Артур Кларк. Рассказы
страница №5
...е и левое крыло продолжали скользить вперед, но серединамедленно остановилась.
- Окружает нас, - встревожился Джерри. - Лучше отступить, пока мы не
уверены, что оно безобидно.
К его облегчению, Хатчинс тотчас сделал шаг назад. После короткой
заминки странное существо снова, двинулось с места, и изгиб в его передней
части сгладился.
Тогда Хатчинс шагнул вперед - существо медленно отступило. Несколько
раз биолог повторяя свой маневр, и живой поток неизменно то наступал, то
отступал в такт его движениям. "Никогда не думал, - сказал себе Джерри, -
что мне доведется увидеть, как человек вальсирует с растением...".
- Термофобия, - произнес Хатчинс, - Чисто автоматическая реакция. Ему
не нравится наше тепло.
- Наше тепло! - воскликнул Джерри, - Да ведь мы по сравнению с ним
живые сосульки!
- Верно. А наши костюмы? Оно воспринимает их, не нас. Да; сглупил,
мысленно вздохнул Джерри. Внутри термокостюма климат отменный, но ведь
охлаждающая установка у меня за спиной выделяет в окружающий воздух струю
жара. Неудивительно, что это растение отпрянуло.
- Проверим, как оно отзовется на свет, - продолжал Хатчинс.
Он включил фонарь на груди, и ослепительно бельм свет оттеснил
изумрудное сияние. До появления на Венере людей здесь даже днем не бывало
белого света. Как в глубинах земных морей, царили зеленью сумерки, которые
медленно сгущались в кромешный мрак.
Превращение было настолько ошеломляющим, что оба невольно вскрикнули.
Глубокая, мягкая чернота толстого бархатного ковра мгновенно исчезла. Вместо
нее там, куда падал свет фонаря, простерся, поражая глаз, великолепный,
яркий красный покров, обрамленный золотистыми бликами. Ни один персидский
шах не получал от своих ткачей столь изумительного гобелена, а ведь
космонавты видели случайное творение биологических сил. Впрочем, пока они не
включали своих фонарей, этих потрясающих красок вообще не существовало - и
они снова исчезнут, едва прекратится волшебное действие чужеродного света с
Земли.
- Тихов был прав, - пробормотал Хатчинс. - Жаль, не довелось ему
убедиться.
- В чем прав? - спросил Джерри, хотя ему казалось святотатством
говорить вслух перед лицом такой красоты.
- Пятьдесят дет назад, в Советском Союзе, он пришел к выводу, что
растения, живущие в очень холодном климате, чаще всего бывают голубыми и
фиолетовыми, а в очень жарких поясах - красными или оранжевыми. Он
предсказал, что растения Марса окажутся фиолетовыми, а Венеры - если они там
есть - красными. И в обоих случаях оказался прав. Но мы не можем стоять так
весь день, надо работать!
- Вы уверены, что оно безвредно? - спросил Джерри на всякий случай.
- Совершенно. Оно не может коснуться наших костюмов, даже если бы
захотело. Смотрите, уже обошло нас.
Правда! Теперь они видели его - если считать, что это одно растение, а
не колония, - целиком. Неправильный круг диаметром около ста ярдов скользил
прочь, как скользит по земле тень гонимого ветром облака. А там, где он
прошел, скала была испещрена несчетным множеством крохотных отверстий,
словно выеденных кислотой.
- Да-да, - подтвердил Хатчинс, когда Джерри сказал об этом, - так
питаются некоторые лишайники. Выделяют кислоты, растворяющие камень. А
теперь прошу - никаких вопросов больше, пока не вернемся на корабль. Тут
работы на десятки лет, а у меня всего час-другой.
Ботаника в движении!.. Чувствительная бахрома огромного
растениеподобного двигалась неожиданно быстро, спасаясь от них. Этакий
оживший блин площадью в целый акр! Но когда Хатчинс стал брать образцы,
растениеподобное никак не реагировало, если не считать, что струи тепла
по-прежнему пугали его. Влекомое неведомым растительным инстинктом, оно
упорно скользило вперед через бугры и лощины. Возможно, следовало за
какой-нибудь минеральной жилой; на это ответят геологи, изучив образцы
пород, которые Хатчинс собрал до и после прохождения живого ковра.
Сейчас некогда было размышлять над несчетными вопросами, которые
вытекали из их открытия. Судя по тому, что они почти сразу набрели на это
создание, оно здесь далеко не редкость. Как оно размножается? Побегами,
спорами, делением или еще как-нибудь? Откуда берет энергию? Какие у него
есть родичи, враги, паразиты? Оно не может быть единственной формой жизни на
Венере - где есть один вид, должны быть тысячи...
Голод и усталость заставили их прекратить погоню. Это творение явно
было способно проесть себе дорогу через всю Венеру. (Правда, Хатчинс
полагал, что оно не уходит далеко от озера, так как растениеподобное то и
дело спускалось к воде и погружало в рее длинное щупальце-хобот.) Но
представители фауны Земли нуждались в отдыхе.
Хорошо надуть герметичную палатку, забраться через воздушный шлюз
внутрь и сбросить термокостюмы. Лишь теперь, отдыхая внутри маленького
пластикового полушария, они по-настоящему осознали, какое чудо им
встретилось и как это важно. Окружающий их мир был уже не тем, что прежде;
Венера не мертва, она стала в ряд с Землей и Марсом.
Ибо живое взывает к живому - даже через космические бездны. Все, что
растет, движется на поверхности других планет - предвестье, залог того, что
человек не одинок в мире пламенных солнц и вихревых туманностей. Если он до
сих пор не нашел товарищей, с которыми мог бы разговаривать, это лишь
естественно: впереди, ожидая исследователей, простерлись еще световые годы и
века. Пока же долг человека охранять и лелеять те проявления жизни, которые
ему известны, будь то на Земле, на Марсе или на Венере...
Так говорил себе Грэхем Хатчинс, самый счастливый биолог во всей
солнечной системе, помогая Гарфилду собрать мусор и уложить его в
пластиковый мешочек. Когда они, сняв палатку, двинулись в обратный путь,
нигде не было видно никаких следов поразительного создания. И слава богу, не
то бы они, наверное, не удержались, продолжали бы свои эксперименты, а ведь
их срок уже истекал.
Ничего: через несколько месяцев посланники нетерпеливо ждущей Земли
вернутся с целым отрядом научных сотрудников, оснащенные худа более
совершенным снаряжением. Миллиард лет трудилась эволюция, чтобы сделать
возможной эту встречу; она может подождать еще немного.
Некоторое время все было неподвижно в отливающем зеленью мглистом краю.
Ушли люди, скрылся алый ковер... И вдруг существо показалось снова,
перевалив через выветренную гряду. А может быть, то была другая особь
удивительного вида? Этого никто никогда не узнает.
Оно скатилось к груде камней, под которыми Хатчинс и Гарфилд погребли
мусор. Остановилось.
Это не было любопытством, ведь оно не могло мыслить. Но химическая
жажда, которая неотступно гнала его вперед и вперед через полярное плато,
кричала: "Здесь, здесь!" Где-то рядом - самое дорогое, нужное ему
питательное вещество. Фосфор, элемент, без которого никогда бы не вспыхнула
искра жизни. И оно стало тыкаться в камни, просачиваться в щели и трещины,
скрести и царапать пытливыми щупальцами. Любое из этих движений было
доступно любому растению или дереву на Земле, с той разницей, что это
существо двигалось в тысячу раз быстрее, и всего лишь несколько минут
понадобилось ему, чтобы достичь цели и проникнуть сквозь пластиковую пленку.
И оно устроило пир, поглощая самую концентрированную пищу, какую
когда-либо находило. Оно поглотило углеводороды, и белки, и фосфаты, никотин
из окурков, целлюлозу из бумажных стаканов и ложек. Все это оно растворило и
усвоило, - без труда и без вреда для себя.
Одновременно оно поглотило целый микрокосм живых существ: бактерии и
вирусы, обитателей более старой планеты, где развились тысячи смертоносных
разновидностей... Правда, лишь некоторые из них смогли выжить в таком пекле
и в такой атмосфере, но этого было достаточно. Отползая назад, к озеру,
живой ковер нес в себе погибель всему своему миру.
И когда "Утренняя Звезда" вышла в обратный путь к далекому дому, Венера
уже умирала. Пленки, негативы и образцы, которые так радовали Хатчинса, были
драгоценнее, чем он предполагал. Им было суждено остаться единственными
свидетельствами третьей попытки жизни утвердиться в солнечной системе.
Закончилась история творения под пеленой облаков Венеры.
Артур Кларк. С кометой
Перевод Л.Жданова
- Не знаю, для чего я это записываю, - медленно произнес Джордж Такео
Пикетт в парящий веред его лицом микрофон. - Вряд ли кому-то доведется
слушать запись. Говорят, комета пронесет нас по соседству с Землей только
через два миллиарда лет, когда будет снова огибать Солнце. Просуществует ли
человечество так долго? И будет ли комета такой же великолепной, какой
увидели ее мы? Возможно, наши потомки тоже снарядят экспедицию, чтобы
взглянуть на нее поближе. И обнаружат ракету... Даже через столько
тысячелетий наш корабль будет в полном порядке. Останется горючее в баках, и
воздух в отсеках - ведь продукты кончатся раньше, и мы умрем от голода, а не
от удушья. Впрочем, вряд ли мы станем дожидаться этого, проще открыть
воздушный шлюз и покончить сразу.
В детстве я читал книгу об арктических исследованиях - "Зимовка во
льдах". Ну вот, что-то в этом рода ожидает нас. Мы со всех сторон окружены
льдом, огромными ноздреватыми айсбергами, "Челенджер" летит среди роя
ледяных глыб, которые очень медленно - сразу и не заметишь - вращаются
вокруг друг друга. Но такой зимы не знала ни одна экспедиция на полюсы
Земли. Почти все эти два миллиона лет будет держаться температура четыреста
пятьдесят градусов ниже нуля по Фаренгейту. Мы уйдем так далеко от Солнца,
что тепла от него будет не больше чем от звезд. Кто- нибудь пытался морозной
зимней ночью греть руки в лучах Сириуса?"
Нелепый образ, вдруг пришедший на ум Джорджу Пикетту, окончательно
добил его. Перехватило голос, с такой силой нахлынули воспоминания о
мерцающих в лунном свете сугробах, о перезвоне рождественских колоколов над
краем, от которого его сейчас отделяло пятьдесят миллионов миль. Внезапно он
разрыдался, точно ребенок, не мог совпадать с собой, с тоской по всему тому
прекрасному на Земле, чего прежде не ценил по-настоящему и что теперь
навсегда утрачено.
А как хорошо все началось, сколько было радостного возбуждения,
ожиданий! Он помнил - неужели всего полгода прошло? - как впервые вышел из
дому посмотреть на комету; незадолго перед тем восемнадцатилетний Джимм
Рэндл увидел ее в самодельный телескоп и отправил свою знаменитую телеграмму
в обсерваторию Маунт- Стромло. Тогда комета была едва заметным светящимся
облачком, которое медленно скользило через созвездие Эридана, южнее
экватора. Далеко за Марсом она мчалась к Солнцу по невероятно вытянутой
орбите. В прошлый раз комета сияла на небе безлюдной Земли, и некому было
любоваться ею; возможно, никого не будет, когда она появится вновь.
Человечество в первый (и, быть может, единственный) раз видело комету
Рэндла.
Приближаясь к Солнцу, она росла, выбрасывала струи и языки, самый
маленький из которых был во сто крат больше Земли. Когда комета пересекла
орбиту Марса, хвост ее - этакий исполинский вымпел, развеваемый космическим
бризом, - протянулся уже на сорок миллионов миль. Тут наконец астрономы
сообразили, что предстоит, пожалуй, самое великолепное небесное зрелище,
какое когда-либо наблюдал человек; комета Галлея, которая являлась в 1986
году, не шла ни в какое сравнение. И организаторы Международного
астрофизического десятилетия решили, если удастся вовремя снарядить
экспедицию, послать вдогонку комете исследовательский корабль "Челенджер".
Ведь может пройти не одно тысячелетие, прежде чем снова представится такой
случай!
Неделю за неделей комета Рэндла в предрассветные часы сияла на небе,
затмевая Млечный Путь. Вблизи Солнца она вновь ощутила зной, которого не
испытывала с той поры, когда по Земле бродили мамонты. И активность ее
росла; словно лучи мощного прожектора, плыли среди звезд струи светящегося
газа, изверженные ее ядром. Хвост, теперь уже сто миллионов миль в длину,
делился на замысловатые ленты и полосы, очертания которых менялись за одну
ночь. И всегда они были устремлены прочь от Солнца, будто гонимые к звездам
вечным могучим ветром из сердца солнечной системы.
Когда Джорджа Пикетта назначили на "Челенджер", он долго не мог
поверить своему счастью. Конечно, сыграло роль то, что - он кандидат наук,
холостяк, славится отменным здоровьем, весит меньше ста двадцати фунтов и
давно расстался с аппендиксом. Но разве мало других журналистов с такими
данными?
Что ж, скоро они перестанут завидовать...
Грузоподъемность "Челенджера" была маловата, экспедиция не могла взять
с собой только репортера, и Пикетт совмещал журналистские обязанности с
научными. На деле это означало, что он вел вахтенный журнал во время
дежурства, был секретарем начальника экспедиции, следил за расходом припасов
и материалов, занимался учетом. Снова и снова думал он, как это кстати, что
в космосе, в мире невесомости человеку достаточно трех часов сна в сутки.
Нужен был немалый такт, чтобы одно дело не шло в ущерб другому. Когда
он не был занят бухгалтерией в своем закутке и не проверял наличие в
кладовых, можно было побродить с магнитофоном по кораблю. Одного за другим
Джордж Пикетт проинтервьюировал каждого из двадцати ученых и инженеров,
которые составляли экипаж "Челенджера". Не все записи были переданы на
Землю; некоторые интервью оказались перегруженными техническими
подробностями, другие чересчур скудными, третьи излишне многословными. Во
всяком случае, он побеседовал со всеми, и как будто никто не мог
пожаловаться, что его обошли. Впрочем, теперь это уже не играет никакой
роли...
Интересно, что сейчас делается в душе доктора Мартинса? Помнится,
астроном был одним из самых твердых орешков; зато он мог рассказать больше,
чем кто-либо другой. Пикетту вдруг захотелось отыскать запись первого
интервью Мартинса. Джордж великолепно понимал, что пытается уйти в прошлое,
чтобы не думать о настоящем. Ну и что ж? Если это удастся, тем лучше!..
Двадцать миллионов миль отделяли от кометы стремительно летящий
корабль, когда Джордж поймал Мартинса в обсерватории и приступил к допросу.
Он хорошо помнил это интервью. Вид невесомого микрофона, слегка колеблемого
воздушной струей от вентилятора, был до того необычным, что Пикетт никак не
мог сосредоточиться. А по голосу ничего не заметно, звучит с
профессиональной непринужденностью...
"Доктор Мартинс, - гласил первый вопрос, - из чего состоит комета
Рэндла?"
"Состав сложный, - отвечал астроном, - и все время меняется по мере
удаления кометы от Солнца. Хвост преимущественно из аммиака, метана,
углекислого газа, водяных паров, циана..."
"Циана? Но ведь это ядовитый газ! Что было бы, если б Земля попала в
такую струю?"
"Ничего. Несмотря на свой эффектный вид, хвост кометы, по нашим земным
понятиям, чуть ли не вакуум. В объеме, равном объему Земли, газа столько же
сколько воздуха в пустой спичечной коробке".
"Но это разреженное вещество образует такое красочное зрелище!"
"Как и любой сильно разреженный газ в электрическом поле. И по той же
причине. Солнце бомбардирует хвост кометы частицами, которые несут
электрический заряд. И получаются как бы светящиеся космические письмена.
Только бы рекламные конторы не додумались использовать это - распишут всю
солнечную систему своими объявлениями!"
"Ужасная мысль... Хотя, уверен, найдутся такие, которые назовут это
торжеством прикладной науки. Но оставим хвост. Скажите, скоро мы достигнем
сердца кометы - или ядра, как вы его, кажется, называете?"
"Догонять в кильватер всегда трудно. Не меньше двух недель нужно, чтобы
подойти к ядру. Будем идти внутри хвоста и постепенно изучим всю комету в
продольном сечении. До ядра еще двадцать миллионов миль, но мы уже кое-что
знаем о нем. Во- первых, оно чрезвычайно мало, меньше пятидесяти миль в
поперечнике. И не сплошное; похоже, что ядро - это облако из тысяч роящихся
частиц".
"Мы сможем проникнуть внутрь ядра?"
"Заранее трудно сказать. Возможно, безопасности ради мы исследуем его
через наши телескопы с расстояния в несколько тысяч миль. Но сам я был бы
очень разочарован, если бы мы не вошли внутрь. А вы?"
Пикетт выключил магнитофон. Что ж, все верно. Конечно, Мартинс был бы
разочарован, тем более что опасности как будто нет. Как будто? Комета вообще
не приготовила никаких каверз, угроза, таилась на борту их собственного
корабля...
Одну за другой они пронизывали огромные, невероятно разреженные завесы;
хотя комета. Рэндла теперь мчалась прочь от Солнца, она все еще выделяла
газ. И даже когда корабль подошел к самой плотной часта кометы, их
практически окружал вакуум. Светящийся туман, который простерся на много
миллионов миль, почти беспрепятственно пропускал звездный свет. А прямо по
курсу яркое пятнышко ядра, подобно блуждающему огоньку, манило их за собой
вперед и вперед.
Электрические возмущения в окружающей веществе возросли настолько, что
нарушилась связь с Землей. Сигналы их главного передатчика пробивались с
трудом, и последние несколько дней космонавты ограничивались тем, что
передавали ключом "ОК". Когда корабль вырвется из кометы и возьмет курс на
Землю, связь восстановится, а пока они почти так же обособлены, как
землепроходцы в старину, когда радио еще не было. Неудобно, конечно, но
ничего страшного. Пикетт был даже рад, больше времени оставалось на
канцелярию. Хотя "Челенджер" шел к сердцу кометы - путешествие, о котором до
двадцатого столетия не мог мечтать ни один капитан! - кому-то надо было
вести учет продовольствия и прочих запасов...
Медленно, осторожно, прощупывая радаром пространство во всех
направлениях, "Челенджер" прошел в ядро кометы я замер там среди льдов.
Фред Уигет, сотрудник Гарвардской обсерватории, еще в сороковых годах
угадал истину. Но даже теперь, когда они все увидели своими глазами, трудно
было доверить: маленькое - относительно - ядро кометы оказалось гроздью
айсбергов, которые, летя по общей орбите, в то же время кружили, меняясь
местами. В отличие от ледяных гор земных океанов они не были ослепительно
белыми и состояли не из замерзшей воды. Грязно-серые, ноздреватые, словно
подтаявший снег, со множеством "карманов" метана и аммиака, они то и дело,
нагретые солнечными лучами, извергали исполинские струи газа. Зрелище
великолепное, но поначалу Пикетту некогда было любоваться им.
Зато теперь времени хоть отбавляй...
Джордж Пикетт проверял наличные запасы, когда столкнулся с бедой,
причем он даже не сразу осознал ее масштабы. Ведь на складе все было в
порядке, запасов хватит на весь обратный путь до Земли. Он сам в этом
убедился, оставалось только свериться с данными, которые хранились в
крохотной - с булавочную головку - ячейке электронной памяти корабля,
отведенной для бухгалтерии.
Когда на экране вспыхнули первые несусветные цифры, Пикетт решил, что
нажал не тот тумблер. Он стер итог и повторил задание вычислительной машине.
Было шестьдесят ящиков вакуумированного мяса, израсходовано семнадцать
осталось... Ответ гласил: 999999431
Он пробовал снова и снова-с тем же успехом. И тогда, озадаченный, но
еще далеко не встревоженный, Пикетт пошел искать доктора Мартинса.
Он нашел астронома а "Камере пыток" - миниатюрном гимнастическом зале,
втиснутом между кладовками и переборкой главной цистерны горючего. Каждый
член экипажа был обязан упражняться здесь по часу в день, чтобы мышцы не
ослабли в невесомости. Мартинс сражался с набором тугих пружин, и лицо его
выражало мрачную решимость. Он еще больше помрачнел, выслушав доклад
Пикетта.
Несколько манипуляций на щите управления - и все стало ясно.
- Электронный мозг свихнулся, - сказал Мартинс. - Не может даже ни
складывать, ни вычитать.
- Ничего, починим!
Мартинс покачал головой. От его обычной вызывающей самоуверенности не
осталось и следа. Он больше всего напоминал резиновую куклу, из которой
начал выходить воздух.
- Даже его создатели не справились бы. Тут несчетное множество
микроцепей, они упакованы так же плотно, как в мозгу человека. Запоминающее
устройство еще действует, но вычислитель никуда не годится. Он просто делает
винегрет из поступающих в него чисел.
- Что же будет? - спросил Пикетт.
- Всем нам крышка, - просто ответил Мартине. - Без вычислительной
машины мы пропали. Не сможем рассчитать орбиту для возвращения на Землю.
Чтобы с карандашом и бумагой сделать все вычисления, понадобилась бы целая
армия математиков, да и то ушла бы не одна неделя.
- Но это смехотворно! Корабль в полном порядке, продовольствия и
горючего вдоволь, а вы говорите, что мы погибнем из-за каких-то пустяковых
расчетов.
- Пустяковых расчетов? - К Мартинсу даже вернулась частица прежней
энергии, - Выйти из кометы на орбиту, ведущую к Земле, - это же серьезный
маневр, нужно около ста тысяч вычислительных операций. Даже машина тратит на
это несколько минут.
Пикетт не был математиком, но достаточно разбирался в астронавтике,
чтобы понять, в чем дело. На корабль, летящий в космосе, действует множество
небесных тел. Главная сила, которая определяет его движение, - притяжение
Солнца, прочно удерживающее все планеты на их орбитах. Но и планеты тянут
корабль в разные стороны, конечно, намного слабее. Учесть соперничающие
силы, а главное, использовать их, чтобы достичь желанной цели, - пусть до
нее не один десяток миллионов миль, - задача головоломная. Пикетт понимал
отчаяние Мартинса: ни один человек не может работать без необходимого в его
деле инструмента, и нет дела, для которого требовался бы более хитроумный
инструмент.
Даже после того, как начальник экспедиции объявил всем о поломке и
состоялось чрезвычайное совещание, прошел не один час, пока люди уразумели,
что их ожидает. До рокового конца было еще много месяцев, и он казался
просто нереальным. Им грозила смертная казнь, но исполнение приговора
откладывалось. К тому же за иллюминаторами по-прежнему была великолепная
картина.
Сквозь облако пылающей мглы - это облако станет вечным небесным
памятником погибшей экспедиции - они видели могучий маяк Юпитера, ярче любой
звезды. Что же, если остальные предпочтут покончить с собой сразу, кто-то из
экипажа, возможно, еще доживет до встречи с самым рослым из детей Солнца.
"Стоит ли прожить несколько лишних недель, - спрашивал себя Пикетт, - чтобы
воочию увидеть картину, которую первым в свой самодельный телескоп наблюдал
Галилей четыре столетия назад: спутников Юпитера, снующих взад-вперед, будто
шарики на невидимой проволоке?"
Шарики на проволоке. Вдруг из подсознания Джорджа вырвалось полузабытое
воспоминание детства. Видимо, оно уже несколько дней зрело - и вот наконец
проклюнулось.
- Нет! - крикнул он. - Чепуха! Меня поднимут на смех! "Ну и что же? -
возразила другая половина его сознания. - Тебе нечего терять, и по крайней
мере каждый будет занят своим делом, а не думать о продовольствии и
кислороде". Искра надежды лучше, чем безнадежность". Джордж Пикетт перестал
крутить свой магнитофон; уныние как рукой сняло. Он отстегнул эластичный
пояс, встал с кресла и пошел на склад искать нужные материалы.
- Такие шутки, - сказал три дня спустя доктор Мартинс, - до меня не
доходят.
И он презрительно посмотрел на самоделку из дерева и проволоки, которую
держал в руке Пикетт.
- Я знал, что вы так скажете, - миролюбиво ответил журналист. - Но
сперва послушайте меня. Моя бабушка была японка, и в детстве я слышал от нее
историю, которую вспомнил только теперь, несколько дней назад. Кажется, это
может нас спасти. После второй мировой войны устроили однажды соревнование -
в быстроте счета состязались американец, вооруженный электрическим
арифмометром, и японец с абаком вроде этого. Победил абак.
- Плохой был арифмометр или оператор никудышный.
- Нарочно отобрали лучшего во всех вооруженных силах США. Но не будем
спорить. Проведем испытание, назовите два трехзначных числа для умножения.
- Ну... 856 на 457.
Пальцы Пикетта забегали по шарикам, молниеносно гоняя их по проволокам.
Всего проволок было двенадцать, это позволяло производить действия над
любыми числами от единицы до 999999999999 или, разбив абак на секции,
одновременно делать несколько вычислений.
- 374072, - ответил Пикетт почти мгновенно. - А теперь посмотрим, как
вы управитесь с помощью карандаша и бумаги.
Прошло около минуты, наконец Мартинс, который, как и большинство
математиков, был не в ладах с арифметикой, крикнул:
- 375072!
Проверка тотчас показала, что Мартинс ошибся, хотя умножал в три раза
дольше, чем Пикетт.
Удивление, ревность, интерес смешались на лице астронома.
- Кто вас научил этому фокусу? - спросил он. - Я думал, на такой штуке
можно только складывать и вычитать.
- А что такое умножение, если не многократное сложение? Я семь раз
сложил 856 в ряду единиц, три раза - в ряду десятков, четыре раза - в ряду
сотен. То же самое делаете вы на бумаге. Конечно, есть приемы для ускорения,
но если вам показалось, что я считаю быстро, посмотрели бы вы на брата моей
бабушки. Он служил в банке в Иокогаме. Как пойдет щелкать - пальцев не
видно. Он меня кое- чему научил, да ведь с тех пор больше двадцати лет
прошло. Я еще только два дня упражняюсь, пока считаю медленно. И все-таки
надеюсь, что мне удалось хоть немного убедить вас.
- Еще бы! Я просто поражен. Вы и делить можете так же быстро?
- Почти, надо только руку набить.
Мартинс взял абак, погонял шарики взад-вперед. Потом вздохнул.
- Гениально. Но нас это не выручит, даже если бы на нем можно было
считать вдесятеро быстрее, чем на бумаге. Машина в миллион раз эффективнее.
- Я подумал об этом, - ответил Пикетт, теряя самообладание. (Этот
Мартине рохля какой-то, нет у него воли к борьбе. Хоть бы задумался, как
управлялись астрономы сто лет назад, когда не было никаких счетных машин!) -
Вот что я предлагаю, - а вы скажите, если я ошибаюсь...
Он обстоятельно, не торопясь, изложил во всех подробностях свой план.
Слушая его, Мартинс заметно воспрянул духом и даже рассмеялся; впервые за
много дней Пикетт слышал смех на борту "Челенджера".
- Вижу лицо начальника экспедиции, - воскликнул астроном, - когда он
услышит, что нам всем придется вернуться в детский сад и играть в шарики!
Никто не хотел верить в абак, пока Пикетт сам не показал, как на нем
считают. Люди, выросшие в мире электроники, никак не ожидали, что нехитрая
комбинация проволоки и шариков способна на такие чудеса. Но задача была
увлекательная, а речь шла о жизни и смерти, и они горячо взялись за дело.
Как только инженеры изготовили достаточно совершенных копий грубого
оригинала, сделанного Пикеттом, все начали учиться. Основные правила он
объяснил за несколько минут, главное была практика, многочасовые упражнения,
чтобы пальцы автоматически, без участия мысли, перебрасывали шарики.
Некоторые и через неделю непрерывных занятий не смогли развить достаточной
скорости и точности, зато другие быстро превзошли самого Пикетта.
Космонавтам снились шарики и проволока, во сне они продолжали
считать... Когда они хорошо освоили простейшие приемы, экипаж разбили на
группы, которые азартно состязались между собой, совершенствуя свое умение.
В конце концов лучшие научились за пятнадцать секунд перемножать
четырехзначные числа, и они могли это делать несколько часов подряд.
Все это была чисто механическая работа, которая не требовала большой
смекалки, а только навыка. По-настоящему трудная задача вывала на долю
Мартинса, и тут ему никто не мог помочь. Ему пришлось забыть привычные
приемы работы с вычислительными машинами и составлять задания так, чтобы их
механически выполняли люди, совершенно не представляющие себе смысла
обрабатываемых чисел. Астроном сообщал данные, они вычисляли пот указанной
им схеме, и через несколько часов живой математический конвейер выдавал
ответ. А чтобы застраховаться от ошибок, две группы работали параллельно и
время от времени сверяли свои итоги.
- Итак, - обратился Пикетт к своему микрофону, когда время наконец
позволило ему вспомнить о слушателях, с которыми он было навсегда
распрощался, - мы создали счетную машину из людей вместо электронных ячеек.
Конечно, она действует в несколько тысяч раз медленнее, не справляется с
очень большими числами и легко устает, но все-таки делает свое дело.
Рассчитать весь обратный путь нельзя, это чересчур сложно, но мы хоть
определим орбиту, которая позволит достичь зоны радиосвязи. Как только
корабль уйдет от электрических помех, мы сообщим свои координаты на Землю, и
оттуда электронные машины подскажут, как нам быть дальше. Мы уже вышли из
ядра кометы и не летим к границам солнечной системы. Наш новый курс
подтверждает точность расчетов, насколько вообще можно говорить о точности.
Правда, корабль еще внутри кометного хвоста, но от ядра нас отделяют
миллионы миль, мы больше не увидим этих аммиачных айсбергов. Они мчатся к
звездам, в леденящую ночь межсолнечного пространства, мы же возвращаемся
домой...
- Алло, Земля, Земля! Вызывает "Челенджер", я "Челенджер"! Отвечайте,
как только услышите нас, помогите нам с арифметикой, пока мы не стерли
пальцы до кости!
Артур Кларк. Лето на Икаре
Перевод Л.Жданова
Очнувшись, Колин Шеррард долго не мог сообразить, где он. Он лежал в
какой-то капсуле на круглой вершине холма, крутые склоны которого запеклись
темной коркой, точно их опалило жаркое пламя; вверху простерлось черное, как
смоль, небо с множеством звезд, и одна из них, над самым горизонтом,
напоминала крохотное яркое солнце.
Солнце?! Неужели он так далеко от Земли? Не может быть. Память
подсказывала ему, что Солнце близко, угрожающе близко, оно никак не могло
обратиться в маленькую звезду. Вдруг в голове у него прояснилось. Шеррард
знал, где он, знал точно, и мысль об этом была так страшна, что он едва
опять не потерял сознания.
Никто из людей не бывал еще так близко к Солнцу.
Поврежденный космокар лежал не на холме, а на сильно искривленной
поверхности маленького-всего две мили в поперечнике - космического тела. И
быстро опускающаяся к горизонту на западе яркая звезда-это огни "Прометея",
корабля, который доставил Шеррарда сюда, за миллионы миль от Земли.
Товарищи, конечно, уже недоумевают, почему не вернулся его космокар -
замешкавшийся почтовый голубь. Пройдет немного минут, и "Прометей" исчезнет
из поля зрения, уйдет за горизонт, играя в прятки с Солнцем...
Колин Шеррард проиграл эту игру.
Правда, он пока на ночной стороне астероида, укрыт в его прохладной
тени, но быстротечная ночь на исходе. Четырехчасовой икарийский день
надвигается стремительно и неотвратимо, близок грозный восход, когда яркий
солнечный свет - в тридцать раз ярче, чем на Земле - выплеснет на эти камни
жгучее пламя. Шеррард великолепно знал, почему все кругом опалено до
черноты. Хотя Икар будет в перигелии только через неделю, уже теперь
полуденная температура на его поверхности близка к тысяче градусов по
Фаренгейту.
Не до юмора ему было, и все-таки вдруг вспомнилось, что капитан
Маклеллан сказал об Икаре: "Ох, горяча земля, поневоле будешь чужими руками
жар загребать".
Несколько дней назад они воочию убедились, сколь справедлива эта шутка;
помог один из тех простейших ненаучных опытов, которые действуют на
воображение куда сильнее, чем десятки графиков и кривых.
Незадолго до восхода один из космонавтов отнес на бугорок деревянную
чурку. Стоя в укрытии на ночной стороне, Шеррард видел, как первые лучи
Солнца коснулись бугорка. Когда его глаза оправились от внезапного взрыва
света, он разглядел, что чурка уже чернеет, обугливаясь. Будь здесь
атмосфера, дерево тотчас вспыхнуло бы ярким пламенем.
Вот что такое восход на Икаре...
Правда, пять недель назад, когда они пересекли орбиту Венеры и впервые
высадились на астероид, было далеко не так жарко. "Прометей" подошел к Икару
в момент его наибольшего удаления от Солнца. Космический корабль приноровил
свой ход к скорости маленького мирка и лег на его поверхность легко, как
снежинка. (Снежинка - на Икаре!.. Придет же на ум такое сравнение.) Тотчас
на пятнадцати квадратных милях колючего никелевого железа, покрывающего
большую часть астероида, рассыпались ученые - они расставляли приборы,
разбивали триангуляционную сеть, собирали образцы, делали множество
наблюдений.
Все было задумано и тщательно расписано много лет назад, когда еще
только готовились к Международному астрофизическому десятилетию. Икар
предоставлял исследовательскому кораблю неповторимую возможность: под
прикрытием железокаменного щита двухмильной толщины подойти к Солнцу на
расстояние всего семнадцати миллионов миль. Защищенный Икаром, корабль мог
без опаски облететь вокруг могучей топки, которая согревает все планеты и от
которой зависит всякая жизнь.
Подобно легендарному Прометею, добывшему для человечества огонь,
космолет, названный его именем, доставит на Землю новые знания о
поразительных тайнах небес...
Члены экспедиции успели установить все приборы и провести заданные
исследования, "прежде чем "Прометею" пришлось взлететь, чтобы отступить
вместе с ночной тенью. Да и потом оставалось в запасе еще около часа, во
время которого человек в космокаре - миниатюрном, длиной всего десять футов,
космическом корабле - мог работать на ночной стороне, пока не подкралась
полоса восхода. Казалось бы, в мире, где рассвет приближается со скоростью
всего одной мили в час, ничего не стоит вовремя улизнуть! Но Шеррард не
сумел этого сделать, и теперь его ожидала кара: смерть.
Он и сейчас не совсем понимал, как это случилось.
Колин Шеррард налаживал передатчик сейсмографа на Станции 145, которую
они между собой называли Эверестом: она на целых девяносто футов возвышалась
над поверхностью Икара! Работа пустяковая. Правда, делать ее приходилось с
помощью выдвигающихся из корпуса космокара механических рук, но Шеррард уже
наловчился, металлическими пальцами он завязывал узлы почти так же
сноровисто, как собственными. Двадцать минут, и радиосейсмограф опять
заработал, сообщая в эфир о толчках и трясениях, число которых стремительно
росло по мере того, как Икар приближался к Солнцу.
Теперь на лентах записана и "его" кривая, да много ли ему от этого
радости...
Убедившись, что передатчик действует, Шеррард расставил вокруг прибора
солнечные отражатели. Трудно поверить, что два хрупких, не толще бумаги,
листа металлической фольги могли преградить путь потоку лучей, способному в
несколько секунд расплавить олово или свинец! И, однако, первый экран
отражал более девяноста процентов падающего на его поверхность света, а
второй - почти все остальное; вместе они пропускали совершенно безобидное
количество тепла.
Шеррард доложил на корабль, что задание выполнено, получил "добро" и
приготовился возвращаться на борт. Мощные прожекторы *Прометея" - без них на
ночной стороне астероида вряд ли удалось бы что-либо разглядеть - были
безошибочным ориентиром. Всего две мили отделяли его от корабля, и, будь на
Шеррарде планетный скафандр с гибкими сочленениями, инженер мог бы просто
допрыгнуть до "Прометея", ведь здесь почти полная невесомость. Ничего,
маленькие ракетные двигатели космокара за пять минут доставят его на борт...
Гироскопами он направил космокар на цель, потом включил вторую скорость
и нажал стартер. Сильный взрыв под ногами - Шеррард взлетел, удаляясь от
Икара - и от корабля! "Неисправность!" - подумал он с ужасом. Его прижало к
стенке, он никак не мог дотянуться до щита управления. Работал только один
мотор, поэтому астронавт летел кувырком, вращаясь все быстрее: Шеррард
лихорадочно искал кнопку стопа, но вращение сбило его с толку, и, когда он
наконец дотянулся до ручек, его первое движение только все ухудшило: он
включил полную скорость - как нервный шофер сгоряча вместо тормоза нажимает
акселератора. Всего секунда ушла на то, чтобы исправить ошибку и заглушить
мотор, но за эту секунду вращение усилилось настолько, что заезды стали
светящимися колесами...
Все случилось так быстро, что Колин Шеррард не успел даже испугаться;
но главное, он не успел вызвать корабль и сообщить о катастрофе. В конце
концов, опасаясь, как бы не натворить еще худших бед, он оставил ручки в
покое. Чтобы выйти из штопора, надо было осторожно маневрировать не меньше
двух-трех минут; у него оставались считанные секунды - скалы мелькали все
ближе и ближе.
Шеррард вспомнил совет на обложке "Наставления астронавта":
"ЕСЛИ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАТЬ, - НЕ ДЕЛАЙ НИЧЕГО"
Он честно продолжал следовать этому совету, когда Икар обрушился на
него, и звезды померкли.
- Просто чудо, что оболочка космокара цела и он не дышит космосом.
(Сейчас он радуется, а что будет через полчаса, когда, сдаст теплоизоляция?)
Конечно, совсем без поломок не обошлось, сорваны оба зеркала заднего обзора,
которые были укреплены на прозрачном круглом гермошлеме, придется повертеть
шеей, но это пустяки - гораздо хуже то, что одновременно покалечило антенны.
Он не может вызвать корабль, и корабль не может вызвать его. Из динамика
доносился лишь слабый треск, скорее всего от каких-нибудь неполадок в самом
приемнике. Колин Шеррард был отрезан от людей.
Положение отчаянное, но не безнадежное. Нет, он не совсем беспомощен.
Хотя двигатели подкачали (видимо, в правой пусковой камере, хоть
конструкторы и уверяли, что такого случиться не может, изменилась
направленность взрыва и забило форсунки), он может двигаться: у него есть
руки.
Вот только куда ползти? Шеррард совсем растерялся. Взлетел он с
"Эвереста", но далеко ли его отбросило - на сто футов? На тысячу? Ни одного
знакомого ориентира в этом крохотном мире, только быстро удаляющаяся
звездочка "Прометея" может его выручить, теперь лишь бы не потерять из виду
корабль... Его хватятся через несколько минут, если уже не хватились.
Конечно, без помощи радио товарищам, пожалуй, придется искать долго. Как ни
мал Икар, эти пятнадцать квадратных миль изборожденной трещинами ничьей
земли - надежный тайник для цилиндра длиной десять футов. На поиски может
уйти и полчаса, и час; все это время он должен следить за тем, чтобы его не
настиг убийца-восход.
Шеррард вложил пальцы в полые рычаги механических конечностей. Тотчас
снаружи, в суровой среде космоса ожили его искусственные руки. Вот
опустились, уперлись в железную кору астероида, приподняли космокар...
Шеррард согнул "руки", и капсула, словно причудливое двуногое насекомое,
поползла вперед. Правой, левой, правой, левой...
Это оказалось проще, чем он ожидал, и Шеррард почувствовал себя
увереннее. Конечно, механические руки созданы для тонкой и точной работы, но
в невесомости достаточно малейшего усилия, чтобы сдвинуть с места капсулу.
Тяготение Икара составляло одну десятитысячную земного; вместе с космокаром
Шеррард весил здесь около унции. Придя в движение, он дальше буквально
парил, легко и быстро, будто во сне.
Однако легкость эта таила в себе угрозу... Шеррард уже прошел так
несколько сот ярдов, он быстро настигал светящееся пятно "Прометея", но тут
успех ударил ему в голову. Как скоро сознание переходит от одной крайности к
другой! Давно ли он думал, как достойнее встретить смерть, а теперь ему уже
не терпелось вернуться на корабль к обеду.
Впрочем, возможно, беда случилась потому, что уж очень новый и
необычный это был способ передвижения. Может быть, он к тому же не совсем
оправился после крушения. В самом деле: как и все астронавты, Шеррард
отлично умел ориентироваться в космосе, привык жить и работать в условиях,
когда земные понятия о "верхе" и "низе" теряют смысл. В таком мире, как
Икар, надо внушить себе, что "под" ногами у тебя самая настоящая планета, ты
двигаешься над горизонтальной плоскостью. Стоит развеяться этому невинному
самообману, и тебе грозит космическое головокружение.
И вот - внезапный приступ. Вдруг исчезло чувство, что Икар внизу, а
звезды - вверху. Вселенная повернулась на девяносто градусов; Шеррард,
словно альпинист, карабкался вверх по отвесной скале. И хотя разум говорил
ему, что это чистейшая иллюзия, чувства решительно спорили с рассудком.
Сейчас тяготение сорвет его со скалы, и он будет падать, падать милю за
милей, пока не разобьется вдребезги!..
Но мнимая вертикаль качнулась, будто компасная стрелка, потерявшая
полюс, и вот уже над ним каменный свод, он словно муха на потолке. Миг -
потолок опять стал стеной, но теперь астронавт неудержимо скользил по ней
вниз, в пропасть...
Шеррард потерял власть над космокаром; обильный пот на лбу подтверждал,
что он вот-вот утратит власть и над самим собой. Оставалось последнее
средство. Плотно зажмурив глаза, он сжался в комок и стал внушать себе, что
снаружи ничего нет, ничего!.. Он настолько сосредоточился на этой мысли, что
до его сознания не сразу дошел негромкий стук нового столкновения.
Когда Колин Шеррард наконец решился открыть глаза, он увидел, что
космокар уткнулся в каменный горб. Механические руки смягчили толчок - но
какой ценой? Хотя капсула здесь была почти невесомой, пятьсот фунтов массы,
двигаясь со скоростью около четырех миль в час, развили инерцию, которая
оказалась чрезмерной для хрупких конечностей. Одна из них совсем сломалась,
вторая безнадежно погнулась.
На мгновение ярость заглушила отчаяние. Он был уверен в успехе, когда
космокар заскользил над безжизненной поверхностью Икара. И вот - полный крах
из-за секундной физической слабости... Космос не делает человеку никаких
скидок, кто об этом забывает, тому лучше сидеть дома.
Что ж, догоняя корабль, он выиграл у восхода драгоценное время, минут
десять, если не больше. Десять минут. Что они ему принесут: продление
мучительной агонии - или спасительную отсрочку, которая позволит товарищам
найти его?
Скоро он узнает ответ.
Кстати, где они? Наверно, розыски уже начались! Шеррард устремил
пристальный взгляд на яркую звезду корабля, надеясь увидеть на фоне медленно
вращающегося небосвода огоньки идущих к нему на выручку космокаров. Увы,
никого...
Значит, надо взвесить свои собственные скромные возможности. Через
несколько минут "Прометей" уйдет за край астероида, исчезнут прожектора,
будет полный мрак. Ненадолго. Но, может быть, он еще успеет укрыться от
наступающего дня? Вот эта глыба, на которую он налетел, - не годится?
Что ж, в ее тени и впрямь можно отсидеться до полудня. А там?.. Если
Солнце пройдет как раз над Шеррардом, его ничто не спасет. Но ведь может
оказаться, что он находится на такой широте, где Солнце в это время
икарийского года, длящегося четыреста девять дней, не поднимается высоко над
горизонтом. Тогда есть надежда выдержать несколько дневных часов. Больше
надеяться не на что - конечно, если товарищи не разыщут его до рассвета.
Ушел за край света "Прометей", и тотчас сильнее засверкали звезды. Но
всего ярче, такая прекрасная, что при одном взгляде на нее перехватывало
горло, сияла Земля; вот и Луна рядом. На Земле Шеррард родился, по Луне
ступал не раз - доведется ли ему когда-либо еще побывать на них?
Странно, до этой секунды ему не приходила в голову мысль о жене и
детях, обо всем том, чем он дорожил в такой далекой теперь земной жизни.
Даже как-то стыдно. Впрочем, чувство вины тотчас прошло. Ведь, несмотря на
сто миллионов космических миль, разделивших его и семью, узы любви не
ослабли, просто сейчас было не до этого. Он превратился в примитивное
существо, всецело поглощенное битвой за свою жизнь. Мозг был его
единственным оружием в этом поединке, сердце могло только помешать,
затуманить рассудок, подорвать решимость.
То, что Шеррард увидел в следующий миг, окончательно вытеснило все
мысли о далеком доме. Над горизонтом позади него, словно обволакивая звезды
молочным туманом, всплыл конус призрачного света - глашатай Солнца, его
прекрасная жемчужная корона, видимая на Земле лишь во время полных солнечных
затмений. Теперь совсем близка минута, когда Солнце поразит своим гневом
этот маленький мир.
Предупреждение было кстати. Тетерь Шеррард мог довольно точно
определить, в какой точке появится Солнце: и астронавт медленно, неуклюже
перебирая обломками металлических рук, отполз туда, где глыба сулила ему
лучшую тень. Едва он спрятался, как Солнце зверем набросилось на скалу, все
вокруг словно взорвалось светом.
Шеррард поспешил перекрыть смотровое окошко темными фильтрами, чтобы
защитить глаза. За пределами широкой тени, которую глыба отбрасывала на
поверхность астероида, будто разверзлась раскаленная топка. Беспощадное
сияние высветило каждую мелочь в окружающей пустыне. Никаких полутонов -
слепящая белизна и кромешный мрак. Ямы и трещины напоминали чернильные лужи,
а выступы точно объяло пламя, хотя с начала восхода прошла всего одна
минута.
Неудивительно, что палящий зной миллиарды раз повторявшегося лета выжег
из камня весь газ до последнего пузырька, превратив Икар в космическую
головешку. "Что заставляет человека, - горько спросил себя Шеррард, - ценой
таких затрат и риска пересекать межзвездные пучины ради того, чтобы попасть
во вращающуюся гору шлака?" Он знал ответ: то самое, что некогда побуждало
людей отправляться к полюсам, штурмовать Эверест, проникать в самые глухие
уголки Земли. Приключения заставляли сердце биться чаще, открытая окрыляли
душу. Эх, много ли радости в этом сознании теперь, когда он вот-вот будет,
точно окорок, поджарен на вертеле Икара.
Первое дыхание зноя коснулось его лица. Глыба, подле которой лежал
Колин Шеррард, заслоняла его от прямых солнечных лучей, но прозрачный
пластик шлема пропускал тепло, отражаемое скалами. Чем выше Солнце, тем
сильнее будет жар... И выходит, у него в запасе меньше времени, чем он
думал.
Тупое отчаяние вытеснило страх; Шеррард решил - если хватит выдержки, -
дождаться, корда солнечный свет падет на него. Как только термоизоляция
космокара сдаст в неравном поединке - пробить отверстие в корпусе, выпустить
воздух в межзвездный вакуум...
А пока можно еще поразмышлять несколько минут, прежде чем тень от глыбы
растает под натиском света. Астронавт не стал насиловать мысли, дал им
полную волю. Странно, он сейчас умрет лишь потому, что в сороковых годах,
задолго до его рождения, кто-то из сотрудников Паломарской обсерватории
высмотрел на фотопластинке пятнышко света; открыл и метко назвал астероид
именем юноши, который взлетел слишком близко к Солнцу...
Быть может, вот тут, на вздувшейся волдырями равнине, когда-нибудь
воздвигнут памятник. Интересно, что они напишут? "Здесь погиб во имя науки
инженер- астронавт Колин Шеррард". Это про него-то, который не понимал и
половины того, над чем корпели ученые!
А впрочем, они и его заразили своей страстью. Шеррард вспомнил случай,
когда геологи, очистив обугленную корку астероида, обнажили и отполировали
металлическую поверхность. И глазам их предстал странный узор, линии и
черточки, вроде абстрактной живописи декадентов, которые вошли в моду после
Пикассо. Но это были осмысленные линии: они запечатлели историю Икара, и
геологи сумели ее прочесть. От ученых Шеррард узнал, что железокаменная
глыба астероида не всегда одиноко парила в космосе. Некогда, в очень далеком
прошлом, она испытала чудовищное давление, а это могло означать лишь одно:
миллиарды лет назад Икар был частью огромного космического тела, быть может,
планеты, подобной Земле. Почему-то планета взорвалась; Икар и тысячи других
астероидов - осколки этого космического взрыва.
Даже сейчас, когда к нему подползала раскаленная полоса, Шеррард с
волнением думал о том, что лежит на ядре погибшего мира, в котором,
возможно, существовала органическая жизнь. Следовательно, его дух не один
будет витать над Икаром; все- таки утешение.
Шлем затуманился. Ясно: охлаждение сдает. А честно послужило - даже
сейчас, когда камни в нескольких метрах от него накалены докрасна,
температура внутри капсулы вполне терпима. Конец охлаждающей установки будет
и его концом.
Шеррард протянул руку к красному рычагу, который должен был лишить
Солнце добычи. Но прежде чем нажать рычаг, хотелось в последний раз
посмотреть на Землю. Он осторожно сдвинул фильтры так, чтобы они,
по-прежнему защищая глаза от слепящих скал, не мешали глядеть на небо.
Звезды заметно поблекли, бессильные состязаться с сиянием короны. А как
раз над глыбой - его ненадежным щитом - вздымался язык алого пламени, грозно
указующий перст самого Солнца.
Последние секунды на исходе...
Вон Земля, вон Луна... Прощайте... Прощайте, друзья и близкие.
Солнечные лучи лизнули край космокара, и первое прикосновение огня
заставило Шеррарда непроизвольно поджать ноги. Нелепое и бесполезное
движение.
Но что это? В небе над ним, затмевая звезды, вспыхнул яркий свет. На
огромной высоте парило, отражая солнечные лучи, исполинское зеркало. Вздор,
этого не может быть. Галлюцинация, только и всего, пора кончать. Пот катил с
него градом, через несколько секунд космокар превратится в п...
