Тобайас Джордж Смоллет. Путешествие Хамфри Клинкера
страница №6
...ть его министром;впрочем, должно быть, благодарность церковнослужителей подобна их
благотворительности, которая избегает света.
К мистеру Бартону немедленно подошел пожилой человек, высокий и
сухопарый, с крючковатым носом; смотрел он искоса, и взгляд у него был
проницательный и вместе с тем хитрый. Наш спутник поздоровался с ним, назвав
капитаном С., а потом сообщил нам, что человек этот наделен умом и
лукавством и правительство иногда поручает ему работу тайного агента.
Но я уже знал его историю более подробно. Много лет назад, будучи
купцом во Франции, он был замешан в каких-то мошенничествах; за них его
приговорили к каторге, откуда он был освобожден благодаря покойному герцогу
Ормонду, которому он написал письмо, где объявил себя его однофамильцем и
родственником. Потом он поступил на службу правительства как шпион и во
время войны 1740 года пересек переодетый капуцином Испанию, а также и
Францию с величайшей опасностью для жизни, ибо мадридский двор заподозрил
его и дал приказ задержать в Сен-Себастиане, откуда он благополучно бежал за
несколько часов до получения там этого приказа. На этот побег, а равно и на
другие, такие же рискованные, он ссылался как на свою заслугу перед
английским министерством столь успешно, что оно наградило его значительным
пенсионом, которым он и пользуется теперь на старости лет.
Он вхож ко всем министрам, и, по слухам, они советуются с ним по разным
вопросам как с человеком недюжинного ума и весьма опытным. И в самом деле,
он человек одаренный и весьма самонадеянный; когда он говорит, вид у него
такой самоуверенный, что может производить немалое впечатление на
ограниченных политиканов, стоящих ныне у кормила власти. Но если на него не
клевещут, он повинен в том, что носит личину. По слухам, он не только
католик, но и патер, и, делая вид, будто разоблачает перед кормчим нашего
государства все пружины политики версальского двора, он вместе с тем
собирает сведения для французского министра.
Итак, капитан С. весьма благосклонно заговорил с нами и отозвался о
личности герцога без всяких церемоний.
- Сей глупец, - сказал он, - еще почивает, и лучшее, что он может
сделать, это спать до рождества! Ибо, когда он встает, ничего другого, кроме
глупости, он обнаружить не может. В этом государстве после Гренвилла не было
ни одного министра, достойного той муки, коей присыпают парик. Все они такие
невежды, что не могут отличить краба от цветной капусты, и такие остолопы,
что не могут понять самого простого предложения. В начале войны сей жалкий
болван говорил мне с превеликим страхом, что тридцать тысяч французов прошли
из Акадии до Кэп Бретон. "А где же они могли найти транспортные корабли?" -
спросил я. "Транспортные корабли! - воскликнул он. - Я говорю вам: они
прошли сушей!" - "Сушей к острову Кэп Бретон?!" - "Как? Разве Кэп Бретон -
остров?" - "Конечно". - "Ха! Вы в этом уверены?" Когда я показал ему на
карте Кэп Бретон, он долго рассматривал его сквозь очки, а потом обнял меня
и воскликнул: "Дорогой С.! Вы всегда приносите нам добрые вести. Я
немедленно еду к королю и скажу ему, что Кэп Бретон - остров!"
Капитан С., казалось, хотел нас развлечь такого рода рассказами о его
светлости, но тут появился алжирский посланник, почтенный турок с длинной
белой бородой, сопровождаемый драгоманом, то есть толмачом, и еще одним
офицером из его свиты, который был без чулок. Капитан С. с повелительным
видом немедленно приказал слуге доложить герцогу, чтобы тот вставал и что
собралось много народу и пожаловал посланник Алжира. Потом повернулся к нам
и сказал:
- Сей жалкий турок, несмотря на свою седую бороду, - младенец. Он
прожил в Лондоне несколько лет и все еще ничего не может понять в наших
политических переменах. Он полагает, будто наносит визит премьер-министру
Англии, но вы увидите, что наш мудрый герцог сочтет его знаком личной к нему
привязанности.
В самом деле, герцог поспешил отблагодарить за такую любезность. Дверь
распахнулась, он выбежал с салфеткой под подбородком, в мыльной пене,
покрывавшей лицо его до самых глаз; ринувшись к посланнику, он прямо перед
его носом оскалил зубы, отчего лицо его стало страшным, и сказал:
"Да благословит бог вашу длинную бороду, дорогой Магомет! Надеюсь, что
Дэй скоро наградит вас конским хвостами {Игра слов horse tail - "конский
хвост" и также "бунчук", древко с конским хвостом, воинское отличие в
Турции.}, ха-ха-ха! Минуту потерпите, и я пришлю за вами!"
С этими словами он удалился в свои покои, оставив турка в некотором
смущении. После короткого молчания тот сказал толмачу несколько слов,
значение которых мне очень хотелось бы узнать, ибо, произнося их, он возвел
глаза к небу с выражением крайнего удивления и благочестия. Наше любопытство
было удовлетворено благодаря любезному капитану С., заговорившему с
драгоманом, как со старым знакомым. Оказалось, что Ибрагим, посланник,
принял его светлость за шута, состоящего при министре, и, когда толмач вывел
его из заблуждения, он воскликнул:
"О святой пророк! Не удивляюсь, что народ этот процветает! Ведь
управляют им идиоты, которых все добрые мусульмане почитают, ибо на них
снизошло вдохновение!"
Ибрагим удостоился краткой аудиенции, после которой герцог проводил его
до двери, а потом воротился, чтобы наградить милостивыми улыбками толпу
своих почитателей.
Мистер Бартон только-только собирался представить меня его светлости,
как мне посчастливилось привлечь внимание герцога, прежде чем было названо
мое имя. Герцог устремился мне навстречу и, схватив меня за руку,
воскликнул:
- Дорогой сэр Фрэнсис, как это любезно! Признаться, я так вам обязан!..
Такое внимание к бедному павшему министру! Когда отплываете, ваше
превосходительство? Ради бога, заботьтесь о своем здоровье и, прошу вас,
непременно ешьте во время плаванья компот из чернослива! Да, да! Заботьтесь
о своем драгоценном здоровье, а также о пяти племенах. О наших добрых
друзьях - о пяти племенах: о козокозах, чокитавах, криках, чиках-миках и
осьминогах. И пусть у них будет побольше одеял, дрянной водки и вампумов. А
вам, ваше превосходительство, желаю почистить чайник, закипятить цепь,
зарыть дерево и посадить топор. От души желаю! Ха-ха-ха!
Когда он с обычной своей стремительностью произнес эту тираду, мистер
Бартон объяснил ему, что я отнюдь не сэр Фрэнсис, а также и не святой
Франциск, а всего-навсего мистер Мелфорд, племянник мистера Брамбла, который
сделал шаг вперед и отвесил поклон.
- А ведь правда, это не сэр Фрэнсис! - воскликнул сей мудрый
государственный муж. - Очень рад вас видеть, мистер Мелфорд!.. Я как-то
послал вам инженера укрепить ваш док... А, мистер Брамбл! Добро пожаловать,
мистер Брамбл! Как вы поживаете, елейный мистер Брамбл?.. Ваш племянник -
красивый молодой человек... Честное слово, очень красивый молодой человек!
Его отец - мой старый друг. Как он поживает? Что с ним? Все еще не может
отделаться от своего проклятого недуга?
- О нет, милорд! - ответил дядюшка. - Со всеми его недугами кончено. Он
умер уже пятнадцать лет назад.
- Умер? Как? Да, да, совершенно верно... Теперь я вспоминаю. Вот, вот,
он умер... А как... Молодой человек проходит по Хеверфорд Весту? Или как
его... Мой дорогой мистер Милфордхевен, я сделаю все, что в моей власти...
Надеюсь, я еще сохранил влияние.
Тут дядюшка сказал, что я еще несовершеннолетний и что в настоящее
время мы не собираемся просить его о чем бы то ни было.
- Мы с племянником пришли сюда, - добавил дядюшка, -
засвидетельствовать почтение вашей светлости, и, смею сказать, мы так же
бескорыстны, как и любой из присутствующих на сей ассамблее.
- О мой дорогой мистер Брамблберри, вы оказываете мне величайшую честь!
Я всегда буду очень рад видеть вас и вашего племянника, многообещающего
мистера Милфордхевена... Вы можете рассчитывать на мою помощь, какова бы она
ни была... Я хотел бы, чтобы у нас было побольше друзей вашего закала! Потом
он обратился к капитану С.:
- Ха! Каковы новости, капитан С.? Что делается на свете, а?
- На свете все идет по-старому, милорд, - ответил капитан С. - Политики
в Лондоне и Вестминстере снова начали точить языки против вашей светлости, и
ваша недолговечная популярность подобна перышку - при первом дуновении
людского злословия против министерства она улетучится!
- Шайка негодяев! - вскричал герцог. - Тори, якобиты, мятежники! Добрая
половина их должна получить по заслугам и дрыгать ногами на Тайберне.
С этими словами он отошел и начал обход, заговаривая с каждым из
присутствовавших на приеме с любезной развязностью, но, к кому бы он ни
обращался, достаточно ему было открыть рот, чтобы все перепутать, забыв, кто
его гость и чем он занимается. Он походил на комедианта, которого наняли
изображать министра в смешном виде.
Напоследок вошел в комнату весьма благообразный человек; его светлость
устремился к нему, заключил его в объятия и, воскликнув "Дорогой мой!", увел
его во внутренние покои - sanctum sanctorum {Святая святых (лат.).} этого
политического храма.
- Это мой друг Ч. Т., - сказал капитан С., - единственный одаренный
человек, чего-нибудь стоящий среди теперешних министров. Впрочем, он мог бы
не иметь никакого веса, если бы правительство не считало абсолютно
необходимым использовать его таланты в различных чрезвычайных
обстоятельствах. Что до обычных текущих дел государства, то они идут по
привычной колее благодаря клеркам различных учреждений; если бы этого не
было, колеса управления остановились бы при постоянной смене министров, из
коих каждый еще более невежествен, чем его предшественник. Подумайте только,
какая была бы неразбериха, если бы все клерки казначейства, государственных
секретарей, военного ведомства и адмиралтейства порешили покинуть свои
должности в подражание прославленному инвалиду! Но возвратимся к Ч. Т. Он в
самом деле знает больше, чем все министры и вся оппозиция вместе взятые, и
умеет говорить, как ангел, о самых разных предметах. Если бы в его характере
были твердость или постоянство, он был бы великим человеком. Впрочем, надо
сознаться, ему не хватает смелости - в противном случае он никогда не
позволил бы запугать себя крупному политическому задире, чей ум он
справедливо презирает. Я сам видел, как он боялся сего наглого Гектора,
будто ученик своего учителя, хотя сей Гектор, я сильно подозреваю в глубине
души, - трус. Но, кроме этого недостатка, у Ч. Т. есть другой, который он
слишком плохо скрывает. Его словам доверять нельзя, и нельзя верить его
обещаниям. Однако, надо воздать ему должное, он очень любезен и даже
доброжелателен, когда чего-нибудь у него добиваешься. Что же до убеждений,
то об этом лучше не говорить. Одним словом, он человек с большими
дарованиями и оратор весьма занимательный, и часто он блистает даже в ущерб
тем министрам, приверженцем которых является. Это доказывает, что он очень
неосторожен, и он сам сделал всех министров своими врагами, как бы они этого
ни скрывали, и рано или поздно ему придется пожалеть, что он полагался
только на самого себя. Я предупреждал его на сей предмет несколько раз, но
это все равно, что проповедовать в пустыне. Его тщеславие закусывает удила,
одерживая верх над благоразумием.
Я невольно подумал, что и самому капитану пошли бы на пользу такие нее
советы. Его хвалебная речь, в которой он упомянул, что у Ч. Т. не было ни
убеждений, ни искренности, напоминает мне некогда подслушанную мной в
Спринг-гарден перепалку между двумя торговками яблоками. Одна из этих фурий,
обвиненная другой в вольном поведении, подбоченилась и закричала: "Болтай,
сколько тебе угодно, потаскуха! Плевать мне на твой злой язык! Ну что ж,
пускай я шлюха и воровка! Что ты еще можешь сказать? Черт побери, что ты еще
можешь сказать? Об этом и так все знают. А вот попробуй осмелься только
сказать, что у меня нос на лбу!"
Мы не стали ждать возвращения Ч. Т., но, после того как капитан С.
рассказал нам обо всех присутствующих, отправились с ним в кофейню и
позавтракали чаем и булочками с маслом. Дядюшку столь позабавили анекдоты
капитана, что он пригласил его к нам на обед и попотчевал превосходным
палтусом, которому тот воздал должное.
Вечер того же дня я провел с несколькими друзьями в кофейне, и один из
них рассказал мне немало о капитане С., а когда я передал слышанное мною
дядюшке, он выразил сожаление, что завязал такое знакомство, и порешил
отказаться от него без всяких церемоний.
Мы стали членами общества поощрения искусств и присутствовали на
нескольких оживленных собраниях, которые проведены были с большим
здравомыслием. Дядюшка питает большое пристрастие к этому учреждению,
которое и в самом деле принесет немалую пользу публике, если только
демократические порядки не изменятся в дурную сторону и не приведут к
злоупотреблениям. Вы уже знаете об отвращении дядюшки к толпе, которая, по
его мнению, враждебна ко всякому, кто выше ее и для которой порядок
несносен. Его ненависть к черни усугубляется страхом с той поры, когда он
лишился чувств в зале Бата. Этот страх не позволил ему посетить театрик на
Хаймаркет и другие увеселительные заведения, куда мне выпала честь
сопровождать наших леди.
Старого чудака раздражает мысль, что он не может принимать участие даже
в самых светских столичных развлечениях без того, чтобы не смешаться с
чернью, ибо чернь вторглась в настоящее время во все ассамблеи, начиная с
бала в Сент-Джемском дворце вплоть до жалкого зала для танцев на Ротерхит.
Недавно я видел нашего старого знакомца Дика Айви, которого мы почитали
умершим от пьянства, но он не так давно вышел из тюрьмы Флит благодаря
памфлету, который он написал против правительства и не без успеха выпустил в
свет. Продажа этого сочинения позволила ему появиться в чистом белье, и
теперь он занят тем, что охотится за подписчиками на свои поэмы, а что до
его штанов, то вид у них еще непрезентабельный.
Дик в самом деле заслуживает поддержки за свою неустрашимость и
упорство. Никакая неудача, никакая хула не могут привести его в отчаяние.
После нескольких безуспешных попыток подвизаться на стезе поэзии он стал
торговцем бренди и, мне кажется, сам поглотил весь свой товар. Потом он
вступил в сожительство с молочницей, которая держала погребок на Петти
Френс. 'Но ему не удалось надолго удержать за собой это место, оно занято
было капралом второго полка пешей гвардии, который прогнал его в конурку на
чердаке. Потом он жил под мостом у Блекфрайерс, откуда прямая дорога во
Флит. Раньше он не преуспевал в панегирике и потому теперь обратился к
сатире и, кажется, в самом деле обнаруживает талант в сочинении пасквиля.
Если он сможет продержаться до открытия парламента и подготовится к новой
атаке, он либо очутится у позорного столба, либо получит пенсион; и в том и
в другом случае фортуна ему улыбнется.
Тем временем он приобрел некоторый вес у почтенных писателей, а так как
я подписался на его сочинения, он на днях сделал мне одолжение, введя в
общество сих гениев, но они показались мне весьма церемонными и скрытными.
Они боялись друг друга и один другому завидовал, а каждый из них как бы
отталкивался от остальных, точно частица пара, пребывающая в атмосфере,
которая ею же наэлектризована. Дик, у которого бойкости больше, чем
здравомыслия, не раз пробовал оживить беседу; он острил, шутил, сыпал
каламбурами, наконец он даже завязал разговор на избитую тему, сравнивая
белый стих с рифмованным, и тут-то у профессоров развязались языки; но,
вместо того чтобы держаться ближе к делу, они пустились в скучные
рассуждения о поэзии древних авторов, а один из них, бывший школьный
учитель, изложил все, что он почерпнул о просодии у Диспутера и Радимена.
В конце концов я решился сказать, что не понимаю, как можно разъяснить
упомянутый вопрос, ссылаясь на поэзию древних авторов, которым были
совершенно неведомы белые и рифмованные стихи, ибо их стихи измерялись
долготой, тогда как наши измеряются количеством слогов. Это мое замечание
как будто обидело педанта, каковой немедленно окутал себя облаком греческих
и латинских цитат, которое никто н. с попытался разогнать. Вслед за этим
какие-то нелепые замечания и комментарии слились в неясный гул, и в общем я
никогда в своей жизни не проводил более скучного вечера. Впрочем, среди них
несомненно были люди ученые, умные и не лишенные способностей. Но так как
они боятся задевать друг друга, каждому из них следовало бы приносить с
собой собственную мишень или точильный камень для забавы всей компании.
Дядюшка говорит, что у него нет ни малейшего желания быть в обществе более
чем одного умника. Один умник, подобно свиной ножке в супе, придает ему вкус
и аромат, но несколько умников могут только испортить похлебку.
А теперь я опасаюсь, что предложил вам неудобоваримое месиво, лишенное
всякого аромата, за которое можете поблагодарить вашего друга и слугу
Дж. Мелфорда.
Лондон, 5 июня
Доктору Льюису
Любезный Льюис!
Ваша басня о свинье и обезьяне, как говорят итальянцы, ben trovata
{Удачная находка (итал.).}. Но я не буду пересказывать ее моему аптекарю,
гордому, весьма обидчивому шотландцу, который, может быть, уже имеет в
кармане докторский диплом. Истый шотландец всегда имеет две тетивы на луке,
он, так сказать, in utrumque paratus {Защищен с обеих сторон (лат.).}.
Однако же не подлежит сомнению, что я не избег слабительного, но благодаря
сему слабительному мне удалось избежать более худшего - может быть сильного
приступа подагры или ревматизма, ибо я начал терять охоту к пище, а в животе
у меня начало бурчать, а сие не обещало мне ничего доброго. Как бы то ни
было, но я не могу избавиться от этих напоминаний, предостерегающих меня,
что мне следует бежать из сего средоточия заразы.
Да и какой соблазн может заставить человека моего нрава и телесного
сложения проживать в городе, где в каждом уголке он может обрести все новые
и новые предлоги для отвращения и омерзения? Что за вкус и чувства должны
быть у тех, кто предпочитает ложные прелести городские истинным радостям
сельского жития? Большая часть людей, я знаю, обольщена тщеславием,
честолюбием, ребяческим любопытством, а все сие можно удовлетворить только в
местах скопления людей. Но покуда они пытаются найти удовлетворение, органы
их чувств подвергаются порче, и они обычно теряют самомалейший вкус к тому,
что неподдельно и прекрасно в самом существе своем,
Не изъяснить ли мне разницу между моими городскими страданиями и
сельскими отрадами?
В Брамблтон-Холле у меня в доме простор, и я дышу чистым, свежим,
целительным воздухом. Сон меня освежает, его не нарушает ужасный шум, и
прерывается он только по утрам мелодическим щебетанием птичек под моим
окном. Я пью прямо из источника ключевую воду, чистую и кристальную, или
искристое пиво, сваренное дома из ячменя собственных моих полей, или сидр из
яблок моего сада, а не то превосходный кларет, который я выписываю через
одно лицо, честности коего я вполне доверяю. Мой хлеб вкусен и питателен,
испечен в моей собственной печи из моей собственной пшеницы, смолотой на
моей собственной мельнице. На мой стол большей частью подают яства,
доставляемые собственным моим поместьем: пятигодовалые мои бараны,
вскормленные благовонными горными травами, могут соревноваться сочностью и
ароматом с дичиной; нежное мясо моих телят, питавшихся только материнским
молоком, наполняет блюдо соком; моя домашняя птица, разводимая у меня на
дворе, ходит на свободе, покуда сама не сядет на насест; кроликов берут
прямо из моих садков; свежую дичину приносят с моих болот, форель и лосось -
прямо из речки, устрицы - с отмелей, где их ловят, а сельдь и другую морскую
рыбу я могу есть часа через четыре после того, как ее поймали. Овощами,
кореньями, салатом в изобилии ц отличного качества снабжают меня мои
огороды, почва которых столь тучна, что ее почти не надо возделывать. И та
же земля доставляет мне все плоды, которые Англия может считать своими, а
потому у меня каждый день свежий десерт, только-только снятый с деревьев. На
молочной моей ферме текут нектарные реки сливок и молока, и оттуда мы
получаем превосходное масло, творог и сыры, а отбросы идут на корм моим
свиньям, дающим мне сало и ветчину.
Спать я ложусь рано и встаю с восходом солнца. Время провожу я без
скуки и печали, и у себя дома я нимало не лишен развлечений, когда погода
препятствует мне выйти из дому: я читаю, беседую, играю на бильярде, в
карты, в триктрак. Вне дома я надзираю за моим домоводством и измышляю планы
улучшений, удачное исполнение коих доставляет мне неизъяснимою радость.
Не меньше радуюсь я, видя, как мои арендаторы благоденствуют под моим
покровительством и как нанятый мной бедняк добывает свой хлеб насущный. Вам
известно, что есть у меня несколько разумных друзей, коим я открываю свое
сердце блаженство, которое я понапрасну искал бы в городской толчее. Есть у
меня еще и другие более скромные знакомцы, которых я уважаю за их честность;
обществом их я нисколько не гнушаюсь, хотя бы оно и было не весьма
занимательно.
Словом, так-то я живу среди честных людей и верных домочадцев, каковые,
льщу себя надеждой, питают бескорыстную ко мне привязанность. Да вы сами,
мой любезный доктор, могли бы удостоверить сию истину.
А теперь поглядите, сколь отлична от сей жизни жизнь в Лондоне. Я
закупорен в душном помещении, где кошку и ту негде повесить, и дышу
гнилостными испарениями, которые, разумеется, произвели бы чуму, ежели бы не
умерялись кислотой каменного угля, которая, впрочем, сама по себе губительна
для слабых легких. Но и сие прославленное противоядие не спасает жителей
Лондона от немощного желтого цвета лица, столь непохожего на румянец юношей,
проживающих в сельской местности.
Спать я ложусь после полуночи, утомленный и измученный беспокойной
жизнью в течение дня. Каждый час я просыпаюсь, разбуженный страшным шумом
ночного дозора, выкликающего часы по всем улицам и бьющего в колотушку у
каждых ворот; шайка сих дармоедов только для того и предназначена, чтобы
нарушать покой жителей. В пять часов утра меня сгоняет с постели еще более
устрашающий грохот деревенских телег и крик зеленщиков, продающих у меня под
окнами зеленый горошек.
Ежели я вздумаю выпить воды, мне приходится пить омерзительную бурду из
открытого акведука, подвергающегося опасности всяческого загрязнения, либо
глотать воду из Темзы, впитавшую в себя все нечистоты Лондона и
Вестминстера. Человеческие испражнения входят в их состав как наименьшее
зло, а слагаются сии нечистоты из всякой дряни, ядов и минералов,
употребляемых ремесленниками и мануфактурами в производстве своих изделий,
равно как из гниющих остатков людей и скота, смешанных с помоями всех лачуг,
портомоен и сточных канав всего города.
Таков сей приятный напиток, превозносимый лондонцами как лучшая вода на
всем белом свете. Что же до хмельного питья, выдаваемого за вино, то сие
есть противная, дрянная, вредная смесь из хлебного вина, сидра и тернового
сока. Когда разбиралось в суде одно дело по иску к некоему возчику,
расколотившему бочку с портвейном, после показаний бочарника обнаружилось,
что во всей бочке, вместимостью в сотню галлонов, настоящего портвейна было
не более пяти галлонов, да и то вино было подмешано виноторговцем из Опорто.
Хлеб, который я ем в Лондоне, - неудобоваримое тесто, смешанное с
мелом, квасцами и костяным пеплом, в равной мере безвкусный и вредный для
здоровья. Здешние простаки знают, что в нем есть подмесь, но предпочитают
его хлебу из чистой муки, ибо он белее. Таким образом они приносят в жертву
вкус, здоровье, жизнь нежных своих чад ради услаждения предубежденного
своего взора, а мельник с пекарем вынуждены отравлять их вместе с семьями,
ежели желают питаться от трудов своих. Телятина здешняя столь же негодна,
ибо от повторных кровопусканий и прочих плутней измождена в такой мере, что
нет в ней ни капли сока, и ежели теленка не зарезали бы, он все равно издох
бы от истощения, а потому нет в телятине ни вкуса, ни питательности, ни
аромата, и есть ее можно с такой же приятностью, как, скажем, фрикасе из
лайковых перчаток или соломенных шляпок из Ливорно.
Так, стало быть, они лишают натурального цвета свой хлеб, мясо и
домашнюю птицу в своих мясных лавках, свои котлеты, рагу, фрикасе и
всяческие соусы, но вместе с тем, с риском для жизни, подделывают цвет
овощей. Поверите ли - сии безумцы варят овощи вместе с медными полпенни,
дабы улучшить их цвет! Это сущая правда. И, сказать по совести, в их овощах
ничего хорошего нет, кроме цвета. Произрастают они на искусственной земле и
пахнут навозом, на котором растут. Моя капуста, моя спаржа и цветная капуста
настолько же лучше, чем овощи, продаваемые на Ковент-гарденском рынке,
насколько мои бараны лучше тех, каких вывозят на Сент-Джемский рынок, не
похожих ни на барана, ни на овцу, вскормленных на вонючих болотах Линкольна
и Эссекса и дающих мясо сухое и жесткое. Что до свиней, то эти прожорливые,
мерзкие животные питаются здесь конской падалью и пивной бардой, а домашняя
птица вся с гнилым душком, ибо здесь существует мерзкий обычай зашивать
домашней птице кишку, дабы она задерживала пищу и оттого в своих курятниках
скорей жирела.
О рыбе я скажу только, что в нынешнюю жару ее тащат сюда посуху миль за
шестьдесят - семьдесят, а то и за сотню; одного этого достаточно без
пояснений, чтобы и у голландца желудок вывернуло наизнанку, даже ежели он не
почует в каждом переулке приятный аромат "свежей" макрели, которой торгуют
вразнос. Теперь не время для устриц; все-таки упомяну, что настоящих
"кольчестерских" устриц ловят в чаны с тиной, каковые наполняются водой во
время морского прилива; а зеленый цвет, который здешние лакомки ценят в
устрицах столь высоко, вызван купоросной накипью, поднимающейся на
поверхность гнилой, стоячей воды. Кроликов здесь выращивают и выкармливают
торговцы домашней птицы в своих подвалах, где они лишены воздуха и не могут
двигаться; а посему мясо их жестко и вкусом неприятно; что до дичи, то ее ни
за какие деньги не сыщешь.
Должен признаться, что на Ковент-гарденском рынке можно сыскать хорошие
фрукты, но покупают их немногие богачи по непомерным ценам; всем остальным
покупателям достаются лишь отбросы, да и отвешивают их такими грязными
руками, что я не могу смотреть без отвращения. Не дальше чем вчера я видел
на улице грязную торговку, собственными своими слюнями смывавшую пыль с
вишен, и, кто знает, какая-нибудь леди из Сент-Джемского прихода кладет в
свой нежный ротик эти вишни, которые перебирала грязными, а быть может, и
шелудивыми пальцами сент-джемская торговка. О каком-то грязном месиве,
которое называется клубникой, и говорить нечего; ее перекладывают сальными
руками из одной пыльной корзины в другую, а потом подают на стол с
отвратительным, смешанным с мукой, молоком, которое именуется сливками.
Но и молоко само по себе заслуживает того, чтобы упомянуть о нем; сию
жидкость, добытую от коров, кормленных жухлыми капустными листьями и кислым
пойлом, разбавленным теплой водой с капустными червями, носят по улицам в
открытых ведрах, куда попадают помои, что выплескиваются из дверей и окон,
плевки и табачная жвачка пешеходов, брызги грязи из-под колес и всяческая
дрянь, швыряемая негодными мальчишками ради забавы; оловянные мерки,
испачканные младенцами, снова погружают в молоко, продавая его следующему
покупателю, а в довершение всего в сию драгоценную мешанину падают всяческие
насекомые с лохмотьев пакостной замарахи, которую величают молочницей.
Перечень лондонских лакомств я завершу пивом, лишенным и хмеля и
солода, безвкусным и тошнотворным, более пригодным как рвотное средство, чем
для утоления жажды и облегчения пищеварения; помяну также о чем-то сальном и
прогорклом, что именуется маслом, изготовленным с примесью свечного сала и
кухонного жира, а также о здешних "свежих" яйцах, которые ввозятся из
Франции и Шотландии.
А ведь все сии мерзости можно было бы устранить, ежели бы хоть самую
малость позаботились о полицейских правилах и градских постановлениях
благоустройства, но мудрые лондонские патриоты забили себе в голову, что
всяческие постановления несовместимы со свободой и что каждый может жить,
как ему вздумается, без всяких принуждений. Ну что ж, раз у них не хватает
разума, чтобы упомянутые мной мерзости могли их встревожить, пусть они хоть
в собственных своих нечистотах валяются!
Человек обходительный, дабы наслаждаться беседой в приятном обществе,
вне сомнения, станет смотреть сквозь пальцы на подобные неустройства. Один
из моих приятелей, шутник, говаривал, что в приятном обществе нет плохого
вина, но сие изречение надлежит воспринять cum grano sails {С известной
осторожностью, с оговорками (лат.).}. Но какое такое приятное общество есть
в Лондоне, чтобы я ради него стал умерщвлять свои чувства и примирился с
мерзостями, от которых с души воротит? Все, кого я здесь вижу, столь
озабочены корыстными или тщеславными мыслями, что у них и времени не
остается предаваться нежным чувствам или дружбе.
Даже у некоторых моих старинных знакомых сии мысли и вожделения стерли
все следы прежних наших отношений. Беседу заменяют здесь только спорами
враждующих партий и глупыми пререканиями, а общение между людьми - чинными
визитами и игрой в карты. Если же случайно встретишься с каким-нибудь
забавником, то чудачества его могут быть для тебя небезопасны. С ним
обыкновенно трудно дело иметь, - Это пройдоха, доносчик или сумасшедший.
Каждый, с кем толкнешься, норовит тебя обвести вокруг пальца. За тобой
охотятся попрошайки, которые под видом займа просят милостыню и живут
грабежом приезжих. Купцы тут лишены совести, друзья - дружелюбия, а
домочадцы - верности.
Письмо мое разрослось бы до трактата, ежели бы я стал перечислять все
причины недовольства моего, кои исполнили меру моего негодования на сей
город, а равно и на прочие многолюдные города. Благодарение небу, меня еще
не настолько втянул сей водоворот, чтобы я не мог из него вырваться без
помощи философии. Из сего безумного мира плутовства, нелепиц, наглости я с
сугубой охотой удалюсь в тишину уединения, к сердечным излияниям искреннего
дружелюбия, под защиту гостеприимных сельских богов, короче говоря, Kucunda
oblivia vitae {Жизнь, дающая приятное забвение (лат.).}, которой и сам
Гораций не умел должным образом усладить себя.
Я договорился и нанял на три месяца, по гинее за день, отменную
дорожную карету с четверкой лошадей и на будущей неделе намереваясь
пуститься в путешествие на север, уповая увидеться с вами в конце октября.
Буду вам писать отовсюду, где остановимся на достаточный срок и как только
случится что-нибудь такое, что, по моему мнению, хоть немного вас позабавит.
Покуда же я прошу вас надзирать над Барнсом, заботиться о сенокосе и о
жатве и считать, что всеми плодами земель моих можете вы распоряжаться как
своими собственными. Ежели вы думали бы иначе, я постыдился бы подписаться
вашим неизменным другом
М. Брамблом.
Лондон, 8 июня
Сэру Уоткину Филипсу, баронету, Оксфорд, колледж Иисуса
Дорогой Филипс!
В последнем письме я упоминал о том, как я провел вечер в обществе
сочинителей, которые, казалось, один другого боялись и друг другу
завидовали. Дядюшка отнюдь не был удивлен, когда я сказал, что беседа их
меня разочаровала.
"Человек может быть весьма занимателен и назидателен на бумаге, -
сказал он, - но очень скучен в беседе. Я заметил, что те, кто блистает в
обществе простых смертных, суть звезды второй величины в созвездии талантов.
Немногими мыслями легче управлять и распоряжаться, чем большим их запасом.
Редко случается найти что-нибудь необычайное в наружности и речах хорошего
сочинителя, тогда как скучный писатель выделяется какой-нибудь странностью
или блажью. Посему я полагаю, что компания с Граб-стрит должна быть очень
занимательна".
Эти слова весьма подстрекнули мое любопытство, и я посоветовался с моим
приятелем Диком Айви, который и взялся его удовлетворить на следующий же
день.
Он повел меня обедать к С., которого мы с вами знаем давно по его
сочинениям. Проживает С. на самом краю города, и каждое воскресенье дом его
открыт для всех неудачливых его собратьев по перу, которых он угощает
говядиной, пудингом, картофелем, а также портвейном, пуншем и добрым пивом,
лучше которого не сыскать у Келверта. Первый день недели он избрал потому,
что кое-кто из его гостей не мог бы воспользоваться его гостеприимством по
причине, о которой нет нужды распространяться.
Принял он меня любезно в скромном, но удобном доме, выходившем в
хороший сад, содержимый в полном порядке, и право же, я не видел ни одного
внешнего знака сочинительства ни в доме, ни в наружности хозяина, одного из
тех немногих писателей, которые стоят на своих собственных ногах, не имеют
покровителей и ни от кого не зависят. Но если в хозяине не было ничего
примечательного, то гости с лихвой вознаграждали отсутствие в нем
странностей.
В два часа пополудни я очутился за столом среди десятка сотрапезников,
и сомневаюсь, найдется ли в целом королевстве еще подобное сборище чудаков.
Об одежде я уже не стану упоминать, ее необычность может быть случайна. Но
что мне сразу бросилось в глаза, так это причуды, каковые поначалу были
притворны, но потом укрепились благодаря привычке. Один из них сидел в очках
за столом, другой спустил поля шляпы на самые глаза, хотя, по словам Айви,
первый мог увидеть без всяких очков судебного пристава за тридевять земель,
а второй никогда не мог пожаловаться на слабость или недостаток зрения,
разве что лет пять назад, когда ему наставил под глазами фонарей какой-то
игрок, с которым он повздорил спьяна.
У третьего гостя одна нога была забинтована, а сам он пользовался
костылями, ибо когда-то сломал себе ногу, хотя теперь мог прыгать через
палку с завидной легкостью. Четвертый питал такую ненависть к сельской
жизни, что уселся спиной к окну, выходившему в сад, а когда подали блюдо с
цветной капустой, он выхватил пузырек с нюхательной солью, чтобы не упасть в
обморок; сей чувствительный гость был сыном сельского батрака, родился под
кустом и немало лет резвился вместе с ослами на выгоне. Пятый гость
притворялся, будто он не совсем в своем уме: когда к нему обращались, он
всегда отвечал невпопад, то вскакивал и отпускал крепкое словцо, то
принимался хохотать, то складывал на груди руки и тяжело вздыхал, а то шипел
не менее громко, чем сотня змей.
Поначалу я в самом деле думал, будто он сошел с ума, и так как он сидел
рядом со мной, я стал его побаиваться; однако наш хозяин, приметив мое
смущение, заверил меня вслух, что бояться нечего.
- Сей джентльмен, - сказал он, - хочет играть роль, для которой он
совсем негоден... Как бы он ни старался, но ему не под силу сойти с ума. У
него слишком пошлое воображение, чтобы он мог распалить себя до бешенства...
- А все-т-таки с-сие есть н-не плохая выдумка... - заметил один из
гостей в кафтане с потертым позументом. - П-ритворное сум-масшест-твие может
сойти з-за ум... у дев-вяти ч-человек из дес-сяти...
- А притворное заикание - за юмор, - вставил наш хозяин, - хотя между
ними нет ничего общего.
Должно быть, этот шутник пытался в прежние времена говорить складно и
без запинки, но, когда это ему не удалось, прибегнул к косноязычию и часто
вызывал этим смех у слушателей, хотя и не обнаружил ни малейших талантов;
сей недостаток речи, который поначалу был у него притворным, стал для него
привычным, так что теперь он уже не может от него отделаться.
Один из гениев, прищурив глаза, сидел за столом, не снявши желтых
перчаток; когда он впервые познакомился с нашим хозяином С., он так на него
рассердился за то, что тот глядит, разговаривает, ест и пьет, как все люди,
что потом начал его повсюду ругать и не желал прийти к нему снова, пока С.
не представил ему следующего доказательства своего причудливого нрава: поэт
Уот Уивил после неудачных попыток завязать с С. Дружбу дал знать С. через
третье лицо, что написал в похвалу ему поэму, а в поношение - сатиру и что,
если С. откроет ему двери своего дома, поэма будет тотчас же напечатана, а
если откажет ему в дружбе, появится на свет сатира. С. ответил, что считает
панегирик Уивила бесчестьем для себя и не преминете расплатиться с ним
палкой, но, буде появится на свет сатира, он пожалеет Уивила и тот может не
опасаться мести. Уивил., поразмыслив, порешил досадить С. и напечатал
панегирик, за *^ что и был крепко поколочен. После этого он затеял поднять в
суде дело об оскорблении, и С., чтобы избежать суда, подарил Уивилу свое
расположение. Стало быть, необычное в этом случае поведение С. примирило его
с философом в желтых перчатках, который признал, что С. не лишен дарования,
и с той поры стал его посещать.
Любопытствуя узнать, как и в чем обнаруживают свои разнообразные
таланты мои сотрапезники, я осведомился об этом у общительного моего друга
Дика Айви, который сказал мне, что большинство из них - поденщики более
почтенных писателей, для которых они переводят, делают выписки и другую
работу, когда те пишут свои книги, и что все они в прошлом трудились для
нашего хозяина, хотя ныне сами подвизаются в различных областях литературы.
Не только их таланты, но национальность и произношение - были столь
различны, что во время нашей беседы на память приходило смешение языков при
возведении Вавилонской башни.
Слышалось ирландское произношение, шотландское, чужеземные выражения;
гости орали во весь голос, ибо все говорили разом, и каждый мог быть уверен,
что его расслышат только в том случае, если он перекричит других. Следует,
правда, признать, что в речах их не было ничего педантского, они старательно
избегали ученых рассуждений и тщились быть только остроумцами, что им
нередко удавалось. Слышались отдельные забавные замечания, которые вызывали
хохот, и если кто-нибудь в раздражении нарушал правила приличия, его резко
обрывал хозяин пиршества, имевший как бы отцовскую власть над этим буйным
племенем.
Философ, ученейший из всей компании, за безбожие был выгнан из
университета; он успешно подвизался в опровержении метафизических сочинений
лорда Болингброка, и хотя эти опровержения были признаны остроумными и
правоверными, его привлекли к суду за нарушение общественного благочиния,
ибо он в воскресный день богохульствовал в трактире. Шотландец читает лекции
о правильном английском произношении и печатает эти лекции по подписке.
Ирландец подвизается как писатель политический и известен здесь под
именем лорда Картофеля. Написал он памфлет в защиту одного министра, уповая
получить в награду за свое усердие какую-нибудь должность или пенсион; но,
обманувшись в своих надеждах, он стал распускать слух, будто памфлет сочинен
самим министром, а потому написал ответ на свое собственное сочинение. В
этом новом сочинении он столь торжественно именовал министра "ваше
лордство", что публика пошла на удочку и раскупила все издание. Мудрые
столичные политики объявили оба сочинения образцовыми и кудахтали, будто
глупые бредни жалкого писаки столь же глубоки, как рассуждения опытного
государственного мужа, сведущего во всех тайнах кабинета министров.
Впоследствии обман открылся, и наш ирландский памфлетист от приобретенной им
известности никакой выгоды не получил, кроме одного только звания "милорд"
да первого места за столом в харчевне на Шу-лейн.
Супротив меня сидел уроженец Пьемонта, который попотчевал публику
забавной сатирой под названием "Сравнительные достоинства английских
стихотворцев" - сочинение, свидетельствовавшее о скромности и вкусе творца и
особливо о его близком знакомстве с красотами английского языка. Мудрец,
больной агрофобией - "боязнью зеленых полей" - недавно закончил трактат о
земледелии, хотя в жизни своей никогда не видел, как хлеб растет, и так был
несведущ в злаках, что наш хозяин принудил его перед всеми гостями объявить
пудинг из кукурузы лучшим рисовым пудингом, который он когда-либо едал.
Заика почти закончил свои путешествия по Европе и даже по Азии, хотя
никогда не показывал носа за пределы вольностей Королевской скамьи за
исключением периодов, когда шла судебная сессия и его отводил в суд
констебль. Что до маленького Тима Кропдейла, самого веселого члена компании,
он благополучно завершил трагедию девицы катастрофой и от постановки
трагедии на театре ожидал немалой выгоды и славы. Много лет Тим промышлял
сочинением романов, получая по пяти фунтов за том, но эту отрасль торговли
захватили в свои руки сочинители женского пола, которые издают книги только
для насаждения добродетелей и пишут с такой легкостью, с таким пылом,
чувствительностью, знанием сердца человеческого и безмятежной жизни высшего
света, что читатель не только очарован их талантами, но благодаря их
нравоучениям исправляется.
После обеда мы отдыхали в саду, где, как я заметил, мистер С. беседовал
с каждым из гостей поодиночке в боковой ореховой аллее, откуда большинство
гостей потом исчезало без дальнейших околичностей, а вместо них являлись
новые того же клана рекруты, пришедшие с послеобеденным визитом.
Среди них появился нарядный книгопродавец по фамилии Биркин, который
приехал верхом на своем собственном мерине и предстал перед нами в новых
лакированных сапогах с увесистыми серебряными шпорами. Эта повитуха муз не
без оснований прибыла верхом: слишком она была толста для пешего хождения,
почему и выслушала несколько насмешливых замечаний Тима Кропдейла
относительно своей неуклюжести и неспособности передвигаться.
Биркин, который оскорбился дерзостью этого бедного сочинителя,
осмелившегося издеваться над человеком куда более богатым, ответил, что он
отнюдь не так неуклюж, чтобы не потащить Тима в суд Маршелси и даже засадить
его на законном основании, если тот не поспешит уладить с ним свои расчеты
по изданию последней своей оды в честь прусского короля, коей продано только
три штуки, причем одна из них методисту Уайтфилду.
Тим сделал вид, будто выслушал все это добродушно, и заявил, что ждет в
самом непродолжительном времени из Потсдама благодарственной поэмы от его
прусского величества, который прекрасно знает, как расплачиваться с поэтами
их собственной монетой; тут же Тим предложил Биркину побиться с ним об
заклад на чашу пунша, которую в тот же вечер можно будет распить в трактире
Эшли, кто из них скорей обежит трижды вокруг сада; причем он-де побежит в
сапогах, а Биркин - в чулках. Книгопродавец, почитавший себя весьма
проворным, согласился принять вызов и уступил свои сапоги Кропдейлу,
который, обув их, разительно стал похож на капитана Пистоля в пьесе.
Когда все было приведено в надлежащий порядок, они пустились
наперегонки изо всей мочи, и на втором круге Биркин, запыхавшись и жиром
своим поливая тощую землю, вне сомнения, опередил Тима. Не пожелав
оспаривать более победу, Кропдейл во мгновение ока исчез в задней садовой
калитке, выходившей на тропинку, которая вела к проезжей дороге. Зрители
немедленно закричали: "Убежал!" - и Биркин устремился за ним в погоню, но не
пробежал и двадцати ярдов по тропинке, как в ногу ему вонзилась колючка, и,
охая от боли и ругаясь от досады, он приковылял назад.
Когда шотландец, собиравшийся раньше стать лекарем, избавил его от
колючки, он, озираясь вокруг, воскликнул с яростью:
- Да неужели сей негодяй задумал убежать в моих сапогах?
Наш хозяин осмотрел оставленные Кропдейлом туфли, которые едва ли
заслуживали этого названия, и осведомился:
- Скажите, мистер Биркин, ваши сапоги были из телячьей кожи?
- Из телячьей или из коровьей, это все равно, - ответил тот, - но
теперь-то я найду лоскут бараньей кожи {Sheep skin - также пергамент.},
который его погубит. Двадцать фунтов убытку принесла мне его комедия,
которую я купил по вашему совету. Пять фунтов у меня вылетели из кармана
из-за этой проклятой оды, а вот эти сапоги, совсем новехонькие, стоили мне
тридцать шиллингов. Но ведь сия проделка с сапогами - чистый грабеж! За это
полагается каторга! Эта собака сядет у меня на скамью в Олд Бейли!.. Вот
увидите, мистер С.! Пускай пропадает за ним долг, а я ему отомщу!
Мистер С. ничего на это не ответил, но, снабдив Биркина другими
башмаками, приказал слуге успокоить его стаканом ромового пунша, который
немного охладил его негодование.
- Что ни говори, - сказал наш хозяин, - а поступок Тима нельзя иначе
назвать, как остроумным обманом, хоть он и заслуживает другого, более
достойного наименования, если оценить его как плод изобретательности.
Вероятно, сапожник больше не дает Тиму в долг, и ему пришла мысль раздобыть
себе башмаки этим остроумным способом, ибо он полагал, что мистер Биркин,
который любит юмор, поразмыслив, сам позабавится этой шуткой. Кропдейл
живет, в буквальном смысле, остроумием, к которому он прибегает в своих
отношениях со всеми приятелями. Однажды, например, он заимствовал у меня на
пять-шесть дней пони для поездки в Солсбери, а по возвращении продал его на
Смитфилдском рынке. Это была шутка весьма серьезная, такая, что сначала в
пылу гнева я хотел привлечь его к суду за конокрадство. Когда же я простыл,
- а он, нужно сказать, все время старательно избегал меня, - решил я при
первой возможности пересчитать ему ребра. И вот однажды увидел я его на
улице; шел он мне навстречу, я уже приготовил для расправы свою трость, а
для того, чтобы он не успел удрать, спрятался за спину какого-то носильщика.
Но в то мгновенье, когда я уже поднял орудие возмездия, превратился мой Тим
Кропдейл в жалкого слепого калеку, который нащупывал длинной палкой дорогу и
вращал одними только тусклыми бельмами вместо глаз. Меня прямо-таки
потрясло, что я еле-еле избегнул беды, - чуть было не расправился с невинным
человеком, а на следующий день Тим упросил одного моего приятеля, чтобы тот
уговорил меня простить его и принять от него вексель на сумму, равную
стоимости пони, с уплатой через полтора месяца.
От этого джентльмена я узнал, что слепец был не кто иной, как Кропдейл,
который, завидев меня и догадавшись о моем намерении, мгновенно преобразился
в слепца. Мне так понравилась его искусная увертка, что я согласился его
простить, однако отказался принять вексель, дабы над головой его висело
обвинение в воровстве, что было бы порукой его пристойного в будущем
поведения. Но Тимоти никак не хотел даться мне в руки, пока я не взял
векселя. Тогда он появился у дверей моего дома под видом слепого нищего и
так искусно обманул моего слугу, с которым был давно знаком и даже выпивал
вместе, что тот захлопнул перед его носом дверь и пригрозил его отколотить.
Услышав внизу шум, я спустился и тотчас же, узнав виденного мной на улице
слепца, назвал его до имени, к несказанному удивлению лакея.
Биркин заявил, что он любит шутку не меньше других, но спросил, где
живет Кропдейл, чтобы потребовать назад сапоги, прежде чем тот их продаст.
- Я охотно дам ему пару новых башмаков и полгинеи в придачу в обмен на
сапоги, которые облегали мне ногу как перчатка, так как другие такие я смогу
достать только тогда, когда погода для верховой езды уже будет негодная.
Остроумец-заика сказал, что единственная тайна, которую хранит
Кропдейл, это именно место своего жительства, но что в летнюю жару он,
должно быть, спит на какой-нибудь барже или забавляется с какой-нибудь
ночной девой под портиком церкви святого Мартина.
- Чума его возьми! - воскликнул книгопродавец. - Пускай бы он прихватил
заодно мои шпоры и хлыст... Тут он не удержался бы и украл еще одну лошадь,
а тогда поскакал бы к самому дьяволу!
После кофе я простился с мистером С., искренне поблагодарив его за
любезность и весьма довольный проведенным днем, хотя еще не совсем понимал,
чем объяснить постоянное общение известного в литературном мире человека с
писаками, которые, по-видимому, никогда не будут способны своим трудом
завоевать себе хоть какое-нибудь имя. Об этом я спросил своего спутника Дика
Айви, который ответил мне так:
- Можно подумать, что у С. есть какая-нибудь корыстная цель, когда он
оказывает помощь и покровительство всем этим людям, которые, как ему
известно, и люди дурные, и писатели никуда не годные. Но если он имеет такие
виды, ему придется разочароваться; ежели он такой суетный, что воображает,
будто они пригодны для удовлетворения его тщеславия или, получения им
какой-нибудь выгоды, они, в свою очередь, слишком хитры, чтобы не извлечь из
знакомства с ним выгоду для себя. Решительно все, кто сегодня у него был,
исключая меня, обязаны ему чем-нибудь. Одного он взял на поруки из дома
предварительного заключения для должников и затем уплатил за него долг;
другого принял к себе в дом и одел, когда тот был выпущен полуголым из
тюрьмы на основании парламентского указа об освобождении несостоятельных
должников; третьему, который дошел до нищеты, жил на чердаке на задворках
Батчер-роу и питался только бараньей требухой, он дал работу, помещение и
возможность появляться в пристойном виде, не боясь чиновников шерифа.
Тем, кому приходится круто, он помогает деньгами, когда они у него
есть, а когда нет, позволяет пол...
