Тобайас Джордж Смоллет. Путешествие Хамфри Клинкера
страница №7
...ьзоваться своим кредитом. Когда у них нетработы, он дает ее от себя либо для их прокормления советует книгопродавцам
поручить им написать какое-нибудь сочинение. Они всегда желанные гости за
его столом, а стол у него хоть и простой, но сытный, и он всегда готов
оказать им услугу. При каждом удобном случае они весьма нагло пользуются его
именем, а бывает и так, что без зазрения совести присваивают авторство
некоторых его сочинений, а также выдают собственное свое бумагомарание за
плоды его мозга. За обедом вы видели у него шотландца; этот шотландец
назвался его именем в трактире на Смитфилдском рынке, и там какой-то
скотовод проломил ему голову за то, что он непочтительно отзывался о
христианской религии; но шотландец уже от своего имени подал на него жалобу,
и зачинщик драки должен был дать ему десять фунтов, чтобы тот взял жалобу
назад.
Я заметил, что такую щедрость мистера С. нетрудно объяснить, если
принять в рассуждение, что они льстят ему в лицо и выступают против его
врагов публично; однако я был очень удивлен, когда вспомнил, что этого
писателя злобно поносили в газетах, поэмах и памфлетах и не нашлось ни
одного пера в его защиту.
- Но вы еще больше удивитесь, - сказал Дик Айви, - когда узнаете, что
те самые гости, которых не видели сегодня за столом, суть авторы этих.
пасквилей, и С. хорошо знает о таких дружеских услугах, так как эти люди
рьяно следят друг за другом и друг на друга доносят.
- Но какого черта они так делают! - воскликнул я. - Что их заставляет
ругать без всякой причины своего благодетеля?
- У них у всех одна причина - зависть, - ответил Дик. - Но к ней
присоединяется еще и другая. С. издает литературный журнал, в котором их
сочинения, натурально, подвергаются критике; и хотя со многими из этих
сочинителей обходятся в журнале куда более снисходительно и благосклонно,
чем они заслуживают, но малейшие замечания, без которых сколько-нибудь
справедливая и беспристрастная критика обойтись не может, распаляют гнев
этих сочинителей, и они немедленно мстят критику в анонимных письмах,
памфлетах и пасквилях. Впрочем, все современные писатели, хорошие, худые и
посредственные, с той поры как он занимается этим делом, стали его врагами,
явными или тайными, за исключением тех его друзей, коим нечего опасаться его
критики. Но ему лучше знать, какую выгоду или удовольствие он получает от
того, что такое гнездо шершней находится у самого его уха...
Я признался, что это нелегко понять, но что мне хотелось бы знать,
почему он числит своими приятелями таких негодяев, столь же ничтожных, сколь
и неблагодарных. В ответ на это Дик сказал, что и он не находит разумных к
тому оснований, но если уж говорить правду, этот человек - неисправимый
дурак; хотя он и почитает себя знатоком человеческого сердца, но попадает
впросак, оказывая благодеяния как раз самым недостойным из тех, кто просит у
него помощи; впрочем, это предпочтение происходит не от недостатка
проницательности, но от недостатка решимости, ибо у него не хватает духа
противостоять бесстыдной настойчивости человека ничтожного, а так как он не
знает цены деньгам, то и невелика его заслуга, когда он раздает их без
всякого разбора; к тому же гордость его находит пищу в том, что вокруг него
такая толпа угодников, и, должно быть, ему нравится, когда они поносят и
предают друг друга, а благодаря их доносам он узнает обо всех происшествиях
на Граб-стрит, которые он уже задумал описать для увеселения публики.
Выслушав речь Дика, я возымел подозрение, что против С. он питает
злобу, ибо его поступкам он давал наихудшее объяснение; расспросив его
обиняком, я узнал, что он отнюдь не доволен критикой своего последнего
сочинения, напечатанной в журнале, хотя по его просьбе эта критика была
весьма учтивая. Во всяком случае, С. имеет свои слабости и прихоти, однако
ему никак нельзя отказать в добросердечии и просвещенности, и я отнюдь не
могу упрекнуть его во властолюбии, жестокости и упрямстве.
Я столь много места уделил сочинителям, что вы можете заподозрить,
будто я собираюсь вступать в это братство; однако если бы я к этой профессии
и был способен, то она самое безнадежное средство против голодной смерти,
ибо ничего не позволяет отложить про запас под старость или на случай
болезни. Восьмидесятилетний Салмон проживает теперь на чердаке и, получая по
гинее за лист, трудится для современного историка, который по годам своим
может годиться ему во внуки, а Псалмоназар, помыкавшись с полвека на
литературной стезе, хоть и был он неприхотлив и воздержан, как все жители
Азии, живет теперь милостыней нескольких книгопродавцев, которая
только-только спасает его от того, чтобы не поступить на содержание
церковного прихода. Гаю, который сам был книгопродавцем, следовало бы одно
крыло или палату своей больницы отвести для престарелых писателей; впрочем,
во всем королевстве не найдется ни одной больницы, ни приюта, ни работного
дома, которые могли бы вместить всех бедняков этого братства, состоящего из
подонков других профессий.
Не знаю, позабавит ли вас рассказ о сей чудной породе смертных, нравы
которых, должен признаться, весьма возбуждают любопытство вашего
Дж. Мелфорда.
Лондон, 10 июня
Мисс Летиции Уиллис, Глостер
Дорогая моя Летти!
Лежит у меня на душе нечто такое, о чем я не решаюсь писать по почте,
но миссис Брентвуд возвращается домой, и я никак не хочу упустить сей
благоприятный случай, чтобы открыть вам мое бедное сердце, угнетенное
страхом и печалью.
О Летти! Сколь горестно положение того, кто не имеет друга, к которому
можно обратиться за советом и утешением в беде! В последнем моем письме я
намекала, что некий мистер Бартон был чрезмерно любезен и учтив. Долее я не
могу сомневаться в его намерениях. Он объявил себя моим поклонником,
оказывал мне тысячу знаков внимания и, заметив, что я холодно отвечаю на его
любезности, прибег к посредничеству леди Грискин, которая и выступила в
качестве горячей его защитницы. Но, дорогая моя Уиллис, миледи усердствует
чересчур: она не только говорит пространно об огромном состоянии, знатных
знакомцах и незапятнанном добром имени мистера Бартона, но и берет на себя
труд допрашивать меня. Два дня назад она решительно объявила мне, что
девушка моих лет, конечно, не осталась бы равнодушной ко всем этим
достоинствам, если бы сердце ее было свободно.
Этот намек привел меня в такое волнение, что она не могла не заметить
моего смущения и, полагаясь на якобы сделанное ею открытие, настаивала,
чтобы я избрала ее своею наперсницей. Но хотя я не сумела справиться с собою
и скрыть тревогу моего сердца, однако я все же не такое малое дитя, чтобы
открыть тайну моего сердца особе, которая, вне сомнения, употребит ее мне во
зло. Я отвечала ей, что нет ничего удивительного, если я пришла в
замешательство, когда она завела разговор о предмете, неподходящем для
девушки столь юной и неопытной; что мистера Бартона я считаю весьма
достойным джентльменом и очень признательна ему за доброе мнение обо мне; но
сердечное расположение рождается помимо воли, мое же сердце остается до сей
поры холодным к нему.
Она покачала головою с недоверчивым видом, заставившим меня
затрепетать, и сказала, что, ежели сердце мое свободно, оно должно
прислушаться к голосу благоразумия, особливо если к нему присоединится голос
тех, кто имеет право надзирать за моим поведением. В этих словах крылось
намерение склонить дядюшку и тетушку, а может быть, и моего брата отнестись
благосклонно к любовным притязаниям мистера Бартона, и я страшусь, что
тетушка уже перешла на его сторону. Вчера поутру он прогуливался вместе с
нами в парке и, зайдя на обратном пути в галантерейную лавку, презентовал
тетушке очень красивую табакерку, а мне - золотую шкатулочку для иголок, От
которой я решительно отказывалась, покуда тетушка не приказала мне принять,
ежели я не желаю вызвать ее неудовольствие. Однако, будучи все еще
неуверенной, уместно ли мне принять этот подарок, я рассказала о своих
сомнениях брату, который отвечал, что посоветуется на сей счет с дядюшкой,
и, кажется, подумал, что мистер Бартон преждевременно преподносит подарки.
Бог весть каковы будут последствия их совещания, но я опасаюсь, что оно
приведет к объяснению с мистером Бартоном, который, несомненно, изъяснится в
своих чувствах и будет домогаться согласия на сей союз, возмущающий душу
мою.
Ибо знайте, любезная моя Летти, что не в моей власти полюбить мистера
Бартона, даже если бы моего сердца не коснулись другие нежные чувства.
Ничего неприятного в его особе нет, но нет у него также того неизъяснимого
очарования, которое пленяет и покоряет восхищенную душу; по крайней мере, я
так думаю. Н о даже обладай он всеми пленительными достоинствами, коими
может быть наделен мужчина, все равно они оказались бы бессильными перед
постоянством, которое, льщу себя надеждой, есть отличное свойство моей
натуры. Да, моя любезная Уиллис, назойливые домогательства этого джентльмена
и настойчивость моих родственников могут навлечь на меня новые беды, и,
думаю, так оно и будет, но сердце мое неспособно к измене.
Вам известно, что я отнюдь не верю в сновидения, но тем не менее меня
весьма смутил сон, привидевшийся мне прошлой ночью. Приснилось мне, будто я
нахожусь в церкви, где некая известная вам особа собирается сочетаться узами
брака с моей тетушкой, будто священник - не кто иной, как мистер Бартон, а
я, бедная и покинутая, стою в уголке и плачу, полураздетая и босая. Я знаю,
какое это ребячество - приходить в расстройство чувств из-за таких видений,
однако же вопреки рассудку сей сон произвел сильное на меня впечатление, и
расположение духа моего становится очень мрачным.
Правда, есть у меня и другая, более важная причина скорбеть. Тяжко
угнетают мою совесть, дорогая моя подруга, сомнения, к религии относящиеся.
Меня уговорили пойти в молитвенный дом, где я слушала проповедь, которая
глубоко меня растрогала. Я с жаром молилась об озарении меня светом, однако
до сей поры не чувствую того волнения, той милосердной благостыни, которые
почитаются знаками духовного возрождения, и потому я с ужасом помышляю о
бедной моей душе. Кое-кто из членов нашего семейства обрел весьма
необыкновенную благодать, особливо тетушка и мисс Дженкинс, которые иной раз
говорят так, как будто вдохновение и в самом деле снизошло на них. Значит, я
вряд ли буду лишена увещаний и благого примера, которые нужны, чтобы мысли
мои были чисты и отвратились от суеты мира сего, а от нее я, право же,
охотно отказалась бы, будь это в моей власти.
Но для принесения этой жертвы нуждается в помощи свыше и до сей поры
еще не удостоилась ее ваша несчастная подруга
Лондон, 10 июня
Лидия Мелфорд.
Сэру Уоткину Филипсу, баронету, Оксфорд, колледж Иисуса
Дорогой Филипс!
Получив от вас письмо, я в ту же минуту бросился исполнять ваше
поручение. С помощью моего хозяина гостиницы "Бык и ворота" я выведал, где
укрылся ваш беглый лакей, и обвинил его в краже. При виде меня парень пришел
в замешательство, однако же с большой наглостью отрицал свою вину, покуда я
не сказал ему, что если он отдаст часы - фамильную вашу драгоценность, - то
деньги и платье может оставить себе и отправляться ко всем чертям, если же
он не согласится на мое предложение, я тотчас передам его в руки констебля,
которого я для этой цели привел с собой, и тот немедленно доставит его к
судье. После недолгих колебаний он попросил позволения переговорить со мной
в соседней комнате, где и вручил мне часы с цепочкой и со всеми печатками, а
я передал их нашему хозяину, который и перешлет их вам с первой надежной
оказией. На этом кончаю о делах.
Вы питаете мое тщеславие, уверяя, что мои письма доставляют вам
удовольствие, хотя, сказать правду, они не оповещают о случаях
достопримечательных; стало быть, забавляет вас не их содержание, а разве что
мой слог. Такое одобрение человека, чей изящный вкус и здравое суждение не
вызывают отныне никаких сомнений, воодушевляют меня, и я спокойно буду
записывать свои наблюдения.
Мы решились ехать на будущей неделе в Йоркшир, и потому я пошел сегодня
поутру с дядюшкой осматривать дорожную карету, которую продает живущий по
соседству каретник. Свернув в глухой переулок позади Лонг Акра, увидели мы
толпу народа перед дверьми, ведущими в молитвенный дом методистов, где, как
уведомили нас, какой-то лакей говорил поучение собравшимся. Любопытствуя
поглядеть на сей феномен, мы с большим трудом протиснулись туда, и кто же
был этот проповедник? Хамфри Клинкер собственной персоной!
Он закончил свою проповедь и, возгласив псалом, с большим благочестием
запел первый стих. Но если мы удивились, узрев на кафедре Клинкера, то как
же были мы поражены, когда среди собравшихся увидели всех женщин,
принадлежащих к нашему семейству! Были здесь леди Грискин, мисс Табита
Брамбл, мисс Уинифред Дженкинс и моя сестра Лидди, а также мистер Бартон, и
все они усердно и набожно присоединились к песнопению.
При виде этого забавного зрелища я едва мог сохранить серьезную мину,
но на нашего старого чудака оно произвело совсем иное впечатление. Прежде
всего он возмутился таким дерзновением своего лакея, которому он столь
повелительным голосом приказал сойти с кафедры, что Хамфри почел неудобным
ослушаться. Он спустился немедленно, и весь народ был в смятении. У Бартона
был на редкость глупый вид, леди Грискин играла своим веером, мисс Табби
возмущалась духом, Лидди то бледнела, то краснела, а мисс Дженкинс рыдала
так, точно сердце у нее разрывается. Дядюшка с язвительной усмешкой просил у
всех леди извинения, что прервал их молитву, говоря, будто ему весьма нужен
этот проповедник, которому он приказал привести наемную карету.
Карета была немедленно доставлена, он подвел к ней Лидди и уселся
вместе с нею, за ним последовали мы с тетушкой и поехали домой, не заботясь
об оставшихся, которые все еще пребывали в немом изумлении.
Приметив ужасное смятение Лидди, мистер Брамбл сменил грозный вид на
более милостивый и попросил ее не беспокоиться, так как ее неведение отнюдь
не вызвало его неудовольствия.
- Я ничего не могу возразить против ваших религиозных наклонностей, -
сказал он, - однако же я не думаю, чтобы уместно было моему слуге быть
духовным руководителем благочестивой особы вашего пола и образа мыслей.
Разве что только ваша тетушка, как полагаю я, затеяла всю эту историю.
Мисс Табита не проронила ни словечка в ответ, а только закатила глаза,
как бы взывая к небесам. Бедная Лидди отвечала, что не имеет никакого права
именовать себя благочестивой особой, что она думала, будто нет ничего
дурного, если она послушает набожную проповедь, хотя бы и сказанную лакеем,
а тем более в присутствии тетушки; если же она по неведению своему совершила
проступок, то уповает на прощение, ибо нестерпима ей мысль, что она навлекла
на себя его неудовольствие. Старый джентльмен, пожимая ей руку, с ласковой
улыбкой назвал ее доброй девушкой и сказал, что не почитает ее способной
совершить поступок, который мог бы вызвать малейшее его порицание или гнев.
Когда мы приехали домой, он приказал мистеру Клинкеру следовать за ним
наверх и обратился к нему с такими словами:
- Ежели дух призывает вас проповедовать и поучать, то давно пришла
пора, чтобы вы сняли ливрею земного владыки, я же недостоин держать у себя в
услужении апостола.
- Надеюсь, - сказал Хамфри, - я исправно исполнял свои обязанности при
вашей чести. В противном случае я был бы жалким, ничтожным человеком, ежели
вспомнить ту бедность, от которой избавили меня ваше милосердие и
сострадание! Но когда глас духа...
- Глас дьявола! - в гневе возопил сквайр. - Какой там глас, болван?
Может ли такой парень лезть в проповедники?
- Прошу не прогневаться, ваша честь, - отвечал Клинкер, - но разве не
может свет благодати божьей озарить смиренного бедняка и невежду, равно как
богача и философа, который кичится мирскою премудростью.
- Для вас это свет благодати, - воскликнул его хозяин, - а для меня
болотный огонек, мерцающий сквозь щель в вашей башке! Словом, мистер
Клинкер, не нужен мне никакой свет в моем семействе, кроме того, за который
я плачу налог королю, разве что это свет разума, которому вы не хотите
следовать.
- Ах, сэр! - воскликнул Хамфри. - Свет разума по сравнению с тем
светом, о котором говорю я, все равно что дешевая тусклая свеча по сравнению
с полуденным солнцем.
- Пусть будет так, - сказал дядюшка. - Но свеча может осветить вам
путь, а солнце ослепит вас и затуманит вашу слабую голову. Слушайте,
Клинкер, либо вы лицемер и плут, либо одержимый, и мозги у вас повреждены! И
в том и в другом случае вы не нужны мне как слуга. Ежели вы шарлатан и
промышляете святостью и благочестием, то вам легко будет найти глупых баб
или людей свихнувшихся, которые будут щедрой рукой снабжать вас деньгами. А
ежели вас и в самом деле обмануло поврежденное воображение, то чем скорее вы
рехнетесь окончательно, тем лучше будет и для вас и для общества! Тогда
кто-нибудь из человеколюбия доставит вам темный чулан и чистую соломенную
подстилку в Бедламе, где вы не будете заражать своим изуверством других. Но
если у вас еще сохранилась крупица рассудка, чтобы изображать избранный
сосуд на благочестивых собраниях, то блуждающий огонек будет сбивать с пути
вас и слушателей ваших, вовлекая в греховные дела, покуда не охватит вас
религиозное помешательство, а тогда вы можете с отчаяния удавиться.
- От чего да сохранит меня господь в бесконечном своем милосердии! -
воскликнул устрашенный Клинкер. - Да, весьма возможно, что я поддался
искушению дьявола, который жаждет повергнуть меня на камни духовной гордыни.
Вы говорите, ваша честь, что я либо плут, либо сумасшедший, но раз я могу
заверить вашу честь, что я не плут, то, значит, я сошел с ума, а потому и
умоляю вас на коленях подумать о моей судьбе и измыслить способы, какими
можно было бы меня исцелить.
Сквайр не мог не посмеяться простодушию бедного малого и обещал
позаботиться о нем, если он будет исполнять свое дело, не гоняясь за новыми
откровениями методизма. Но мисс Табита была возмущена его скудоумием,
которое приписывала недостатку благочестия и суетным помыслам. Она корила
его малодушием, препятствующим ему пострадать за веру, говорила, что если бы
он и лишился места, отстаивая истину, то провидение не преминуло бы даровать
ему другое, может быть, более выгодное, и, заявив, что не очень-то приятно
жить в доме, где введена инквизиция, в большом волнении удалилась в другую
комнату.
Дядюшка проводил ее выразительным взглядом, после чего обратился -к
проповеднику:
- Вы слышали, что говорит моя сестра? Если не можете вы жить у меня
так, как я вам приказываю, то пред вами открыт методистский вертоград, а
сестра моя, кажется, весьма расположена вознаградить ваши труды.
- Не хотелось бы мне обижать кого бы то ни было из ближних, - отвечал
Хамфри. - Миледи была очень милостива ко мне с той поры, как мы приехали в
Лондон, и, конечно, сердце ее обращено к благочестивым делам, ибо она и леди
Грискин распевают псалмы и гимны, как херувимы. Но в то же время я должен
любить и слушаться вас, ваша честь. Не подобает такому бедному невежде, как
я, перечить джентльмену знатному и ученому. Что до премудрости, то по
сравнению с вашей честью я не более чем скотина, а потому подчиняюсь вам и с
божьей помощью последую за вами на край света, если вы полагаете, что я не
настолько еще рехнулся, чтобы не мог уже ходить на свободе.
Хозяин его обещал оставить его на некоторое время при себе на
испытании, а потом пожелал узнать, каким образом леди Грискин и мистер
Бартон присоединились к их благочестивому обществу. Клинкер рассказал ему,
что эта леди сама привела в первый раз мою тетушку и сестру в молитвенный
дом, куда он их сопровождал и где его набожный дух воспламенила проповедь
мистера У., что на этой новой стезе утвердили его поучения проповедника,
которые он купил и изучал с великим вниманием;
что речи его и молитвы обратили на ту же стезю мисс Дженкинс и
служанку, но мистера Бартона он, Клинкер, не видел там до сего дня, когда
тот пришел вместе с леди Грискин.
Затем Хамфри признался, что взойти на кафедру побудили его пример и
успех некоего ткача, славного проповедника, имевшего много последователей;
что при первом же опыте его обуяло великое рвение, заставившее поверить,
будто на него и в самом деле снизошел дух, и что он присутствовал при
набожных молениях в доме леди Грискин и во многих других домах.
Узнав, что сия леди была главной особой в этом сообществе, мистер
Брамбл заключил, что она употребила Клинкера только как орудие для
проведения своего плана, тайный смысл которого был ему вовсе неизвестен.
Дядюшка заявил, что поистине голова миледи набита всевозможными проектами и
что она и Табби, без сомнения, заключили секретный договор, которого он не
мог уразуметь.
Я сказал ему, что, по моему мнению, совсем нетрудно разгадать намерения
мисс Табиты, которая хочет опутать сетями сердце Бартона, а миледи Грискин,
вероятно, ей помогает; что это предположение объясняет их усилия обратить
Бартона в методизм, ибо такое событие приведет к единению душ, которое легко
может закончиться брачным союзом.
Казалось, дядюшку весьма позабавила мысль об успехе этого плана, но я
сообщил ему, что сердце Бартона уже отдано другой, что накануне он подарил
Лидди золотой футляр, который тетушка заставила ее взять, без сомнения для
того, чтобы ей самой прилично было принять от него в подарок табакерку; что
сестра рассказала мне об этом случае, и я потребовал объяснения у мистера
Бартона, который заявил, что намерения у него честные, и выразил надежду не
встретить с моей стороны никаких препятствий этому союзу; что, поблагодарив
его за честь, оказываемую нашему семейству, я указал ему на необходимость
посоветоваться с ее дядюшкой и тетушкой, под чьей опекой она находится, и
если их согласие будет получено, я не могу возражать против его предложения,
хотя и уверен, что сестру мою отнюдь не будут принуждать в деле, столь
близко касающемся счастья всей ее жизни. Сказал я также, что, по уверению
Бартона, он и не думал прибегать к влиянию опекуна, если чувства его не
будут приятны самой молодой леди, и хочет тотчас просить разрешения у
мистера и мисс Брамбл предложить Лидди руку свою и состояние.
Сквайр не остался равнодушен к выгодам такого брака и объявил, что
всеми силами будет ему споспешествовать, но, когда я указал, что Лидди,
кажется, к нему не расположена, он выразил намерение выведать ее чувства, и,
если сопротивление ее окажется очень сильным, он учтиво отклонит предложение
мистера Бартона, ибо думает, что при выборе супруга молодая девица, невзирая
ни на какие соображения, не должна приносить в жертву сердечные свои
чувства.
- Лидди не так уж худо живется, - сказал он, - чтобы она такой ценой
добивалась богатства. Я же полагаю, что все это развеется, как дым, хотя,
кажется, сейчас можно ждать грозы, ибо мисс Табби сидела за обедом в мрачном
и величественном молчании, будто вот-вот разразится жалобами и упреками. Без
сомнения, она наметила Бартона своею собственной добычей и потому не может
отнестись благосклонно к его домогательствам руки Лидди, а потому я ожидаю,
что его объяснение в любви к моей сестре будет сопровождаться какими-нибудь
чрезвычайными событиями.
Это объяснение, конечно, будет сделано в надлежащей форме, как только
влюбленный возымеет достаточно мужества, чтобы устоять против бури, которую
вызовут обманутые надежды мисс Табби, так как ему, без сомнения, известно ее
желание завладеть его особой. О развязке этого дела вы узнаете в свое время,
а я пребываю
всегда ваш Дж. Мелфорд.
Лондон, 10 июня
Доктору Льюису
Любезный Льюис!
Недолго продолжалось обманчивое спокойствие. Снова я погрузился в
бездну огорчений, боль в желудке моем и кишках снова воротилась, так что,
кажется, не в состоянии я буду продолжать путешествие, которое задумал.
Какого черта пустился я на эту проклятую охоту со сворой баб!
Моя драгоценная сестрица, которая, кстати говоря, недавно превратилась
в отъявленную методистку, пришла вчера ко мне в комнату вместе с мистером
Бартоном и с весьма торжественным видом выразила желание, чтобы я ее
выслушал.
- Братец! - сказала она. - Этот джентльмен имеет вам кое-что
предложить... Льщу себя надеждой, его предложение будет вам тем паче
приятней, что избавит вас от спутника, который приносит вам много хлопот...
Потом мистер Бартон начал так:
- Я горячо желаю, мистер Брамбл, соединиться узами с вашим семейством и
надеюсь, что в помеку мне вы не употребите своей власти...
Табби с жаром перебила его:
- Какой власти? Не знаю, какую власть он может употребить при сем
случае! Я из учтивости говорю ему о своем намерении. И чего он еще может
ждать? Так бы и он сам поступил, если б порешил изменить свою судьбу. Одним
словом, братец, мне стиль понравились отменные достоинства мистера Бартона,
что это заставило меня изменить решение мое остаться навсегда в девицах и я
желаю вручить ему мое счастье, признав за ним законные права на меня и мое
состояние. Сейчас надо нам все это закрепить на бумаге, и прошу я вас,
братец, приищите мне какого-нибудь законоведа...
Можете себе представить, какое действие произвело на меня сие открытие!
Ведь я ожидал, что Бартон сделает признание о своих чувствах к Лидди, как
уведомлял меня мой племянник! Я от удивления онемел и пялил глаза то на
Табби, то на ее предполагаемого воздыхателя, который, повесив голову, стоял
ужасно переконфужонный, а потом сказал, что у него закружилась голова, и
удалился. Мисс Табита очень обеспокоилась и уговаривала его прилечь у нас в
доме, но он заявил, что должен идти домой и принять капли, которые хранит у
себя на случай таких припадков, после чего возлюбленная его успокоилась.
Я пребывал в крайнем недоумении и хотя догадывался об истине, но не
знал, как себя вести с мисс Табитой; тут вошел Джерри и сказал, что сейчас
видел мистера Бартона, который выходил из коляски у дома леди Грискин. Сия
встреча сулила, по-видимому, посещение нас миледи, которым мы и были почтены
менее чем через полчаса.
- Вижу, любезные мои друзья, - сказала она, - что у вас произошло
маленькое недоразумение, и я приехала, чтобы все уладить.
С этими словами она протянула мне следующее письмецо:
"Дорогой сэр!
Как только я оправился от смущения, в которое повергла меня злосчастная
ошибка вашей сестры, почитаю долгом уверить вас, что мое обращение с мисс
Брамбл никогда не переступало границ обычной учтивости, но мое сердце
неизменно приковано к мисс Лидди Мелфорд, как я имел честь сообщить ее
брату, когда он у меня о том осведомился. Леди Грискин была столь добра, что
взяла на себя не только труд передать эту записку, но и вывести из
затруднения мисс Брамбл, которую я глубоко уважаю и почитаю; тем не менее
мое сердце принадлежит другой особе и над ним не волен ваш покорный слуга
Ральф Бартон".
Пробежав сие письмецо, я сказал миледи, что не возражаю против
дружеской услуги, которую она намерена оказать, после чего мы с Джерри
удалились в другую комнату. Вскоре мы услышали, как разговор меж двумя леди
становится все громче, и, наконец, послышались такие слова, что ради
соблюдения благопристойности нам надлежало вмешаться не откладывая.
Когда мы появились на арене, где шел диспут, мы увидели Лидди; она
присоединилась к спорщицам и дрожа стояла между ними, как бы опасаясь, чтобы
они не перешли от слов к доводам более решительным.
Лицо леди Грискин похоже было на полную луну во время бури,
ослепительную, огненно-красную, зловещую, тогда как Табби от злобы была
бледна и весь вид ее свидетельствовал о смятении и бешенстве.
Прибытие наше положило конец их перебранке. Миледи обратилась ко мне
так:
- Должна вам сказать, кузен, что за все мои услуги вашему семейству эта
леди отплатила мне черной неблагодарностью!"
- Наше семейство весьма благодарно вашему лордству, - воскликнула
Табби, истерически хихикая. - Но мы недостойны услуг столь почтенной
посредницы...
- И все-таки, милейшая мисс Табита Брамбл, - перебила леди Грискин, - я
уже тем удовлетворена, что добродетель сама по себе есть награда, и не моя
вина, если вы и впредь останетесь смешной! Это дело близко касается мистера
Брамбла, и он, конечно, употребит все свое влияние, чтобы способствовать
союзу между мистером Бартоном и своей племянницей, который не только
почетен, но и выгоден. И я уверена, сама мисс Лидди не станет возражать
против такого предложения, которое сулит ей счастье.
- Прошу прощения, миледи, - вставила Лидди с горячностью, - но, право
же, я не жду от этого ничего, кроме беды, и надеюсь, что мои опекуны
сжалятся надо мной и не заставят меня променять спокойствие на почет или
богатство.
- По чести скажу, мисс Лидди, вы следуете по стопам вашей дражайшей
тетушки! - воскликнула леди Грискин. - Я поняла вас, и мы еще об этом
поговорим, а теперь я удаляюсь. Счастливо оставаться, мадам!
Тут она подошла к моей сестре и присела так низко, что, казалось,
вот-вот усядется на пол. Табби ответила столь же низким приседанием, а пока
они в такой позиции пребывали, их физиономии достойны были кисти
несравненного Хогарта, ежели бы он снова появился в наше развращенное время.
Джерри проводил миледи домой, чтобы вернуть мистеру Бартону шкатулочку
и посоветовать ему отказаться от искательств, столь неприятных Лидди;
возвратился он весьма раздраженный против своей сестры: леди Грискин убедила
его, что сердце Лидди не свободно, он вспомнил об Уилсоне, и фамильная его
гордость тотчас же вспыхнула. Он клялся отомстить этому пройдохе и
намеревался поговорить с сестрой весьма решительно, но я убедил его укротить
гнев, покуда я не побеседую с нею наедине.
Бедняжка! Когда я стал сурово о сем допрашивать, она созналась, вся в
слезах, что Уилсон в самом деле появился на Горячих Водах в Бристоле и даже
пришел к нам в дом под видом еврея-торговца, но она с ним никакого дела не
имела, ежели не считать, что она умоляла его немедленно удалиться и не
смущать ее покой, а он, дескать, так и поступил, попытавшись предварительно
убедить горничную моей сестрицы, чтобы та вручила Лидди его письмо, которое
она отказалась принять и согласилась только передать Лидди на словах, что он
- джентльмен благородного рода и вскорости объявит о своей любви уже под
своим настоящим именем. Она созналась, что хотя он не сдержал своего слова,
однако же она не совсем к нему равнодушна, и торжественно обещала не иметь в
будущем никаких отношений ни с ним, ни с любым другим поклонником без ведома
и одобрения моего и ее брата.
После сего уверения они примирились с Джерри, но горячий юноша еще
более разъярился на Уилсона, которого он почитает обманщиком, скрывающим
гнусные намерения нанести поруху чести нашей фамилии. Что до Бартона, то он
был крепко разобижен, получив подарок назад и обманувшись в своих ожиданиях,
но он не из тех людей, которые сильно тужат от подобных разочарований;
впрочем, не могу сказать, не более ли приятен ему отказ Лидди, чем
разрешение продолжать свои искательства с риском выносить ежедневно козни
мстительной Табби, которая не оставила бы такое к ней неуважение
безнаказанным.
Об этом происшествии я не имел времени поразмыслить, так как к нам в
дом явился констебль со своими подручными с приказом судьи Баззарда обыскать
сундук Хамфри Клинкера, моего лакея, которого и задержали по обвинению в
разбое.
Сие происшествие вызвало в доме переполох. Сестрица моя изругала
констебля за то, что он по такому делу осмелился войти в дом к джентльмену,
не испросив разрешения; с ее служанкой начался от страха истерический
припадок; Лидди залилась слезами от жалости к несчастному Клинкеру, в
сундуке которого не нашли ровно ничего, что подтверждало бы подозрение в
разбое.
Я не сомневался, что парня по ошибке приняли за кого-то другого, и
немедленно отправился к судье, чтобы добиться его освобождения. Но, придя
туда, я узнал, что дело гораздо серьезней, чем я думал.
Бедняга Клинкер в трепете стоял за загородкой, окруженный сыщиками, а
немного поодаль находился толстый рыжий форейтор, доносчик, который задержал
его на улице и объявил под присягой, что якобы Клинкер ограбил пятнадцатого
марта на Блекхите джентльмена, которого он вез в почтовой карете.
Показание под присягой было достаточным основанием для заточения
Клинкера в тюрьму. И поэтому он был направлен в Клеркенуэллскую тюрьму, куда
Джерри проводил его в карете для передачи ей смотрителю, с тем чтобы он не
был лишен удобств, какие были там дозволены.
Ротозеи, собравшиеся поглазеть на разбойника, оказались столь
прозорливыми, что по одному его лицу признали его отъявленным негодяем,
тогда как лицо у него, не в обиду им будь сказано, было самое простоватое.
Даже сам судья толковал некоторые его ответы весьма худо, в убеждении, будто
свидетельствуют они об увертках и хитрости закоренелого преступника; я же
полагаю, что было бы куда более справедливо и человеколюбиво приписать их
смущению, которое должен был испытать деревенский парень, попав в такое
положение.
Я все еще уверен, что он невиновен, и, убежденный в этом, приложу все
силы, дабы спасти его от наказания.
Завтра мой племянник отправится к тому джентльмену, который был
ограблен, и попросит, чтобы тот из человеколюбия пришел поглядеть на
заключенного и свидетельствовать в его защиту, буде он не узнает в нем
разбойника. Однако же как бы для Клинкера все сие ни кончилось, эта чертова
история доставила мне невыносимое огорчение. Я уже получил сильнейшую
простуду, выйдя на свежий воздух, после того как вспотел в набитой людьми
приемной комнате у судьи, и ежели меня паче чаяния не скрутит подагра, я
должен остаться в Лондоне на несколько недель, покуда в Рочестере не
состоится суд над бедным: малым. Итак, по всей вероятности, мое путешествие
на север не совершится.
Ежели у вас хранятся про запас какие-нибудь философические размышления,
которые могли бы утешить меня в моих заботах и печали, поделитесь оными с
вашим несчастным другом
М. Брамблом.
Лондон, 12 июня
Сэру Уоткину Филипсу, баронету, Оксфорд, колледж Иисуса
Дорогой Уот, комедия кончилась, и на сцене началось представление более
серьезное. Тетушка наша произвела отчаянную атаку на Бартона, которому ради
собственного спасения ничего иного не оставалось делать, как уступить ей
поле битвы и объявить о своей любви к Лидди, а ею он, в свою очередь, был
отвергнут. Леди Грискин служила ему защитницей и пособницей в этом деле с
таким рвением, что поссорилась с мисс Табитой, и между этими двумя
благочестивыми особами завязалась перебранка, которая могла бы перейти в
драку, если бы не вмешался дядюшка. Однако же они помирились вследствие
одного происшествия, которое доставило всем нам немало беспокойства и
хлопот. Да будет вам известно, что бедный проповедник Хамфри Клинкер ныне
упражняется в своем служении среди преступников в Клеркенуэллской тюрьме.
Некий форейтор под присягой обвинил его в разбое, на поруки его не
отпустили, и он был заключен в тюрьму, несмотря на все доводы и возражения
моего дядюшки.
Судя по всему, бедняга не может быть виновен, но все же я опасаюсь, что
ему грозит виселица. При допросе он отвечал с таким замешательством и с
такими недомолвками, что большая часть присутствующих почла его за
мошенника, а замечания судьи укрепили это мнение.
Исключая моего дядюшку и меня самого, нашлось только одно лицо, которое
как будто благосклонно отнеслось к обвиняемому. Этот молодой человек был
хорошо одет, и, судя по тому, какие вопросы задавал он свидетелю, мы
заключили, что он обучался в каком-нибудь судебном инне; он без стеснения
порицал судью за его недобрые замечания, сделанные в ущерб арестованному, и
даже дерзнул вступить в спор с его честью по некоторым статьям закона.
Дядюшка, рассерженный бессвязными и неуверенными ответами Клинкера,
которому грозила опасность пасть жертвой собственного простодушия,
воскликнул:
- Если вы невиновны, то ради бога так и скажите!
- Сохрани бог, чтобы я назвал себя невиновным, если совесть моя
отягощена грехами! - воскликнул Клинкер.
- Так, стало быть, вы совершили это ограбление? - продолжал его хозяин.
- О нет, нет! - отвечал тот. - Хвала господу, в этом грехе я неповинен!
Тогда вмешался судья, заметивший, что обвиняемый, кажется, склонен
признаться и выдать сообщников, и приказал клерку записать его признание под
присягой, но Хамфри объявил, что почитает исповедь папистским
мошенничеством, придуманным вавилонскою блудницею. Молодой законовед из
Темпла стал утверждать, что бедняга non compos {Невменяем (лат.).}, и
уговаривал судью освободить его как помешавшегося в уме.
- Вам хорошо известно, - добавил он, - что арестованный неповинен в
этом ограблении.
Сыщики пересмеивались, а судья, мистер Баззард, отвечал с великим
раздражением:
- Мистер Мартин, прошу вас не соваться не в свое дело. В ближайшее
время вы удостоверитесь, что я свои дела хорошо разумею.
Короче говоря, ничем нельзя было помочь; объявлено было решение о
заключении в тюрьму, и бедного Клинкера увезли в наемной карете под охраной
констебля и в сопровождении вашего покорного слуги. Дорогою я немало
удивился, услыхав, как сей служитель правосудия уговаривает арестованного не
сокрушаться, ибо ему-де известно, что Клинкер отделается всего двумя-тремя
неделями тюремного заключения. По его словам, судья хорошо знает, что
Клинкер неповинен в совершенном деянии и что настоящий разбойник с большой
дороги, ограбивший карету, есть не кто иной, как тот самый мистер Мартин,
который так усердно ратовал за честного Хамфри.
Пораженный этими словами, я спросил:
- Почему же позволяют ему гулять на воле, а с этим бедным, ни в чем не
повинным человеком обходятся как со злодеем?
- Нам точно известны все похождения мистера Мартина, - отвечал
констебль, - но до сей поры нет достаточных улик, чтобы его осудить. А что
касается до этого малого, то судье ничего не оставалось делать, как засадить
его в тюрьму, потому что форейтор опознал его под присягой.
- Значит, если мошенник-форейтор будет настаивать на своем
лжесвидетельстве, - сказал я, - этого невинного парня могут приговорить к
повешенью?
Констебль заметил, что у бедняги будет достаточно времени приготовиться
перед судом и он докажет свое alibi, а может случиться и так, что Мартин
будет уличен и обвинен в каком-нибудь другом преступлении, и тогда нетрудно
будет убедить его взять на себя и это злодеяние, или же, наконец, если удачи
не будет и показание против Клинкера останется неопровергнутым, присяжные
могут его помиловать, принимая во внимание его молодость, тем более если
обнаружится, что он впервые пошел на преступление.
Хамфри признался, что не может притвориться, будто припоминает, где
находился он в тот день, когда было совершено ограбление, и еще менее того
может он доказать свою непричастность к делу, происшедшему полгода тому
назад; однако же он знал, что был в ту пору болен лихорадкой и трясавицей,
хотя и мог передвигаться. Потом, возведя глаза к небу, он воскликнул:
- Да будет воля господня! Если на роду написано мне пострадать, то,
надеюсь, не посрамлю веру, которую я, недостойный, исповедую!
Когда я выразил удивление, почему обвинитель тал настойчиво уличал
Клинкера, не обращая ни малейшего внимания на настоящего грабителя, который
стоял перед ним и не имел никакого сходства с Хамфри, констебль, который сам
был сыщиком, объяснил, что мистер Мартин из всех известных ему рыцарей
большой дороги был самым искусным в своем деле; что он действовал на свой
страх, без сообщников и товарищей, а на работу всегда выходил трезвый и
хладнокровный; что мужество и присутствие духа никогда не изменяли ему; что
в обхождении он был учтив и не позволял себе никакой грубости и наглости;
что он никогда не обременял себя ни часами, ни драгоценными безделушками, ни
даже банковыми билетами, но брал только звонкую монету, имевшую обращение в
королевстве; что он умел искусно переодеваться и перекрашивать своего коня,
и после ограбления невозможно было узнать ни того, ни другого.
- Этот великий человек, - продолжал констебль, - в течение пятнадцати
месяцев царствовал на всех больших дорогах в окрестностях Лондона и за
пятьдесят миль от него. За это время он наделал бед больше, чем все
остальные ребята, промышляющие тем же, что и он. Дело в том, что все, кто
попадается ему в руки, не желают поели такого вежливого обхождения причинять
ему неприятности. Однако же конец его не за горами. Сейчас он вертится около
судьи, как мотылек вокруг свечи. Столько ловушек расставлено на его пути,
что я готов биться об заклад на добрую сотню фунтов, что еще до рождества он
будет болтаться на виселице.
Должен ли я признаться вам, что это описание, сделанное негодяем, равно
как и все примеченное мною самим в поведении Мартина, пробудили во мне
теплое участие к судьбе бедняги, как будто самой природой предназначенного
быть полезным и почтенным членом общества, которое он теперь грабит ради
собственного пропитания! Говорят, он одно время служил писцом у торговца
строевым лесом и тайно женился на его дочери, вследствие чего лишился места,
а жену его выгнали из дому. Недолго прожила она после свадьбы, Мартин же,
сделавшись искателем богатых невест, не придумал ничего иного, как добывать
средства к жизни разбоем на больших дорогах, где доселе и промышлял с
неизменным успехом. Он часто посещает судью, мистера Баззарда,
возглавляющего сыщиков в сей столице, и иной раз они дружески покуривают
трубку, обычно беседуя о природе улик. Судья честно советовал ему быть
осторожнее, а он принял это к сведению. До сей поры он обманывал
бдительность, старания и уловки Баззарда и его помощников с такой ловкостью,
которая делала бы честь Цезарю или Тюренну. Но он имеет одну слабость,
губительную для всех подобных ему героев, а именно чрезмерную склонность к
прекрасному полу, и весьма вероятно, что на этом пути его ждет погибель.
Как бы там ни было, но Клинкера на моих глазах сдали на руки
клеркенуэллскому тюремщику, которого я столь усердно просил за беднягу, что
тот оказал ему самый радушный прием, хотя и был вынужден украсить его
железными цепями, придававшими ему очень жалостный вид. Бедняк, кажется, был
потрясен добротой моего дядюшки не менее, чем своим собственным несчастьем.
Когда я уверил его, что все возможное будет сделано как для его
освобождения, так и для того, чтобы облегчить ему пребывание в тюрьме, он
упал на колени; целуя мне руку, он омыл ее слезами и воскликнул рыдая:
- О сквайр, что могу я сказать?.. Я не в силах... да, не в силах
говорить... Бедное мое сердце готово разорваться от благодарности к вам и к
моему доброму... доброму... благородному... великодушному благодетелю.
Клянусь вам, зрелище это было так трогательно, что я рад был оттуда
убраться и возвратиться к дядюшке, пославшего меня в тот же день к некоему
мистеру Миду, тому самому, который был ограблен на Блекхите. Не застав его
дома, я просил известить его о моем посещении, и сегодня поутру он пришел к
нам и любезно обещал повидать заключенного. К тому времени пожаловала леди
Грискин, желая выразить мисс Табите соболезнование по случаю нашей домашней
беды, а благоразумная сия дева, чей гнев уже остыл, почла уместным принять
эту леди столь учтиво, что тотчас последовало примирение. Обе леди решили
самолично принести утешение несчастному заключенному, и мистер Мид вместе со
мною проводил их в Клеркенуэллскую тюрьму; дядюшка же, чувствуя боли в
желудке и кишках, принужден был остаться дома.
Тюремщик, встретивший нас в Клеркенуэлле, имел весьма угрюмый вид;
когда же мы осведомились о Клинкере, он сказал:
- Черт его подери! С тех пор как попал сюда этот парень, здесь только и
слышишь, что песнопение да молитвы. Будь он проклят! Все у нас прокиснет -
мы не продали ни одного бочонка пива, ни одной дюжины бутылок вина после
того, как он уплатил свой взнос на угощение заключенных: наши джентльмены
упиваются только этой проклятой религией! Но, на мой взгляд, ваш слуга
водится с самим чертом! Двое или трое из первых храбрецов, промышлявших на
Хаунслоу, хныкали всю ночь напролет, и если вашего молодца скорехонько не
заберут отсюда на основании habeas corpus или каким-нибудь иным способом,
то, провалиться мне на этом месте, у нас здесь не останется ни капли отваги!
И не останется у нас ни единого человека, который делал бы честь этому месту
или отправился бы на тот свет, как истинный англичанин! Лопни мои глаза! В
тюремной повозке только и будет слышно, что хныканье, и все мы помрем, как
ткачи, за пеньем псалмов!
Словом, мы узнали, что в эту самую минуту Хамфри говорит поучение
преступникам в тюремной церкви и что жена и дочь тюремщика, а также
горничная моей тетушки Уин Дженкинс и другая наша служанка находятся среди
слушателей, к которым и мы не замедлили присоединиться. Никогда не видывал я
картины более поразительной, чем это сборище гремящих цепями преступников,
среди которых стоял вития Клинкер, с восторженным пылом описывающий адские
муки, которыми грозит Писание всем злодеям, как-то: убийцам, грабителям,
ворам и прелюбодеям. Толпа этих оборванцев, чьи лица, каждое по-своему,
выражали внимание, была достойна кисти Рафаэля. На одном лице отражалось
восхищение, на другом сомнение, на третьем презрение, на четвертом
надменность, на пятом ужас, на шестом насмешка, на седьмом негодование. Что
до мисс Уинифред Дженкинс, то она, погруженная в глубокую скорбь, заливалась
слезами, но оплакивала ли она свои грехи или несчастье Клинкера - судить не
берусь. Остальные женщины слушали благоговейно и с удивлением. Жена
тюремщика назвала его попавшим в беду святым, прибавив, что хорошо было бы,
если бы в каждой английской тюрьме находился хоть один такой праведник.
Мистер Мид, тщательно рассмотрев проповедника, объявил, что он вовсе не
похож на того, кто ограбил его на Блекхите, и выразил готовность показать
под присягой, что грабителем был не Клинкер. Но сам Хамфри к тому времени
уже избавился от страха перед виселицей, ибо накануне вечером его
торжественно судили и оправдали товарищи по тюрьме, из коих некоторые уже
были обращены им в методизм. Он надлежащим образов возблагодарил нас за
милостивое посещение, и ему было дозволено поцеловать ручки у обеих леди,
которые уверяли его, что он может положиться на их дружбу и покровительство.
Леди Грискин с большим жаром увещевала его собратьев по тюрьме
воспользоваться сим драгоценным сличаем? который привел в их среду такого
праведника, закованного в цепи, и начать новую жизнь ради спасения их бедных
душ, а дабы увещание ее возымело больше силы, она подкрепила его щедрым
подаянием.
Когда она и мисс Табби с двумя служанками уселись в карету, я проводил
мистера Мида в дом судьи Баззарда, который, выслушав его показание, сказал,
что теперь его присяга бесполезна, но что при судебном разбирательстве он
может свидетельствовать в пользу обвиняемого. Итак, бедному Клинкеру
остается только запастись терпеньем, да и в самом деле эта добродетель или
лекарство понадобится всем нам, в особенности же дядюшке, который загорелся
желанием совершить путешествие на север.
В то время как мы навещали в Клеркенуэллской тюрьме честного Хамфри,
дядюшка принимал у себя удивительнейшего посетителя.
Мистер Мартин, о котором я упоминал с таким почтением, просил
разрешения засвидетельствовать ему свое уважение и был к нему допущен. Он
сказал, что видел дядюшку у судьи Баззарда и, приметив, как встревожен он
был происшествием со своим слугой, пришел его уверить, что ему нечего
опасаться за жизнь Клинкера, ибо если и найдутся присяжные, которые на
основании таких улик сочли бы его виновным, то он, Мартин, представит суду
человека, чье показание обелит Клинкера, и невинность его засияет, как
солнце в полдень. Впрочем, я сомневаюсь, чтобы нашелся такой чудак, который
взял бы вину на себя!
Он говорил, что форейтор, бесчестный парень, занимался тем же промыслом
и однажды уже спас себе жизнь в Олд Бейли, донеся на своих товарищей. Теперь
он дошел до крайней нищеты и решился на отчаянный поступок, дав ложное
показание, чтобы лишить жизни невинного человека, в надежде после осуждения
его получить награду. Однако он жестоко обманется в этой награде, ибо судья
со своими приспешниками решил воспрепятствовать всякому вмешательству в
такие дела; и он, Мартин, нимало не сомневается в том, что найдется
достаточно улик, чтобы посадить самого доносчика. Он утверждал, что все эти
обстоятельства хорошо известны судье, а суровость его к Клинкеру должна
только надоумить мистера Брамбла вручить ему мзду в благодарность за его
справедливость и человеколюбие.
Однако этот намек пришелся не...
