был вольнодумцем. Тетушка наша была как будто
поражена саркастическими его замечаниями о вере святого Афанасия. Он
частенько повторял такие слова, как "разум", "философия" и "противоречие в
определениях", отказывался верить в вечный огонь адский и даже бросал такие
петарды в бессмертие души, что слегка опалил веру мисс Табиты, ибо к тому
времени она уже взирала на Лисмахаго, как на чудо учености и
проницательности. Короче, он не мог долее оставаться нечувствительным к ее
попыткам завоевать его расположение и, хотя по природе своей он несколько
грубоват, однако пересилил себя настолько, что стал отвечать на ее
любезности. Может быть, он рассудил, что совсем не худо для старого
лейтенанта, вышедшего в отставку на половинном жалованье, заключить союз с
престарелой девицей, которая, по всей вероятности, имеет достаточно денег,
чтобы покоить и холить его на склоне лет.
И вот эти славные чудаки начали делать друг другу глазки. Свои обычно
желчные речи лейтенант подслащивал патокой любезностей и похвал. Время от
времени он потчевал ее нюхательным табаком, который потреблял в большом
количестве, и даже преподнес ей кошелек из шелковистой травы, сплетенный
руками прекрасной Скуинкинакусты, которая носила в нем порох, когда хаживала
на охоту.
К северу от Донкестера во всех гостиницах нацарапаны на окнах скверные
вирши в поношение шотландской нации; а еще более подивился я тому, что не
приметил ни одной строки, отвечающей на такие оскорбления. Любопытствуя
узнать, что скажет об этом Лисмахаго, я указал ему на непристойную эпиграмму
на его соотечественников, вырезанную на оконном стекле в гостиной, где мы
сидели. Он прочитал ее с невозмутимейшим видом, а когда я пожелал узнать его
мнение об этом стишке, сказав;
- Очень выразительно и очень остро, но было бы яснее и виднее, если бы
протереть стекло мокрой салфеткой. Дивлюсь, что какой-нибудь нынешний
остроумец не издал собрания таковых стишков под заглавием: "Торжество
стекольщика над простофилей-шотландцем". Я убежден, что это подношение было
бы весьма приятно лондонским и вестминстерским патриотам.
Когда же я выразил удивление, почему уроженцы Шотландии, проезжающие
этой дорогой, не выбьют всех окон, лейтенант возразил:
- Плохая бы это была политика, с вашего разрешения! Она привела бы
только к тому, что сатира сделалась бы более резкой и язвительной. Думаю,
гораздо лучше оставлять ее на окнах, чем платить за стекла.
У дядюшки подбородок задрожал от негодования. Писаки, сочиняющие столь
постыдный вздор, заслуживают, по его словам, чтобы их привязали к повозке и
высекли за то, что они позорят родину своей злобой и тупостью.
- Эти твари, - сказал он, - не понимают, что своим согражданам, ими
оскорбляемым, они доставляют повод превозноситься, равно как и возможность
отомстить достойнейшим образом за такие подлые, дурацкие нападки. Что до
меня, то я восхищаюсь философической терпеливостью шотландцев столько же,
сколько презираю наглость этих жалких клеветников, каковая сходна с
чванливостью деревенского петуха, который кричит кукареку не иначе, как
взобравшись на свою собственную навозную кучу.
Лейтенант с притворным чистосердечием заметил, что во всех землях
найдутся подлые людишки; предположив же, что такие чувства разделяют все
англичане, он тем самым слишком превознес бы свою родную страну, которая не
стоит того, чтобы вызывать зависть у столь процветающего и могущественного
народа.
Мисс Табби снова начала восхвалять его скромность и объявила, что
шотландская земля изобилует всеми возможными добродетелями. Когда Лисмахаго,
распрощавшись, пошел спать, она спросила своего брата, не находит ли он, что
лейтенант самый красивый джентльмен из всех им виденных и что в лице его
есть нечто неизъяснимо приятное. Сначала мистер Брамбл молча посмотрел на
нее, а потом сказал:
- Сестра, насколько мне известно, лейтенант - честный человек и славный
офицер; он наделен недюжинным умом и достоин счастья большего, чем то, какое
выпало ему на долю, но я не могу, по чистой совести, сказать, что это
красивейший джентльмен из всех мною виденных и что есть нечто приятное в его
лице, ибо, клянусь богом, оно очень некрасивое и даже отталкивающее.
Я постарался втереться в милость к этому северному бритту, который
поистине великий чудак, но он стал избегать беседы со мной с той поры, как я
рассмеялся в ответ на уверения, будто в Эдинбурге говорят на английском
языке лучше, чем в Лондоне. Посмотрев на меня с сугубо кислой миной, он
сказал:
- Если справедливо старое суждение, что способность смеяться есть
отличительный признак разумного существа, то англичане разумнее всех
известных мне народов.
Я признал, что англичане быстро подмечают все, что может показаться
забавным, а потому и склонны посмеяться, но, хотя они и любят смех, отсюда
еще не следует, будто они более разумны, чем их соседи. Такое заключение,
сказал я, было бы оскорбительно для шотландцев, которые, как принято
считать, не очень восприимчивы к смешному, однако же умом отнюдь не обижены.
Лейтенант отвечал, что такое предположение должно быть основано либо на
их разговорах, либо на писаниях, о которых англичане не могут судить
правильно, ибо не понимают диалекта, к которому прибегают шотландцы в
обычной беседе, ровно как и в своих юмористических сочинениях. Когда же я
полюбопытствовал, каковы эти юмористические сочинения, он мне назвал немало
книг, которые, по его уверению, не менее остроумны, чем все, что когда-либо
было написано на языках живых и мертвых. В особенности расхваливал он
собрание стихов в двух небольших томах, озаглавленное "Дерево", и сочинения
Аллана Рамсея, каковые я намерен купить в Эдинбурте.
Лейтенант заметил, что в обществе англичан северный бритт
представляется в невыгодном свете, ибо говорит на диалекте, прелесть
которого они не могут постигнуть, и пользуется оборотами речи, им не
попятными. Поэтому он чувствует себя скованным, а скованность есть великий
враг остроумия и шутливости. Эти способности обнаруживаются во всем блеске,
когда ум совершенно свободен и, по словам некоего превосходного писателя,
"может развернуться на просторе".
Тут он стал пояснять свое утверждение, почему в Эдинбурге говорят
по-английски лучше, чем в Лондоне. По его словам, то, что принято у нас
называть шотландским диалектом, есть подлинный, чистый, старый английский
язык с примесью некоторых французских слов и выражений, вошедших в обиход
благодаря долговременному общению шотландцев с французами. Нынешние
англичане вследствие жеманства и ложной изысканности лишили свой язык
присущей ему силы и даже исковеркали его, выбросив гортанные звуки, изменив
их произношение, сократив их количество и перестав употреблять многие весьма
важные слова и обороты. По причине таких новшеств творения наших лучших
поэтов, как, например, Чосера, Спенсера и даже Шекспира, стали во многих
местах непонятны для уроженцев южной Британии, тогда как шотландцы,
сохранившие древний язык, понимают их без помощи толкового словаря.
- Вот, например, - сказал он, - как ломали себе головы ваши толкователи
над следующим выражением в "Буре": "Он кроток и не ведает страха",
усматривая здесь ложное умозаключение, ибо выходило так, что "кроткий"
должен быть храбрым; но суть в том, что первоначальное, если не
единственное, значение этого слова - благородный, гордый, и по сей день
шотландская женщина при тех же обстоятельствах, что и молодая леди в "Буре",
выразит свою мысль почти теми же словами:
"Не раздражайте его: он кроток (то есть смел) и не снесет оскорбления".
Спенсер в первой же строфе своей "Волшебной королевы" говорит: "Кроткий
рыцарь мчится по равнине", каковой рыцарь был отнюдь не смиренным и
трусливым, но столь отважным, что "ничего он не страшился, но его всегда
страшились".
В доказательство того, что мы ложной изысканностью отняли у языка
нашего силу, он назвал следующие слова, которые совсем различны по значению,
но произносятся совершенно одинаково, - wright, write, right, rite
{Работник, писать, право, обряд (англ.).}, тогда как у шотландцев эти слова
столь же не сходны по произношению, сколь несходны они по смыслу и
написанию. Этот пример, как и многие другие, он привел в доказательство
своих утверждений. Затем он указал, что мы (по причине ему неведомой)
выговариваем наши гласные совсем не так, как все европейские народы, и это
изменение сделало наш язык крайне трудным для чужестранцев и привело к тому,
что почти невозможно установить правила произношения и правописания.
Вдобавок гласные перестали быть простыми звуками в устах англичанина,
который произносит "i" и "и" как двугласные. Наконец он объявил, что мы
губами нашими и зубами искажаем нашу речь и бросаем слова одно за другим
безостановочно и невнятно, так что чужестранец, неплохо знающий английский
язык, частенько принужден бывает обращаться к шотландцу за объяснением, что
сказал на своем родном языке уроженец Англии.
Справедливость этого наблюдения подтвердил, основываясь на собственном
опыте, мистер Брамбл, но он нашел иную причину. По его словам, то же
замечание относится ко всем языкам: чужестранец, знающий язык не в
совершенстве, легче поймет швейцарца, говорящего по-французски, нежели
парижанина, ибо каждый язык имеет свою особую напевность, и всегда требуется
больше труда, внимания и навыка, чтобы усвоить и слова и музыку, нежели
только одни слова; однако никто не станет отрицать, что одно без другого
несовершенно. Потому дядюшка предполагал, что начинающий изучать язык легче
поймет шотландца и швейцарца, так как они произносят только слова, но не
умеют передать напевности.
Казалось бы, такая препона должна была охладить пыл северного бритта,
но она лишь подстрекнула его к спору.
Если в языке каждого народа, сказал он, есть своя напевность или
музыка, то она есть и у шотландцев, и шотландец, еще не усвоивший английской
каденции, натурально будет пользоваться своею собственной, говоря
по-английски. Стало быть, если его понимают лучше, чем природного
англичанина, значит, его напевность более понятна, чем английская; поэтому
шотландский диалект имеет преимущество перед английским, и такова еще одна
веская причина полагать, что современные англичане произношением своим
испортили свой язык.
К тому времени препирательства столь разгорячили лейтенанта, что стоило
ему раскрыть рот, как уже вылетая парадокс, который он и защищал в пылу
спора; но все его парадоксы были сильно приправлены пристрастием к его
отечеству. Он вздумал доказывать, что бедность - благо для народа, что
овсяная мука предпочтительнее пшеничной и что поклонение Очистительнице в
храмах, куда допускались молящиеся обоего пола и без всякого разбора, было
гнусным идолопоклонством, оскорбляющим всякое понятие деликатности и
благопристойности. Дивился я не столько тому, что он касается этих
предметов, сколько доводам, как забавным, так и хитроумным, которые он
приводил в доказательство.
Короче сказать, лейтенант Лисмахаго - диковинка, которую я еще плохо
разглядел, а потому жаль будет, когда мы лишимся его общества, хотя, бог
свидетель, ничего приятного нет ни в обхождении его, ни в характере. Так как
едет он в юго-западную часть Шотландии, мы же держим путь на Беруик, то
завтра мы с ним расстанемся в местечке, называемом Фелтонбридж. Полагаю я,
что разлука будет весьма горестна для нашей тетушки мисс Табиты, разве что
она получит от него лестное уверение в новой встрече.
Если не достиг я цели поразвлечь вас малопримечательными новостями, то,
по крайней мере, они послужат вам уроком терпеливости, за что вы должны быть
обязаны
всегда вашему Дж. Мелфорду. Морпет, 13 июля
Доктору Льюису
Любезный доктор!
Достиг я северных границ Англии, сижу у окошка в моей комнате и вижу
Твид, который протекает под арками моста, соединяющего сие предместье с
городом Беруиком. Йоркшир вы видели, и, стало быть, мне говорить нечего об
этом богатом графстве. Город Дархем походит издали на беспорядочную груду
камней и кирпича, сваленную для прикрытия горы, вокруг которой катит свои
журчащие воды река. Почти все улицы в нем узкие, темные, не радующие взор, а
многие из них столь круты, что по ним не пройти. Собор огромный, мрачный,
однако же духовенство проживает в хороших домах. Епископ благодаря богатым
доходам живет по-княжески, стол у него обильный, и мне сказывали, что в этом
городе можно найти обходительное общество, а земля окрест, ежели смотреть на
нее с вершины Гейтсхед Фелл до самого Ньюкасла, возделана так, как редко мне
приходилось видеть.
Что касается до Ньюкасла, большая его часть лежит в лощине на берегу
Тайна, и на вид город менее привлекателен, нежели Дархем; однако он весьма
населен и слывет богатым благодаря промышленности и торговле, а дальше к
верховьям реки берега тешат взор садами и полями, отменно возделанными.
Морпет и Анвик - чистенькие, красивые городки, и сей последний славен
замком, принадлежащим в течение нескольких столетий знаменитому роду Перси,
графов Нортумберлендов. Замок весьма обширный, заключает в себе много
апартаментов и стоит на изрядной высоте, но неприступностью своей, кажется,
был обязан не столько своему расположению или укреплениям, сколько храбрости
защитников.
О наших приключениях после отъезда из Скарборо едва ли стоит упоминать,
однако я должен рассказать вам об успехах, которых добилась сестрица моя
Табби в погоне за женихами.
После разочарований, постигших ее в Бате и в Лондоне, расставила было
она ловушку некоему искателю приключений, каковой оказался не больше не
меньше как разбойник с большой дороги; но, привыкши убегать от сетей более
опасных, он благополучно спасся. Тогда она открыла огонь своих батарей по
старому, претерпевшему немало невзгод лейтенанту, шотландцу Лисмахаго,
который встретился нам в Дархеме и, по моему разумению, есть самый странный
человек из всех мною виденных.
Повадки у него такие же грубые, как и физиономия, но его своеобычный
образ мыслей и ученость, состоящая из ошметков каких-то диковинок, позволяют
слушать его не без приятности, невзирая на его педантство и неприветливое
обхождение. Частенько находил я дикое яблоко, которое пробовал есть,
прельстись ароматом, несмотря на несносную его терпкость. Дух противоречия
столь в Лисмахаго силен, что, мне кажется, он рылся повсюду, читал и учился
с неутомимым рвением, обретая сноровку в опровержении общепринятых
положений, чтобы тем самым стяжать трофеи и потешить свою спесь спорщика.
Он столь своенравен в своем самомнении, что не оставит без возражения
даже похвалы, сказанной ему самому или его отечеству.
Когда я заметил, что он-де должен был прочесть множество книг, чтобы с
такой легкостью беседовать о самых различных предметах, он объявил, что
почти ничего не читал, и спросил, лак бы это он мог найти книги в дебрях
Америки, где он провел большую часть своей жизни. А когда мой племянник
сказал, что шотландцы славятся своей ученостью, он отвергнул это утверждение
и предложил доказать сие на основании их сочинений.
- Шотландцы, - сказал он, - весьма мало преуспели в словесных науках и
чванятся ими только перед теми, кто еще более, чем они, невежественны. Но о
них смело можно сказать, что они плавают по поверхности учености и что в
полезных художествах они немногого достигли.
- Однако всему миру известно, что шотландцы прославились в военном деле
и покорили дикарей в Америке! - воскликнула Табби.
- Смею вас уверить, мадам, что вас ввели в заблуждение, - ответил
лейтенант. - В сей части света шотландцы исполняли только свой долг, и ни
один их полк не отличился на службе его величества более других. Те, кто
якобы превозносил заслуги шотландца, не были доброжелателями сего, народа.
Хотя он отзывается о своих соотечественниках весьма вольно, но не
допустит, чтобы кто-нибудь безнаказанно отозвался о них с насмешкой. Когда
кто-то случайно упомянул о бесславном мире, заключенном лордом Б., лейтенант
тотчас же обнажил оружие в защиту его лордства и весьма рьяно принялся
доказывать, что это был самый почетный и выгодный мир, какой Англия
заключала со времен установления монархии. Между нами говоря, он приводил
такие сему доказательства, что я сам, если и не был убежден, то, во всяком
случае, пришел в замешательство.
Он отнюдь не соглашался, будто в армии и флоте Великобритании служит
больше шотландцев, нежели сколько должно их быть, судя по числу жителей,
либо что англичане должны признать за его соотечественниками, шотландцами,
право на особые по службе награды.
- Если южный и северный бритты, - говорил он, - притязают на
какое-нибудь назначение, которое зависит от английского министра или
английского генерала, нелепо полагать, будто не отдадут предпочтения
уроженцу Англии, который имеет столько преимуществ перед своим соперником.
Прежде всего англичанин имеет на своей стороне то похвальное пристрастие,
которое, как говорит мистер Аддисон, неразлучно с англичанином; во-вторых,
он имеет сильнейших покровителей и большее влияние в парламенте, который
обычно решает подобные споры, и, наконец, у него гораздо больше денег, чтобы
устранить помехи на пути к успеху.
- Что до меня, - продолжал он, - то я не знаю ни одного
офицера-шотландца, который поднялся бы выше субалтерна без того, чтобы не
заплатить за каждое повышение либо деньгами, либо рекрутами, и я знаю весьма
многих уроженцев сей. страны, поседевших в чине лейтенанта за отсутствием
денег... В то же время среди уроженцев южной Британии мало найдешь людей,
столь не избалованных фортуной. Однако это отнюдь не значит, будто, по моему
мнению, мои соотечественники имеют какие-нибудь причины жаловаться. Успехи
по службе, подобно успеху в любой отрасли торговли, благоприятствуют тем, у
кого больше наличных денег или кредита, хотя бы достоинства обеих сторон и
были равны.
Но другие суждения сего чудака были более смелые; он утверждал, что
торговля рано или поздно послужит причиной погибели того народа, у коего она
весьма процветает; что в государственном устройстве Британии парламент есть
учреждение гнилое; что свобода печати есть народное зло и что хваленый суд
присяжных, такой, какой мы находим в Англии, порождает бесстыжих
клятвопреступников и творит неправду. Он говорил, что торг есть враг
благородных побуждений души и основан на жадности и наживе и на подлом
желании извлечь пользу из нужды ближнего. По его мнению, торговля по самой
природе своей такова, что не может вечно развиваться, но как только дойдет
до известного предела, так и начнет падать, и сие будет продолжаться, доколе
она почти совсем не прекратится; и никогда у одного и того же народа во
второй раз прилив ее не поднимался до сколько-нибудь значительной высоты.
Тем временем внезапное, порожденное торговлей, изобилие открывает все шлюзы
роскоши, и вся страна погрязает в беспутстве и разгуле; из сего следует
растление нравов, которое сопровождается банкротством купцов и разорением.
О парламенте он говорил, что обычаи покупать боро и торговать голосами
есть явная система продажности, созидаемая на развалинах твердых убеждений,
честности, доверия и доброго порядка; вследствие сего избираемый, так же как
и избиратель, короче говоря, решительно все и каждый, одинаково заражены и
развращены.
Он утвержал, что в парламенте, таким способом избранном, корона всегда
может иметь влияние и собрать на своей стороне огромное большинство
благодаря раздаче множества постов, должностей и пенсионов и что такой
парламент может продлить, как сие не раз бывало, срок своих полномочий, а
стало быть, и сохранить за собой власть, когда монарх сочтет для себя
полезным удержать тех же представителей; и они с таким же правом могут
продлить свою власть ad infinitum, как продлили с трех лет до семи.
Итак, с помощью парламента, зависящего от короны, ей преданного и
поддерживаемого армией, которую для сего набрали, любой английский король
может совершенно разрушить (а какой-нибудь король-честолюбец и разрушит) все
бастионы конституции. Ибо нельзя полагать, что властолюбивый монарх
терпеливо будет выносить противодействие всем его мерам и оскорбления со
стороны разнузданного народа, если он в силах раздавить всяческое
сопротивление с помощью законодательной власти.
Утверждал он также, что, по его разумению, свобода печати есть
национальное зло, ибо позволяет презренной гадине замарать заслуженную
славу, а бесчестному смутьяну возмущать покой общества и разрушать
установленный добрый порядок. Однако он признавал, что с некоторыми
ограничениями свобода печати есть драгоценная привилегия, но что в наше
время для ограничения сей свободы нет в Англии никакого закона.
Что до суда присяжных, то мнение его было таково: присяжные, обычно
выбираемые из числа безграмотных плебеев, легко могут ошибиться, подвержены
дурному влиянию, и их нетрудно обмануть; ежели какой-нибудь из сторон
удается склонить в свою пользу одного из двенадцати присяжных, она может
быть уверена в благоприятном решении; сей подкупленный присяжный, невзирая
на свидетелей и изобличение, обычно никогда не уступает, покуда товарищи его
от досады, утомления или голода не согласятся с ним и не вынесут неправого
решения; приговор будет, следовательно, несправедлив, а все присяжные станут
клятвопреступниками; впрочем, бывают случаи, когда присяжные в самом деле
друг с другом несогласны, но ведь решение должно быть единогласное, и все
они связаны не только совестью своей, но и присягой и должны судить по
своему убеждению. Что же тогда может последовать? Они принуждены либо
переморить друг друга голодом, либо часть из них должна принести в жертву
свои убеждения и присоединиться к решению, которое считают несправедливым.
Сей нелепицы избегли в Швеции, где достаточно простого большинства голосов,
и в Шотландии, где потребно две трети голосов {Ошибка: в Шотландии
достаточно простого большинства.} для вынесения вердикта.
Не думайте, что все сии заключения его не вызвали возражений с моей
стороны. Ибо, правду сказать, я полагаю, что честь моя пострадает, ежели он
возомнит себя мудрее своих ближних... Я сомневался во всех его утверждениях,
выставлял бесчисленные возражения, спорил и препирался с необычным
упорством, горячился и даже бесился. Иногда я ставил его в тупик, а раза два
я начисто его опровергнул, но после поражений он восставал вновь, точно
Антей, с удвоенными силами, доколе напоследок я совсем не утомился и
измучился и в самом деле не ведал, что делать дальше, как вдруг, к счастью,
он бросил намек, из которого я понял, что он учился законоведению.
Это признание позволило мне прекратить спор с честью, так как нельзя
требовать, чтобы такой человек, как я, который ничему не учился, мог
состязаться со знатоком своего дела. Однако же мне еще долго будут приходить
на память многие суждения сего чудака.
То ли моя сестрица Табби в самом деле пленилась его обхождением или
порешила кидаться на каждого, кого встретит во образе мужчины, с целью
залучить его в матримониальные силки, но, без сомнения, она шагает
гигантскими шагами к тому, чтобы завоевать любовь Лисмахаго, который, если
не идет ей навстречу, то все же не остается нечувствительным к ее
любезностям. Не раз она намекала, сколь были бы мы счастливы, ежели он
составил бы нам компанию во время поездки по той части Шотландии, которую мы
намерены посетить, покуда он не сказал без обиняков, что ему с нами не по
пути и, сверх того, его сопутствие принесло бы нам мало пользы, ибо он
весьма плохо знает страну, покинутую им в ранней юности, почему он не может
удовлетворять наше любопытство в пути, а также познакомить нас с
каким-нибудь знатным семейством.
Он сказал, что испытывает непреодолимое желание повидать patennis lar,
или patria domus {Дом отчий (лат.).}, хотя не ожидает от сего никакой
радости, так как теперешний владелец, племянник его, не из тех людей,
которые могут поддержать честь рода. Однако он обещал, что по возвращении
нашем западной дорогой он постарается нас подождать в Дамфрисе, чтобы
засвидетельствовать свое почтение. Засим он простился с нами на полпути
между Морпетом и Анвиком и с величавым видом поскакал прочь верхом на
высоком, тощем, костлявом, неуклюжем, седом мерине, лишенном зубов и весьма
похожем на своего всадника. Зрелище было отменное, и я бы дал гиней
двадцать, чтобы кто-нибудь изобразил его на холсте.
Нортумберленд - красивое графство и простирается оно до Твида, реки,
радующей взор своим пасторальным видом, но вы удивитесь, когда я скажу вам,
что земли на английском ее берегу отнюдь не так хорошо возделаны и не так
населены, как на другом. Крестьянские фермы редки, поля не огорожены и не
часто увидишь в нескольких милях от Твида помещичью усадьбу, тогда как с
шотландской стороны, их множество даже у самого берега реки, где можно
насчитать около тридцати прекрасных домов, и принадлежат они тем, чьи предки
владели на сей же земле укрепленными замками; а это обстоятельство
показывает, сколь опасными соседями были в прежние времена шотландцы для
северных графств Англии.
В доме у меня все идет по-старому. Сестрица Табби все еще привержена к
методизму, и ей посчастливилось слушать проповедь самого Уэсли в Ньюкасле.
Но мне кажется, что любовная страсть несколько остудила горячку благочестия
как у нее, так и у служанки се мисс Дженкинс, из-за благосклонности которой
произошла жестокая ссора между лакеем моего племянника мистером Даттоном и
моим слугой Хамфри Клинкером. Джерри вынужден был употребить власть для
сохранения мира, и ему я предоставил разобрать сие важное дело, которое чуть
не разожгло пламя раздора в семействе всегда вашего
М. Брамбла.
Твидмаут, 15 июля.
Сэру Уоткину Филипсу, баронету, Оксфорд, колледж Иисуса
Дорогой Уот!
В последних моих двух письмах я столько повествовал о Лисмахаго, что
ныне вы, вероятно, порадуетесь его уходу со сцены. Теперь я должен
обратиться к домашним происшествиям.
Любовь как будто порешила утвердить свою власть над всеми особами
женского пола в нашем семействе. Потрудившись над сердцем бедной Лидди и
пробудив нелепые фантазии у нашей тетушки мисс Табиты, она привела в
смятение чувства ее служанки, мисс Уинифред Дженкинс, о которой мне не раз
случалось упоминать в продолжение нашей переписки.
Природа предназначала Дженкинс отнюдь не походить нравом на ее хозяйку,
но привычка и навык создали удивительное между ними сходство во многих
отношениях. Правда, Уин гораздо моложе и миловиднее, к тому же она
мягкосердечна и добра, каковыми качествами не отличается ее хозяйка, равно
как не отличается она робким нравом и склонностью к припадкам, которыми
страдает Уин. Однако к Дженкинс как будто перешли, вместе с поношенными
платьями, и манеры Табиты. Уин одевается, как ее хозяйка, и старается
походить на нее, хотя ее лицо гораздо приятнее. Сочувствует она скупости
своей хозяйки, заучивает ее фразы, повторяет ее замечания, перенимает ее
манеру распекать слуг и, наконец, слепо подражает ее поведению на стезе
благочестия. Такое поведение показалось ей тем более приятным, что его
предуказал и одобрил Клинкер, личные достоинства которого поразили ее,
кажется, с той минуты, как он выставил напоказ в Мальборо частицу нагого
своего тела.
Но хотя Хамфри и пленил всячески ее чувства и приложил все силы, чтобы
укрепить за собой одержанную им победу, однако же не мог бороться с
тщеславием Уин, которым бедняжка так же заражена, как все женщины в мире.
Короче сказать, мой повеса Даттон прикинулся ее обожателем и благодаря своим
чужеземным ухваткам вытеснил из ее сердца соперника своего Клинкера. Хамфри
можно сравнить с английским пудингом из добротной муки и сала, а Даттона - с
кремом или мороженым, которые хоть и вкусны, но не сытны и не питательны.
Хитрец ослепил ее не только своим нарядом с чужих плеч, но и льстил ей,
любезничал и заискивал перед нею. Он научил ее нюхать pane, преподнес ей
табакерку из папье-маше, снабдил зубным порошком, нарумянил и причесал по
парижской моде; он принялся обучать ее французскому языку и танцам, а также
взял на себя заботу о ее прическе и таким путем неприметно вкрался к ней в
милость.
Клинкер видел его успехи и сетовал втихомолку. Попытался было он
увещаниями своими открыть ей глаза, но, убедившись, что никакой пользы от
этого нет, прибегнул к молитве. В Ньюкасле он провожал мисс Табби на
собрание методистов, а тем временем его соперник повел мисс Дженкинс в
театр.
Даттон надел шелковый кафтан, сшитый в Париже для прежнего его хозяина,
и нелепый яркий жилет из потускневшей парчи; волосы он убрал в громадный
кошелек, надел большой солитер, а на боку у него болталась длинная шпага.
Леди была в воздушном наряде из полинявшего люстрина с выстиранным газом и
уже третий раз подкрашенными лентами; но примечательнее всего была ее
прическа, которая, подобно пирамиде, возвышалась надо лбом на семь дюймов, а
лицо от глаз до подбородка было подмазано и усеяно мушками. Да и кавалер ее
не пожалел ни румян, ни белил, чтобы улучшить цвет лица, природой ему
данный.
В таком уборе прошествовали они по Хай-стрит и добрались до театра, не
потерпев ущерба, так как их приняли за комедиантов, уже разодевшихся для
представления. Но когда они возвращались домой, было еще светло, а народ к
тому времени узнал, кто они такие и каково их положение, и всю дорогу их
провожали свистом и гиканьем, мисс Дженкинс забрызгали грязью и оскорбили
позорной кличкой "размалеванная Иезавель", так что от страха и стыда она
впала в истерику, как только вошла в дом.
Клинкер, разозлившись на Даттона, которого считал виновником ее
поругания, стал сурово упрекать его за то, что он вскружил голову бедной
девушке. Тот обошелся с ним презрительно и, приняв его терпеливость за
трусость, пригрозил проучить хлыстом. Тогда Хамфри пришел ко мне и смиренно
попросил, чтобы я дозволил ему наказать моего слугу за дерзость.
- Он вызвал меня драться на шпагах, - сказал Хамфри, - но это все равно
как если б я потребовал, чтобы он сделал подкову или плуг, потому что в
шпагах я понимаю не больше, чем он в подковах или плугах. Да и не годится
слугам пользоваться этим оружием или присваивать право джентльменов убивать
друг друга, если случится им повздорить. А к тому же я ни за что на свете не
согласился бы иметь на совести его кровь, даже если б смерть его принесла
мне выгоду или удовольствие. Но буде ваша милость не прогневается, я берусь
хорошенько его отколотить, и, может быть, это пойдет ему на пользу, а уж я
постараюсь о том, чтобы его не покалечить.
Я отвечал, что не возражаю против его предложения, но пусть он устроит
дело так, чтобы его не сочли зачинщиком, иначе Даттон притянет его к суду за
нападение и побои.
Получив мое разрешение, он удалился и в тот же вечер без труда
раздразнил своего соперника, заставив нанести первый удар, за который
уплатил с такими процентами, что Даттон принужден был просить пощады,
объявив в то же время, что потребует жестокого и кровавого удовлетворения,
как только мы очутимся по ту сторону границы, и проколет его насквозь, не
страшась последствий. Это происходило в присутствии лейтенанта Лисмахаго,
который подстрекал Клинкера драться с противником холодным оружием.
- Холодное оружие! Никогда я не возьму в руки холодного оружия, чтобы
посягнуть на жизнь человека! - воскликнул Хамфри. - Но его шпаги я вовсе не
боюсь и готов обороняться доброй дубинкой, а с нею я всегда к его услугам.
Между тем прекрасная виновница сей распри, мисс Уинифред Дженкинс,
казалась удрученной горем, а мистер Клинкер держал себя холодно, хотя и не
дерзал упрекать ее за поведение.
Вскоре спор между двумя соперниками закончился весьма неожиданно. Среди
постояльцев гостиницы в Беруике, где мы остановились, была некая чета из
Лондона, ехавшая в Эдинбург с целью связать себя узами брака. Девица была
дочерью и наследницей умершего ростовщика, бежавшей от своих опекунов и
вверившей свою судьбу рослому ирландцу, который приехал с нею сюда в поисках
священника, готового сочетать их браком без соблюдения тех формальностей,
какие предписаны английским законом.
Не знаю, как обошелся дорогою жених со своей возлюбленной, однако же он
начал терять ее расположение. По всей вероятности, Даттон приметил
холодность с ее стороны и начал нашептывать ей о том, как жалко ему, что она
подарила свою любовь портному, которым, по его словам, был ирландец. Это
открытие окончательно отвратило ее от жениха, чем и воспользовался мой
слуга, который начал втираться к ней в милость; сладкоречивый повеса без
труда прокрался в ее сердце, доселе принадлежавшее другому. Решение они
приняли без проволочек. Утром, на рассвете, в то время как бедняга ирландец
храпел в своей постели, неутомимый его соперник нанял почтовую карету и
отправился со своею леди в Колдстрим, за несколько миль отсюда, ближе к
верховью Твида, где проживал некий священник, промышлявший такими делами, и
они сочетались узами брака, прежде чем ирландец и помыслить о том успел.
Когда же он проснулся в шесть часов утра и обнаружил, что птичка улетела, то
поднял такой шум, что вызвал переполох во всем доме.
Первым попался ему на глаза форейтор, вернувшийся из Колдстрима, где он
был свидетелем при бракосочетании и, помимо щедрого вознаграждения, получил
от невесты розетку из лент, которую и приколол к своей шляпе. Покинутый
жених едва не сошел с ума, узнав, что они уже вступили в брак и поехали в
Лондон, а Даттон сообщил леди, будто он (ирландец) портной. Первым делом он
сорвал бант со шляпы форейтора и отхлестал его лентой по ушам. Затем стал
клясться, что будет преследовать соперника до врат ада, и приказал
немедленно подать карету, запряженную четверкой, но вспомнив, что средства
не позволяют ему такого способа путешествовать, принужден был отменить этот
приказ.
Что касается меня, то я ровно ничего не знал о случившемся, покуда
форейтор не принес мне ключей от моего сундука и чемодана, полученных им от
Даттона, который поручил засвидетельствовать мне почтение и выражал надежду,
что я прощу ему внезапный отъезд, ибо от такого его поступка зависело ею
счастье. Не успел я уведомить дядюшку об этом происшествии, как в комнату ко
мне ворвался без доклада ирландец и закричал:
- Клянусь честью, ваш слуга ограбил меня на пять тысяч фунтов, и я
добьюсь сатисфакции, хотя бы меня завтра за это повесили!
Когда я спросил его, кто он такой, он отвечал:
- Зовут меня мистер Маклоуглин, но должно было бы звать меня Лейглин
Онил, потому что происхожу я от Тер-Оуэна Великого, и я не хуже любого
дворянина в Ирландии. А ваш мошенник слуга сказал, будто я портной, а это
такая же ложь, как если б он назвал меня римским папой! Я был человек
богатый, но растратил все, что имел. И вот, когда я попал в беду, мистер
Косгрейв, модный портной с Саффок-стрит, выручил меня из тюрьмы и сделал
своим личным секретарем; я оказался последним, кого он взял на поруки,
потому что его друзья обязали его не брать никого, если нужно внести больше
десяти фунтов. Дело в том, что он не мог отказать никому из просивших, а
потому со временем разорился бы окончательно, и если бы продолжал вести
такую жизнь, то очень скоро умер бы банкротом. Тогда стал я ухаживать за
молодой леди, имевшей пять тысяч фунтов, за мисс Скиннер, которая
согласилась делить со мной радость и горе. И вот сегодня она стала бы моей,
если бы не вмешался этот мошенник, ваш слуга, который пробрался, как тать, и
украл мое добро, а ей внушил, что я портной и что она идет замуж не за
настоящего человека! Но черт возьми мою душу, если я не докажу мошеннику,
что я в десять раз лучше, чем он или любой другой клоп из его
соотечественников, только бы мне поймать его в горах Туллогобегли!
Когда он выпустил этот первый залп, я выразил сожаление, что он
позволил так себя надуть, но сказал, что дело это до меня не касается, а
парень, похитивший у нею невесту, лишил меня слуги.
- Не говорил ли я вам, - воскликнул он, - что настоящее имя ему
Мошенник? О, если бы мог я разок ткнуть его шпагой, пускай тогда бахвалится
до конца жизни!
Заслушав шум, дядюшка вошел в комнату и, узнав о происшествии, начал
утешать мистера Онила, от которого сбежала его леди, и заметил, что тот
счастливо избавился от беды: было бы хуже, если бы она сбежала после
свадьбы. Однако ирландец был совсем другого мнения. Он заявил, что если бы
он уже женился на ней, то пускай бы она бежала, когда ей угодно; он
позаботился бы о том, чтобы она не могла забрать с собой деньги.
- Ах! - вскричал он. - Она - Иуда Искариот, она предала меня своим
поцелуем и, как Иуда, унесла мешок и не оставила мне достаточно денег, чтобы
оплатить обратный путь в Лондон. Теперь, когда я попал в беду, а мошенник,
повинный в этом, оставил вас без слуги, вы могли бы взять меня на его место,
и, клянусь Иисусом, это лучшее, что вы можете сделать!
Я попросил его извинить меня и объявил, что скорее готов мириться со
всякими неудобствами, чем обращаться с потомком Тер-Оуэна Великого, как с
лакеем. Потом я посоветовал ому вернуться к его приятелю, мистеру Косгрейву,
и отправиться из Ньюкасла морем, а для этой цели снабдил его деньгами, после
чего он удалился, как будто примирившись со своим несчастьем. Я нанял на
пробу одного шотландца, Арчи М'Алпина, старого солдата, чей прежний хозяин
недавно умер в Беруике. Это морщинистый старик, но за верность его мне
поручилась миссис Хамрис, хозяйка гостиницы в Твидмауте, очень славная
женщина, о которой с большим уважением отзываются все проезжающие по этой
дороге.
Клинкер, без сомнения, почитает себя счастливым, избавившись от
опасного соперника, и он слишком добрый христианин, чтобы роптать по случаю
удачи Даттона. Даже мисс Дженкинс должна возрадоваться этому происшествию,
когда хладнокровно о нем поразмыслит: если и запуталась она на некоторое
время в сетях, расставленных ее тщеславию, то Хамфрп есть та Полярная
звезда, к которой в конце концов обратится стрелка ее сердца. Ныне же ее
тщеславию нанесен жестокий удар, ибо новый обожатель покинул ее ради другой
возлюбленной. Эту весть она встретила неудержимым смехом, но вскоре
разразилась рыданиями, истощившими наконец терпение ее хозяйки, которое,
сверх всяких ожиданий, долго не изменяло ей.
Теперь же хозяйка открыла все шлюзы, задерживавшие до сей поры поток се
попреков. Не только ругала она Дженкис за легкомыслие и нескромное
поведение, но и завела речь о благочестии, сказав напрямик, что Дженкинс
оступилась от веры и погрязла во грехе; наконец она пригрозила отправить ее
восвояси отсюда, с самой границы королевства. За бедную Уинифред вступилось
все семейство, не исключая даже обиженного ее воздыхателя, мистера Клинкера,
который на коленях вымолил ей прощение.
Были, однако, и другие заботы, беспокоившие мисс Табиту. В Ньюкасле
какой-то шутник сказал слугам, что в Шотландии нечего есть, кроме овсянки и
бараньих голов, а когда обратились с вопросом к лейтенанту Лисмахаго, его
слова скорее подтвердили, чем опровергли это сообщение. Узнав о таком
обстоятельстве, тетушка наша весьма серьезно посоветовала своему брату
приобрести вьючную лошадь и взять в дорогу для нашего пропитания ветчины,
языков, хлеба, сухарей и всяких припасов, а мистер Брамбл столь же серьезно
обещал подумать о ее совете. Но, убедившись, что никаких запасов не сделано,
она снова о них заговорила, прибавив, что в Беруике есть неплохой рынок, где
мы можем закупить припасы, и что лошадь моего слуги заменит нам вьючное
животное.
Сквайр, пожав плечами, посмотрел на нее искоса с невыразимым презрением
и, помолчав, сказал:
- Сестра, я с трудом могу поверить, что вы говорите всерьез.
Она же так мало была знакома с географией острова, что воображала,
будто в Шотландию мы можем ехать только морем. Когда мы миновали Беруик и
объявили ей, что находимся на шотландской земле, она с трудом поверила нашим
словам. По правде сказать, в этом отношении большинство южных бриттов -
жалкие невежды. Отсутствие любознательности и привычные насмешки -
последствие старинной вражды - привели к тому, что жители южной части
острова знают о Шотландии столько же, сколько о Японии.
Если бы не случилось мне бывать в Уэльсе, я был бы сильнее поражен
приметной разницей между земледельцами, живущими по сю и по ту сторону
Твида. Поселяне Нортумберленда здоровые, цветущие парни, опрятно и хорошо
одетые; но шотландские земледельцы большей частью долговязы, тощи, черты
лица у них грубые, цвет лица нездоровый, они грязны и оборванны, а их
маленькие приплюснутые синие шапки придают им нищенский вид. Также и скот
под стать своим погонщикам - худой, чахлый, плохо выкормленный. Когда я
заговорил об этом с дядюшкой, он сказал:
- Правда, шотландские поселяне не выдержат сравнения с поселянами
богатых графств южной Англии, но они ни в чем не уступают французским,
итальянским и савойским крестьянам, не говоря уже о горных жителях Уэльса и
красноногих ирландцах.
Добравшись до Шотландии, мы проехали шестнадцать миль по ужасной
вересковой пустоши, и, если судить по ней, можно было не ждать ничего
хорошего от внутренних областей государства, но, по мере того как мы
подвигались вперед, вид становился лучше. Миновав Данбар, чистенький
городок, расположенный на берегу моря, мы остановились в деревенской
гостинице, которая удобствами своими превзошла все наши ожидания, но этого
мы не могли почесть заслугой шотландцев, потому что хозяин - уроженец
Англии. Вчера обедали мы в Хаддингтоне, когда-то значительном городе, ныне
пришедшем в упадок, а вечером прибыли сюда в столицу, о которой я пока мало
могу порассказать. Расположена она весьма живописно на склоне холма, на
вершине которого находится укрепленный замок, а у подножья - королевский
дворец.
Первое, что ударяет в нос иностранцам, называть не буду, но взор его
поражает прежде всего невероятная высота домов; большей частью дома здесь
пяти- шести- семи- и восьмиэтажные, а есть, как уверяли меня, и
двенадцатиэтажные. Возведение таких строений, связанное с бесчисленными
неудобствами, должно объяснить недостатком места. В самом деле, город полон
людьми; но их внешность, язык и обычаи весьма отличаются от наших, и я едва
могу поверить, что нахожусь в Великобритании.
Гостиница, где мы остановились (если можно назвать этот приют
гостиницей), оказалась такой грязной и во всех отношениях дрянной, что
дядюшка начал сердиться и приступы подагры у него возобновились. Припомнив,
однако, что у него есть рекомендательное письмо к некоему законоведу,
мистеру Мичелсону, он послал его со своим слугой, поручив передать поклон и
сказать, что завтра явится к нему самолично. Но этот джентльмен тотчас
посетил нас и настоял на том, чтобы мы поселились у него в доме, пока он
подыщет для нас подходящую квартиру.
Мы с радостью приняли его приглашение и переехали к нему в дом, где
были приняты и учтиво и радушно, к великому замешательству телушки,
предрассудки которой хоть и начали блекнуть, но не совсем еще рассеялись.
Сегодня, с помощью нашего друга, мы расположились в удобной квартире на
четвертом этаже на Хай-стрит; в этом городе четвертый этаж почитается более
приличным, чем первый. Воздух здесь, по всей вероятности, лучше, но нужны
здоровые легкие, чтобы дышать им на таком расстоянии от поверхности земли.
Однако ж, покуда существую я на земле, высоко или низко, я пребуду, доколе
дышу, дорогой Филипс,
вашим Дж. Мелфордом.
Эдинбург, 18 июля
Доктору Льюису
Любезный Льюис!
Эту часть Шотландии, прилежащую к Беруику, кажется, сама природа
назначила служить барьером между двумя враждебными народами. Страна эта
представляет пространную бурую степь, на которой ничего не растет, кроме
вереска и папоротника; еще более мрачной предстала она нам, ибо ехали мы
сквозь густой туман, непроницаемый уже ярдах в двадцати от кареты.
Сестрица моя начала делать кислые рожи и прибегать к нюхательной соли,
Лидди побледнела, а мисс Дженкинс пришла в уныние. Но через несколько часов
клубы тумана рассеялись, по правую руку показалось море, а по левую - слегка
удаленные горы открыли красивую равнину, лежавшую между ними и морем; более
всего удивило нас, что сия равнина покрыта была на много миль пшеницей,
такой же отменной, как в самых плодородных частях южной Англии. Эти тучные
хлеба стоят в открытом поле неогороженные, и земля ничем не удобряется,
...
