Артур Кларк. Рассказы
страница №8
...-штурмана — людьми, которые не всегда способныотвечать за свои поступки. И однако, если Коулу и Хатчу втемяшится в голову
продолжать путь, ему останется только выполнять приказ, записав свой
протест...
Хатчинс прошелся по тесной кабине, изучая карты и приборы. Потом
направил прожектор вездехода на скальную стенку и стал внимательно
разглядывать ее в бинокль.
"Не может быть, чтобы он потребовал от меня штурмовать эту скалу,--
подумал Джерри.-- "Р-5", как-никак, всего лишь вездеход, а не горный козел".
Вдруг Хатчинс что-то увидел. На миг задержав дыхание, он затем шумно
выдохнул и повернулся к Коулмену.
— Посмотрите! — Его голос дрожал от волнения.-- Чуть левее черного
пятна! Что это, по-вашему?
Он передал Коулмену бинокль; теперь тот замер, всматриваясь.
— Черт возьми,-- вымолвил он наконец.-- Вы были правы. На Венере есть
реки. Это след высохшего водопада.
— Учтите, за вами обед в "Бель Гурмете", как только вернемся в
Кембридж. С шампанским!
— Запомню, не бойтесь. Да за такое открытие не только что обед!.. И
все-таки ваши теории любой назовет сумасбродными.
— Стоп, стоп,-- вмешался Джерри.-- Какие еще тут реки-водопады? Каждый
знает, что их на Венере нет и не может быть. В здешней бане такая жарища,
пары никогда не сгущаются...
— Вы давно глядели на термометр? — вкрадчиво спросил Хатчинс.
— Тут только успевай вездеходом управлять!
— Тогда позвольте сообщить вам одну новость: сейчас около двухсот
тридцати, а температура продолжает падать. По Фаренгейту точка кипения --
двести двенадцать градусов. Не забывайте, мы почти у полюса, сейчас зима, и
мы на высоте шестидесят тысяч футов над равниной. Все вместе взятое дает
такой скачок, что, если похолодает еще на несколько градусов, польет дождь.
Кипящий, но все-таки дождь, вода, а не пар. А это, сколько бы Джордж ни
упирался, совершенно меняет наше представление о Венере.
— Почему? — спросил Джерри, хотя он уже и сам догадался.
— Где есть вода, может быть жизнь. Мы излишне поторопились назвать
Венеру бесплодной только потому, что средняя температура на поверхности
превышает пятьсот градусов. Уже тут намного холоднее — вот почему я так
рвусь к полюсу. Здесь, в горах, есть озера, и я хочу взглянуть на них.
— Но ведь кипящая вода! — возразил Коулмен.-- В ней ничто не может
жить.
— На Земле есть водоросли, живут. И разве исследование планет не
научило нас: везде, где только может возникнуть жизнь, она возникает.
Пожалуйста, возможность, пусть единственная, налицо.
— Хотелось бы проверить вашу теорию. Но вы же видите: по этой скале не
подняться.
— На вездеходе не подняться, верно. Но влезть самим по стенке вполне
можно, даже в термокостюмах. Нам всего-то надо пройти несколько миль к
полюсу. Главное — эту стенку одолеть, дальше местность ровная, это видно по
радарным картам. Думаю, уложимся в... ну, от силы в двенадцать часов. Как
будто мы не ходили дольше, и в куда более сложных условиях.
Это верно. Одежда, которая надежно защищает человека на равнинах
Венеры, и подавно годится здесь, где температура всего на сотню градусов
выше, чем летом в Долине Смерти на Земле.
— Хорошо,-- сказал Коулмен.-- вы знаете правила. Одному выходить
нельзя, и кто-то должен оставаться в вездеходе, держать связь с кораблем.
Как решим вопрос на этот раз: шахматы или карты?
— Шахматы слишком долго,-- ответил Хатчинс,-- особенно когда играете
вы двое.
Из ящика штурманского столика он достал потрепанную колоду.
— Тяните, Джерри.
— Десятка пик. Ну-ка, побейте ее, Джордж.
— Постараюсь... Черт! Пятерка треф. Что ж, передайте привет от меня
венерианцам.
Вопреки уверениям Хатчинса, стенка оказалась трудной. Не так уж и
круто, но кислородный прибор, охлаждаемый термокостюм и научные приборы
весили больше ста фунтов. Меньшая гравитация — на тринадцать процентов ниже
земной — выручала, да не очень. Они карабкались по осыпям, отдыхали на
уступах и снова карабкались в подводных сумерках. Зеленое сияние, которое
озаряло все вокруг, было ярче света полной Луны на Земле. "Венере Луна ни к
чему,-- подумал Джерри.-- Ее не увидишь сквозь тучи, и нет никаких океанов,
чтобы управлять приливом-отливом, к тому же немеркнущее полярное сияние --
гораздо более надежный источник света".
Они поднялись больше чем на две тысячи футов, когда стенка наконец
сменилась отлогим склоном. Его исчертили канавы, явно промытые текущей
водой. Поискав немного, они вышли к лощине, достаточно широкой и глубокой,
чтобы ее можно было назвать руслом реки, и стали подниматься вдоль нее.
— Знаете, я о чем подумал,-- сказал Джерри, пройдя несколько сот
ярдов.-- А не нарвемся мы на бурю? Не хотел бы я встретиться с валом кипящей
воды.
— Если будет буря,-- чуть раздраженно ответил Хатчинс, не
останавливаясь,-- мы издали ее услышим. Успеем подняться повыше.
Он прав, конечно, но Джерри от этого не стало легче. С той минуты, как
они перевалили через гребень и потеряли радиосвязь с вездеходом, в его душе
росла тревога. Непривычно и неприятно было оказаться оторванным от других
людей. С Джерри это случилось впервые. Даже на борту "Утренней звезды", в
сотнях миллионов миль от Земли, он мог отправить телеграмму своим близким и
почти сразу получить ответ. А тут несколько ярдов скалы отрезали его от
всего человечества; случись с ними что-нибудь, никто об этом не узнает,
разве что другая экспедиция набредет на их тела. Джордж подождет, сколько
условлено, и возвратится к кораблю один. "Нет,-- сказал себе Джерри,--
плохой из меня пионер космоса. Только любовь к хитрым машинам втравила меня
в космические полеты... И некогда было даже задуматься, к чему это может
привести. А теперь поздно".
Вдоль извилистого русла они прошли мили три к полюсу, наконец Хатчинс
остановился, чтобы провести наблюдения и собрать образцы.
— Похолодание продолжается! — воскликнул он.-- Сейчас уже сто
девяносто девять градусов. Намного ниже самой низкой температуры, какую до
сих пор отмечали на Венере. Вот бы связаться с Джорджем и рассказать ему!
Джерри проверил все волны, попробовал вызвать и корабль — прихотливые
колебания ионосферы иногда допускали такую дальнюю связь,-- но не мог даже
уловить шороха несущей частоты сквозь треск и рокот гроз Венеры.
— А это будет даже еще поважнее! — В голосе Хатчинса звучало
неподдельное волнение.-- Концентрация кислорода возрастает: уже пятнадцать
миллионных. У вездехода было всего пять, на равнине почти ничего.
— Но ведь это пятнадцать миллионных?. — возразил Джерри.-- Все равно
нечем дышать!
— Вы не с того конца подходите,-- отозвался Хатчинс,-- никто им не
дышит. Но что-то его образует. Откуда, по-вашему, взялся кислород на Земле?
Он — продукт жизни, деятельности растений. Пока на Земле не появились
растения, у нас была атмосфера вроде здешней, смесь углекислоты с аммиаком и
метаном. Затем возникла растительность и постепенно изменила атмосферу, так
что животным стало чем дышать.
— Понятно,-- сказал Джерри.-- И вы думаете, как раз это теперь
началось здесь?
— Похоже, что так. Нечто неподалеку отсюда выделяет кислород. Самая
простая догадка — здесь есть растительная жизнь.
— А где есть растения,-- задумчиво произнес Джерри,-- там, очевидно,
рано или поздно появляются животные.
— Верно,-- ответил Хатчинс, собирая свои приборы и продолжая путь
вверх по лощине.-- Правда, на это нужно несколько миллионов лет. Возможно,
мы прилетели слишком рано. Жаль, если так.
— Все это здорово,-- сказал Джерри,-- но вдруг мы встретим что-нибудь
такое, что нас невзлюбит? У нас нет оружия. Хатчинс неодобрительно фыркнул.
— Оно нам не нужно! Да вы посмотрите хоть на меня, хоть на себя! Любой
зверь при виде нас пустится наутек.
Что верно, то верно. Покрывающий их с ног до головы металлизированный
костюм-рефлектор напоминал блестящие гибкие доспехи. Из шлемов и ранцев
торчали антенны — ни одно насекомое не могло похвастаться такими усиками. А
широкие линзы, через которые космонавты глядели на мир, напоминали
чудовищные бездумные глаза. Земные животные вряд ли пожелали бы связываться
с такими тварями, но у здешних могут быть свои представления.
Так думал Джерри, когда они неожиданно вышли к озеру. С первого взгляда
оно навело его на мысль не о жизни, которую они искали, а о смерти. Оно
простерлось черным зеркалом в складке между холмами, и дальний берег терялся
в вечном тумане, а над поверхностью извивались и плясали призрачные вихри
пара. "Не хватает только Харона, готового перевезти нас на ту сторону,--
сказал себе Джерри.-- Или Туонельского лебедя, чтобы он величественно плавал
взад-вперед, охраняя врата преисподней..."
Но как ни взгляни, это чудо: впервые человек нашел на Венере воду в
свободном состоянии! Хатчинс уже стоял на коленях, будто задумал молиться.
Впрочем, он всего-навсего собирал капли драгоценной влаги, чтобы рассмотреть
их через карманный микроскоп.
— Что-нибудь есть? — нетерпеливо спросил Джерри. Хатчинс покачал
головой.
— Если что и есть, то слишком мелкое для этого прибора. Вот вернемся
на корабль, там я получше все разгляжу.
Он запечатал пробирку и положил ее в контейнер любовно, как геолог --
золотой самородок. Быть может (и скорее всего), это самая обыкновенная вода.
Но возможно также, что это целый мир, населенный неведомыми живыми
созданиями, только-только ступившими на долгий, длиной в миллиарды лет, путь
к разумной жизни.
Пройдя с десяток ярдов вдоль озера, Хатчинс остановился так внезапно,
что Гарфидд едва не натолкнулся на него.
— В чем дело? — спросил Джерри.-- Что-нибудь увидели?
— Вон то черное пятно, словно камень... Я его приметил еще до того,
как мы вышли к озеру.
— Ну, и что с ним? По-моему, ничего необычного.
— Мне кажется, оно растет.
После Джерри всю жизнь вспоминал этот миг. Слова Хатчинса не вызвали у
него никакого сомнения, он был готов поверить во что угодно, даже в то, что
камни растут. Чувство уединенности и таинственности, угрюмое черное озеро,
непрерывный рокот далеких гроз, зеленый свет полярного сияния — все это
повлияло на его сознание, подготовило к приятию даже самого невероятного. Но
страха он пока не ощущал.
Джерри взглянул на камень. Футов пятьсот до него, примерно... В этом
тусклом изумрудном свете трудно судить о расстояниях и размерах. Камень... А
может, еще что-то? Почти черная плита лежит горизонтально у самого гребня
невысокой гряды. Рядом такое же пятно, только намного меньше. Джерри
попытался прикинуть и запомнить расстояние между ними, чтобы проследить,
меняется оно или нет.
И даже когда он заметил, что просвет между пятнами сокращается, это не
вызвало у него тревоги, только напряженное любопытство. Лишь после того, как
просвет совсем исчез и Джерри понял, что глаза подвели его, ему стало
страшно — очень страшно.
Нет, это не движущийся и не растущий камень! Это черная волна,
подвижный ковер, который медленно, но неотвратимо ползет через гребень прямо
на них.
Ужас — леденящий, парализующий — владел им, к счастью, всего
несколько секунд. Страх пошел на убыль, как только Гарфилд понял, что его
вызвало. Надвигающаяся волна слишком живо напомнила ему прочитанный много
лет назад рассказ о муравьиных полчищах в Амазонас, как они истребляют все
на своем пути...
Но чем бы ни была эта волна, она ползла слишком медленно, чтобы
серьезно угрожать им,-- лишь бы она не отрезала их от вездехода. Хатчинс, не
отрываясь, разглядывал ее в бинокль. "Биолог не трусит,-- подумал Джерри.--
С какой стати мне удирать сломя голову, курам на смех".
— Скажите же наконец — что это? — не выдержал он: до ползущего ковра
оставалось всего около сотни ярдов, а Хатчинс все еще не вымолвил ни слова,
не пошевельнул ни одним мускулом.
Хатчинс сбросил с себя оцепенение и ожил.
— Простите,-- сказал он.-- Я совершенно забыл о вас. Это — растение,
что же еще. Так мне кажется, во всяком случае.
— Но оно движется!
— Ну и что? Земные растения тоже двигаются. Вы никогда не видели
замедленных съемок плюща?
— Но плющ стоит на месте и никуда не ползет!
— А что вы скажете о растительном планктоне в океанах? Он плавает,
перемещается, когда надо.
Джерри сдался; впрочем, наступающее на них чудо все равно лишило его
дара речи.
Мысленно он продолжал называть его ковром. Ворсистый ковер с бахромой
по краям, толщина которого все время менялась: тут не толще пленки, там --
около фута, а то и больше. Вблизи строение было лучше видно, и он показался
Джерри похожим на черный бархат. Интересно, какой он на ощупь? Но тут же
Гарфилд сообразил, что "ковер" в лучшем случае обожжет ему пальцы. Внезапный
шок часто влечет за собой приступ нервного веселья, и он поймал себя на
мысли: "Если венерианцы существуют, с ними не поздороваешься за руку. Они
нас ошпарят, мы их обморозим..."
Пока что оно их как будто не заметило, просто-напросто скользило
вперед, как неодушевленная волна. Если бы оно не карабкалось через мелкие
препятствия, его вполне можно было бы сравнить с потоком воды.
Вдруг, когда их разделяло всего десять футов, бархатная волна изменила
свое движение. Правое и левое крыло продолжали скользить вперед, но середина
медленно остановилась.
— Окружает нас,--встревожился Джерри.--Лучше отступить, пока мы не
уверены, что оно безобидно.
К его облегчению, Хатчинс тотчас сделал шаг назад. После короткой
заминки странное существо снова двинулось с места, и изгиб в его передней
части сгладился.
Тогда Хатчинс шагнул вперед — существо медленно отступило. Несколько
раз биолог повторял свой маневр, и живой поток неизменно то наступал, то
отступал в такт его движениям. "Никогда не думал,-- сказал себе Джерри,--
что мне доведется увидеть, как человек вальсирует с растением..."
— Термофобия,-- произнес Хатчинс.-- Чисто автоматическая реакция. Ему
не нравится наше тепло.
— Наше тепло! — воскликнул Джерри.-- Да ведь мы по сравнению с ним
живые сосульки!
— Верно. А наши костюмы? Оно воспринимает их, не нас.
"Да, сглупил,-- мысленно вздохнул Джерри.-- Внутри термокостюма климат
отменный, но ведь охлаждающая установка у меня за спиной выделяет в
окружающий воздух струю жара. Неудивительно, что это растение отпрянуло".
— Проверим, как оно отзовется на свет,-- продолжал Хатчинс.
Он включил фонарь на груди, и ослепительно белый свет оттеснил
изумрудное сияние. До появления на Венере людей здесь даже днем не бывало
белого света. Как в глубинах земных морей, царили зеленые сумерки, которые
медленно сгущались в кромешный мрак.
Превращение было настолько ошеломляющим, что оба невольно вскрикнули.
Глубокая, мягкая чернота толстого бархатного ковра мгновенно исчезла. Вместо
нее там, куда падал свет фонаря, простерся, поражая глаз, великолепный,
яркий красный покров, обрамленный золотистыми бликами. Ни один персидский
шах не получал от своих ткачей столь изумительного гобелена, а ведь
космонавты видели случайное творение биологических сил. Впрочем, пока они не
включали своих фонарей, этих потрясающих красок вообще не существовало — и
они снова исчезнут, едва прекратится волшебное действие чужеродного света с
Земли.
— Тихов был прав,-- пробормотал Хатчинс.-- Жаль, не довелось ему
убедиться.
— В чем прав? — спросил Джерри, хотя ему казалось святотатством
говорить вслух перед лицом такой красоты.
— Пятьдесят лет назад, в Советском Союзе, он пришел к выводу, что
растения, живущие в очень холодном климате, чаще всего бывают голубыми и
фиолетовыми, а в очень жарких поясах — красными или оранжевыми. Он
предсказал, что растения Марса окажутся фиолетовыми, а Венеры — если они
там есть — красными. И в обоих случаях оказался прав. Но мы не можем стоять
так весь день, надо работать!
— Вы уверены, что оно безвредно? — спросил Джерри на всякий случай.
— Совершенно. Оно не может коснуться наших костюмов, даже если бы
захотело. Смотрите, уже обошло нас.
Правда! Теперь они видели его — если считать, что это одно растение, а
не колония,-- целиком. Неправильный круг диаметром около ста ярдов скользил
прочь, как скользит по земле тень гонимого ветром облака. А там, где он
прошел, скала была испещрена несчетным множеством крохотных отверстий,
словно выеденных кислотой.
— Да-да,-- подтвердил Хатчинс, когда Джерри сказал об этом,-- так
питаются некоторые лишайники. Выделяют кислоты, растворяющие камень. А
теперь прошу — никаких вопросов больше, пока не вернемся на корабль. Тут
работы на десятки лет, а у меня всего час-другой.
Ботаника в движении!.. Чувствительная бахрома огромного
растениеподобного двигалась неожиданно быстро, спасаясь от них. Этакий
оживший блин площадью в целый акр! Но когда Хатчинс стал брать образцы,
растениеподобное никак не реагировало, если не считать, что струи тепла
по-прежнему пугали его. Влекомое неведомым растительным инстинктом, оно
упорно скользило вперед через буфы и лощины. Возможно, следовало за
какой-нибудь минеральной жилой; на это ответят геологи, изучив образцы
пород, которые Хатчинс собрал до и после прохождения живого ковра.
Сейчас некогда было размышлять над несчетными вопросами, которые
вытекали из их открытия. Судя по тому, что они почти сразу набрели на это
создание, оно здесь далеко не редкость. Как оно размножается? Побегами,
спорами, делением или еще как-нибудь? Откуда берет энергию? Какие у него
есть родичи, враги, паразиты? Оно не может быть единственной формой жизни на
Венере — где есть один вид, должны быть тысячи...
Голод и усталость заставили их прекратить погоню. Это творение явно
было способно проесть себе дорогу через всю Венеру. (Правда, Хатчинс
полагал, что оно не уходит далеко от озера, так как растениеподобное то и
дело спускалось к воде и погружало в нее длинное щупальце-хобот.) Но
представители фауны Земли нуждались в отдыхе.
Хорошо надуть герметичную палатку, забраться через воздушный шлюз
внутрь и сбросить термокостюмы. Лишь теперь, отдыхая внутри маленького
пластикового полушария, они по-настоящему осознали, какое чудо им
встретилось и как это важно. Окружающий их мир был уже не тем, что прежде;
Венера не мертва, она стала в ряд с Землей и Марсом.
Ибо живое взывает к живому — даже через космические бездны. Все, что
растет, движется на поверхности других планет — предвестье, залог того, что
человек не одинок в мире пламенных солнц и вихревых туманностей. Если он до
сих пор не нашел товарищей, с которыми мог бы разговаривать, это лишь
естественно: впереди, ожидая исследователей, простерлись еще световые годы и
века. Пока же долг человека охранять и лелеять те проявления жизни, которые
ему известны, будь то на Земле, на Марсе или на Венере...
Так говорил себе Грэхем Хатчинс, самый счастливый биолог во всей
Солнечной системе, помогая Гарфилду собрать мусор и уложить его в
пластиковый мешочек. Когда они, сняв палатку, двинулись в обратный путь,
нигде не было видно никаких следов поразительного создания. И слава богу, не
то бы они, наверное, не удержались, продолжали бы свои эксперименты, а ведь
их срок уже истекал.
Ничего: через несколько месяцев посланники нетерпеливо ждущей Земли
вернутся с целым отрядом научных сотрудников, оснащенные куда более
совершенным снаряжением. Миллиард лет трудилась эволюция, чтобы сделать
возможной эту встречу; она может подождать еще немного.
Некоторое время все было неподвижно в отливающем зеленью мглистом краю.
Ушли люди, скрылся алый ковер... И вдруг существо показалось снова,
перевалив через выветренную гряду. А может быть, то была другая особь
удивительного вида? Этого никто никогда не узнает.
Оно скатилось к груде камней, под которыми Хатчинс и Гарфилд погребли
мусор. Остановилось.
Это не было любопытством, ведь оно не могло мыслить. Но химическая
жажда, которая неотступно гнала его вперед и вперед через полярное плато,
кричала: "Здесь, здесь!" Где-то рядом — самое дорогое, нужное ему
питательное вещество. Фосфор, элемент, без которого никогда бы не вспыхнула
искра жизни. И оно стало тыкаться в камни, просачиваться в щели и трещины,
скрести и царапать пытливыми щупальцами. Любое из этих движений было
доступно любому растению или дереву на Земле, с той разницей, что это
существо двигалось в тысячу раз быстрее, и всего лишь несколько минут
понадобилось ему, чтобы достичь цели и проникнуть сквозь пластиковую пленку.
И оно устроило пир, поглощая самую концентрированную пищу, какую
когда-либо находило. Оно поглотило углеводороды, и белки, и фосфаты, никотин
из окурков, целлюлозу из бумажных стаканов и ложек. Все это оно растворило и
усвоило — без труда и без вреда для себя.
Одновременно оно поглотило целый микрокосм живых существ: бактерии и
вирусы, обитатели более старой планеты, где развились тысячи смертоносных
разновидностей... Правда, лишь некоторые из них смогли выжить в таком пекле
и в такой атмосфере, но этого было достаточно. Отползая назад, к озеру,
живой ковер нес в себе погибель всему своему миру.
И когда "Утренняя звезда" вышла в обратный путь к далекому дому, Венера
уже умирала. Пленки, негативы и образцы, которые так радовали Хатчинса, были
драгоценнее, чем он предполагал. Им было суждено остаться единственными
свидетельствами третьей попытки жизни утвердиться в Солнечной системе.
Закончилась история творения под пеленой облаков Венеры.
С кометой Перевод Л. Жданова.
— Не знаю, для чего я это записываю,-- медленно произнес Джордж Такео
Пикетт в парящий веред его лицом микрофон.-- Вряд ли кому-то доведется
слушать запись. Говорят, комета пронесет нас по соседству с Землей только
через два миллиарда лет, когда будет снова огибать Солнце. Просуществует ли
человечество так долго? И будет ли комета такой же великолепной, какой
увидели ее мы? Возможно, наши потомки тоже снарядят экспедицию, чтобы
взглянуть на нее поближе. И обнаружат ракету... Даже через столько
тысячелетий наш корабль будет в полном порядке. Останется горючее в баках, и
воздух в отсеках — ведь продукты кончатся раньше, и мы умрем от голода, а
не от удушья. Впрочем, вряд ли мы станем дожидаться этого, проще открыть
воздушный шлюз и покончить сразу.
В детстве я читал книгу об арктических исследованиях — "Зимовка во
льдах". Ну вот, что-то в этом роде ожидает нас. Мы со всех сторон окружены
льдом, огромными ноздреватыми айсбергами, "Челенджер" летит среди роя
ледяных глыб, которые очень медленно — сразу и не заметишь — вращаются
вокруг друг друга. Но такой зимы не знала ни одна экспедиция на полюсы
Земли. Почти все эти два миллиона лет будет держаться температура четыреста
пятьдесят градусов ниже нуля по Фаренгейту. Мы уйдем так далеко от Солнца,
что тепла от него будет не больше, чем от звезд. Кто-нибудь пытался морозной
зимней ночью греть руки в лучах Сириуса?..
Нелепый образ, вдруг пришедший на ум Джорджу Пикетту, окончательно
добил его. Перехватило голос, с такой силой нахлынули воспоминания о
мерцающих в лунном свете сугробах, о перезвоне рождественских колоколов над
краем, от которого его сейчас отделяло пятьдесят миллионов миль. Внезапно он
разрыдался, точно ребенок, не в силах совладать с собой, с тоской по всему
тому прекрасному на Земле, чего прежде не ценил по-настоящему и что теперь
навсегда утрачено.
А как хорошо все началось, сколько было радостного возбуждения,
ожиданий! Он помнил — неужели всего полгода прошло? — как впервые вышел из
дому посмотреть на комету; незадолго перед тем восемнадцатилетний Джимм
Рэндл увидел ее в самодельный телескоп и отправил свою знаменитую телеграмму
в обсерваторию Маунт-Стромло. Тогда комета была едва заметным светящимся
облачком, которое медленно скользило через созвездие Эридана, южнее
экватора. Далеко за Марсом она мчалась к Солнцу по невероятно вытянутой
орбите. В прошлый раз комета сияла на небе безлюдной Земли, и некому было
любоваться ею; возможно, никого не будет, когда она появится вновь.
Человечество в первый (и, быть может, единственный) раз видело комету
Рэндла.
Приближаясь к Солнцу, она росла, выбрасывала струи и языки, самый
маленький из которых был во сто крат больше Земли. Когда комета пересекла
орбиту Марса, хвост ее — этакий исполинский вымпел, развеваемый космическим
бризом,-- протянулся уже на сорок миллионов миль. Тут наконец астрономы
сообразили, что предстоит, пожалуй, самое великолепное небесное зрелище,
какое когда-либо наблюдал человек; комета Галлея, которая являлась в 1986
году, не шла ни в какое сравнение. И организаторы Международного
астрофизического десятилетия решили, если удастся вовремя снарядить
экспедицию, послать вдогонку комете исследовательский корабль "Челенджер".
Ведь может пройти не одно тысячелетие, прежде чем снова представится такой
случай!
Неделю за неделей комета Рэндла в предрассветные часы сияла на небе,
затмевая Млечный Путь. Вблизи Солнца она вновь ощутила зной, которого не
испытывала с той поры, когда по Земле бродили мамонты. И активность ее
росла; словно лучи мощного прожектора, плыли среди звезд струи светящегося
газа, изверженные ее ядром. Хвост, теперь уже сто миллионов миль в длину,
делился на замысловатые ленты и полосы, очертания которых менялись за одну
ночь. И всегда они были устремлены прочь от Солнца, будто гонимые к звездам
вечным могучим ветром из сердца Солнечной системы.
Когда Джорджа Пикетта назначили на "Челенджер", он долго не мог
поверить своему счастью. Конечно, сыграло роль то, что он — кандидат наук,
холостяк, славится отменным здоровьем, весит меньше ста двадцати фунтов и
давно расстался с аппендиксом. Но разве мало других журналистов с такими
данными?
Что ж, скоро они перестанут завидовать...
Грузоподъемность "Челенджера" была маловата, экспедиция не могла взять
с собой только репортера, и Пикетт совмещал журналистские обязанности с
научными. На деле это означало, что он вел вахтенный журнал во время
дежурства, был секретарем начальника экспедиции, следил за расходом припасов
и материалов, занимался учетом. Снова и снова думал он, как это кстати, что
в космосе, в мире невесомости человеку достаточно трех часов сна в сутки.
Нужен был немалый такт, чтобы одно дело не шло в ущерб другому. Когда
он не был занят бухгалтерией в своем закутке и не проверял наличие в
кладовых, можно было побродить с магнитофоном по кораблю. Одного за другим
Джордж Пикетт проинтервьюировал каждого из двадцати ученых и инженеров,
которые составляли экипаж "Челенджера". Не все записи были переданы на
Землю; некоторые интервью оказались перегруженными техническими
подробностями, другие чересчур скудными, третьи излишне многословными. Во
всяком случае, он побеседовал со всеми, и как будто никто не мог
пожаловаться, что его обошли. Впрочем, теперь это уже не играет никакой
роли...
Интересно, что сейчас делается в душе доктора Мартинса? Помнится,
астроном был одним из самых твердых орешков; зато он мог рассказать больше,
чем кто-либо другой. Пикетту вдруг захотелось отыскать запись первого
интервью Мартинса. Джордж великолепно понимал, что пытается уйти в прошлое,
чтобы не думать о настоящем. Ну и что ж? Если это удастся, тем лучше!..
Двадцать миллионов миль отделяли от кометы стремительно летящий
корабль, когда Джордж поймал Мартинса в обсерватории и приступил к допросу.
Он хорошо помнил это интервью. Вид невесомого микрофона, слегка колеблемого
воздушной струей от вентилятора, был до того необычным, что Пикетт никак не
мог сосредоточиться. А по голосу ничего не заметно, звучит с
профессиональной непринужденностью...
"Доктор Мартинс,-- гласил первый вопрос,-- из чего состоит комета
Рэндла?"
"Состав сложный,-- отвечал астроном,-- и все время меняется по мере
удаления кометы от Солнца. Хвост преимущественно из аммиака, метана,
углекислого газа, водяных паров, циана..."
"Циана? Но ведь это ядовитый газ! Что было бы, если б Земля попала в
такую струю?"
"Ничего. Несмотря на свой эффектный вид, хвост кометы, по нашим земным
понятиям, чуть ли не вакуум. В объеме, равном объему Земли, газа столько же
сколько воздуха в пустой спичечной коробке".
"Но это разреженное вещество образует такое красочное зрелище!"
"Как и любой сильно разреженный газ в электрическом поле. И по той же
причине. Солнце бомбардирует хвост кометы частицами, которые несут
электрический заряд. И получаются как бы светящиеся космические письмена.
Только бы рекламные конторы не додумались использовать это — распишут всю
Солнечную систему своими объявлениями!"
"Ужасная мысль... Хотя, уверен, найдутся такие, которые назовут это
торжеством прикладной науки. Но оставим хвост. Скажите, скоро мы достигнем
сердца кометы — или ядра, как вы его, кажется, называете?"
"Догонять в кильватер всегда трудно. Не меньше двух недель нужно, чтобы
подойти к ядру. Будем идти внутри хвоста и постепенно изучим всю комету в
продольном сечении. До ядра еще двадцать миллионов миль, но мы уже кое-что
знаем о нем. Во-первых, оно чрезвычайно мало, меньше пятидесяти миль в
поперечнике. И не сплошное; похоже, что ядро — это облако из тысяч роящихся
частиц".
"Мы сможем проникнуть внутрь ядра?"
"Заранее трудно сказать. Возможно, безопасности ради мы исследуем его
через наши телескопы с расстояния в несколько тысяч миль. Но сам я был бы
очень разочарован, если бы мы не вошли внутрь. А вы?"
Пикетт выключил магнитофон. Что ж, все верно. Конечно, Мартинс был бы
разочарован, тем более что опасности как будто нет. Как будто? Комета вообще
не приготовила никаких каверз, угроза таилась на борту их собственного
корабля...
Одну за другой они пронизывали огромные, невероятно разреженные завесы;
хотя комета Рэндла теперь мчалась прочь от Солнца, она все еще выделяла газ.
И даже когда корабль подошел к самой плотной части кометы, их практически
окружал вакуум. Светящийся туман, который простерся на много миллионов миль,
почти беспрепятственно пропускал звездный свет. А прямо по курсу яркое
пятнышко ядра, подобно блуждающему огоньку, манило их за собой вперед и
вперед.
Электрические возмущения в окружающем веществе возросли настолько, что
нарушилась связь с Землей. Сигналы их главного передатчика пробивались с
трудом, и последние несколько дней космонавты ограничивались тем, что
передавали ключом "ОК". Когда корабль вырвется из кометы и возьмет курс на
Землю, связь восстановится, а пока они почти так же обособлены, как
землепроходцы в старину, когда радио еще не было. Неудобно, конечно, но
ничего страшного. Пикетт был даже рад, больше времени оставалось на
канцелярию. Хотя "Челенджер" шел к сердцу кометы — путешествие, о котором
до двадцатого столетия не мог мечтать ни один капитан! — кому-то надо было
вести учет продовольствия и прочих запасов...
Медленно, осторожно, прощупывая радаром пространство во всех
направлениях, "Челенджер" прошел в ядро кометы и замер там среди льдов.
Фред Уипл, сотрудник Гарвардской обсерватории, еще в сороковых годах
угадал истину. Но даже теперь, когда они все увидели своими глазами, трудно
было поверить: маленькое — относительно — ядро кометы оказалось гроздью
айсбергов, которые, летя по общей орбите, в то же время кружили, меняясь
местами. В отличие от ледяных гор земных океанов, они не были ослепительно
белыми и состояли не из замерзшей воды. Грязно-серые, ноздреватые, словно
подтаявший снег, со множеством "карманов" метана и аммиака, они то и дело,
нагретые солнечными лучами, извергали исполинские струм газа. Зрелище
великолепное, но поначалу Пикетту некогда было любоваться им.
Зато теперь времени хоть отбавляй...
Джордж Пикетт проверял наличные запасы, когда столкнулся с бедой,
причем он даже не сразу осознал ее масштабы. Ведь на складе все было в
порядке, запасов хватит на весь обратный путь до Земли. Он сам в этом
убедился, оставалось только свериться с данными, которые хранились в
крохотной — с булавочную головку — ячейке электронной памяти корабля,
отведенной для бухгалтерии.
Когда на экране вспыхнули первые несусветные цифры, Пикетт решил, что
нажал не тот тумблер. Он стер итог и повторил задание вычислительной машине.
Было шестьдесят ящиков вакуумированного мяса, израсходовано семнадцать,
осталось... Ответ гласил: 99999943!
Он пробовал снова и снова — с тем же успехом. И тогда, озадаченный, но
еще далеко не встревоженный, Пикетт пошел искать доктора Мартинса.
Он нашел астронома в "Камере пыток" — миниатюрном гимнастическом зале,
втиснутом между кладовками и переборкой главной цистерны горючего. Каждый
член экипажа был обязан упражняться здесь по часу в день, чтобы мышцы не
ослабли в невесомости. Мартинс сражался с набором тугих пружин, и лицо его
выражало мрачную решимость. Он еще больше помрачнел, выслушав доклад
Пикетта.
Несколько манипуляций на щите управления — и все стало ясно.
— Электронный мозг свихнулся,-- сказал Мартинс.-- Не может даже ни
складывать, ни вычитать.
— Ничего, починим!
Мартинс покачал головой. От его обычной вызывающей самоуверенности не
осталось и следа. Он больше всего напоминал резиновую куклу, из которой
начал выходить воздух.
— Даже его создатели не справились бы. Тут несчетное множество
микроцепей, они упакованы так же плотно, как в мозгу человека. Запоминающее
устройство еще действует, но вычислитель никуда не годится. Он просто делает
винегрет из поступающих в него чисел.
— Что же будет? — спросил Пикетт.
— Всем нам крышка,-- просто ответил Мартинс.-- Без вычислительной
машины мы пропали. Не сможем рассчитать орбиту для возвращения на Землю.
Чтобы с карандашом и бумагой сделать все вычисления, понадобилась бы целая
армия математиков, да и то ушла бы не одна неделя.
— Но это смехотворно! Корабль в полном порядке, продовольствия и
горючего вдоволь, а вы говорите, что мы погибнем из-за каких-то пустяковых
расчетов.
— Пустяковых расчетов? — К Мартинсу даже вернулась частица прежней
энергии.-- Выйти из кометы на орбиту, ведущую к Земле,-- это же серьезный
маневр, нужно около ста тысяч вычислительных операций. Даже машина тратит на
это несколько минут.
Пикетт не был математиком, но достаточно разбирался в астронавтике,
чтобы понять, в чем дело. На корабль, летящий в космосе, действует множество
небесных тел. Главная сила, которая определяет его движение,-- притяжение
Солнца, прочно удерживающее все планеты на их орбитах. Но и планеты тянут
корабль в разные стороны, конечно намного слабее. Учесть соперничающие силы,
а главное, использовать их, чтобы достичь желанной цели — пусть до нее не
один десяток миллионов миль,--задача головоломная. Пикетт понимал отчаяние
Мартинса: ни один человек не может работать без необходимого в его деле
инструмента, и нет дела, для которого требовался бы более хитроумный
инструмент.
Даже после того, как начальник экспедиции объявил всем о поломке и
состоялось чрезвычайное совещание, прошел не один час, пока люди уразумели,
что их ожидает. До рокового конца было еще много месяцев, и он казался
просто нереальным. Им грозила смертная казнь, но исполнение приговора
откладывалось. К тому же за иллюминаторами по-прежнему была великолепная
картина.
Сквозь облако пылающей мглы — это облако станет вечным небесным
памятником погибшей экспедиции — они видели могучий маяк Юпитера, ярче
любой звезды. Что же, если остальные предпочтут покончить с собой сразу,
кто-то из экипажа, возможно, еще доживет до встречи с самым рослым из детей
Солнца. "Стоит ли прожить несколько лишних недель,-- спрашивал себя
Пикетт,-- чтобы воочию увидеть картину, которую первым в свой самодельный
телескоп наблюдал Галилей четыре столетия назад: спутники Юпитера, снующие
взад-вперед, будто шарики на невидимой проволоке?"
Шарики на проволоке. Вдруг из подсознания Джорджа вырвалось полузабытое
воспоминание детства. Видимо, оно уже несколько дней зрело — и вот наконец
проклюнулось.
— Нет! — крикнул он.-- Чепуха! Меня поднимут на смех!
"Ну и что же? — возразила другая половина его сознания,-- Тебе нечего
терять, и по крайней мере каждый будет занят своим делом, а не думать о
продовольствии и кислороде".
Искра надежды лучше, чем безнадежность...
Джордж Пикетт перестал крутить свой магнитофон; уныние как рукой сняло.
Он отстегнул эластичный пояс, встал с кресла и пошел на склад искать нужные
материалы.
— Такие шутки,-- сказал три дня спустя доктор Мартинс,-- до меня не
доходят.
И он презрительно посмотрел на самоделку из дерева и проволоки, которую
держал в руке Пикетт.
— Я знал, что вы так скажете,-- миролюбиво ответил журналист,-- Но
сперва послушайте меня. Моя бабушка была японка, и в детстве я слышал от нее
историю, которую вспомнил только теперь, несколько дней назад. Кажется, это
может нас спасти. После второй мировой войны устроили однажды соревнование
— в быстроте счета состязались американец, вооруженный электрическим
арифмометром, и японец с абаком вроде этого. Победил абак.
— Плохой был арифмометр или оператор никудышный.
— Нарочно отобрали лучшего во всех вооруженных силах США. Но не будем
спорить. Проведем испытание, назовите два трехзначных числа для умножения.
— Ну... 856 на 437.
Пальцы Пикетта забегали по шарикам, молниеносно гоняя их по проволокам.
Всего проволок было двенадцать, это позволяло производить действия над
любыми числами от единицы до 999 999 999 999 или, разбив абак на секции,
одновременно делать несколько вычислений.
— 374 072,--ответил Пикетт почти мгновенно.--А теперь посмотрим, как
вы управитесь с помощью карандаша и бумаги.
Прошло около минуты; наконец Мартинс, который, как и большинство
математиков, был не в ладах с арифметикой, крикнул:
— 375072!
Проверка тотчас показала, что Мартинс ошибся, хотя умножал в три раза
дольше, чем Пикетт.
Удивление, ревность, интерес смешались на лице астронома.
— Кто вас научил этому фокусу? — спросил он.-- Я думал, на такой
штуке можно только складывать и вычитать.
— А что такое умножение, если не многократное сложение? Я семь раз
сложил 856 в ряду единиц, три раза — в ряду десятков, четыре раза — в ряду
сотен. То же самое делаете вы на бумаге. Конечно, есть приемы для ускорения,
но если вам показалось, что я считаю быстро, посмотрели бы вы на брата моей
бабушки. Он служил в банке в Иокогаме. Как пойдет щелкать — пальцев не
видно. Он меня кое-чему научил, да ведь с тех пор больше двадцати лет
прошло. Я еще только два дня упражняюсь, пока считаю медленно. И все-таки
надеюсь, что мне удалось хоть немного убедить вас.
— Еще бы! Я просто поражен. Вы и делить можете так же быстро?
— Почти, надо только руку набить.
Мартинс взял абак, погонял шарики взад-вперед. Потом вздохнул.
— Гениально. Но нас это не выручит, даже если бы на нем можно было
считать вдесятеро быстрее, чем на бумаге. Машина в миллион раз эффективнее.
— Я подумал об этом,-- ответил Пикетт, теряя самообладание. (Этот
Мартинс рохля какой-то, нет у него воли к борьбе. Хоть бы задумался, как
управлялись астрономы сто лет назад, когда не было никаких счетных машин!)
— Вот что я предлагаю,-- а вы скажите, если я ошибаюсь...
Он обстоятельно, не торопясь, изложил во всех подробностях свой план.
Слушая его, Мартинс заметно воспрянул духом и даже рассмеялся; впервые за
много дней Пикетт слышал смех на борту "Челенджера".
— Вижу лицо начальника экспедиции,-- воскликнул астроном,-- когда он
услышит, что нам всем придется вернуться в детский сад и играть в шарики!
Никто не хотел верить в абак, пока Пикетт сам не показал, как на нем
считают. Люди, выросшие в мире электроники, никак не ожидали, что нехитрая
комбинация проволоки и шариков способна на такие чудеса. Но задача была
увлекательная, а речь шла о жизни и смерти, и они горячо взялись за дело.
Как только инженеры изготовили достаточно совершенных копий грубого
оригинала, сделанного Пикеттом, все начали учиться. Основные правила он
объяснил за несколько минут, главное была практика, многочасовые упражнения,
чтобы пальцы автоматически, без участия мысли, перебрасывали шарики.
Некоторые и через неделю непрерывных занятий не смогли развить достаточной
скорости и точности, зато другие быстро превзошли самого Пикетта.
Космонавтам снились шарики и проволока, во сне они продолжали
считать... Когда они хорошо освоили простейшие приемы, экипаж разбили на
группы, которые азартно состязались между собой, совершенствуя свое умение.
В конце концов лучшие научились за пятнадцать секунд перемножать
четырехзначные числа, и они могли это делать несколько часов подряд.
Все это была чисто механическая работа, которая не требовала большой
смекалки, а только навыка. По-настоящему трудная задача выпала на долю
Мартинса, и тут ему никто не мог помочь. Ему пришлось забыть привычные
приемы работы с вычислительными машинами и составлять задания так, чтобы их
механически выполняли люди, совершенно не представляющие себе смысла
обрабатываемых чисел. Астроном сообщал данные, они вычисляли по указанной им
схеме, и через несколько часов живой математический конвейер выдавал ответ.
А чтобы застраховаться от ошибок, две группы работали параллельно и время от
времени сверяли свои итоги.
— Итак,-- обратился Пикетт к своему микрофону, когда время наконец
позволило ему вспомнить о слушателях, с которыми он было навсегда
распрощался,-- мы создали счетную машину из людей вместо электронных ячеек.
Конечно, она действует в несколько тысяч раз медленнее, не справляется с
очень большими числами и легко устает, но все-таки делает свое дело.
Рассчитать весь обратный путь нельзя, это чересчур сложно, но мы хоть
определим орбиту, которая позволит достичь зоны радиосвязи. Как только
корабль уйдет от электрических помех, мы сообщим свои координаты на Землю, и
оттуда электронные машины подскажут, как нам быть дальше. Мы уже вышли из
ядра кометы и не летим к границам Солнечной системы. Наш новый курс
подтверждает точность расчетов, насколько вообще можно говорить о точности.
Правда, корабль еще внутри кометного хвоста, но от ядра нас отделяют
миллионы миль, мы больше не увидим этих аммиачных айсбергов. Они мчатся к
звездам, в леденящую ночь межсолнечного пространства, мы же возвращаемся
домой...
— Алло, Земля, Земля! Вызывает "Челенджер", я "Челенджер"! Отвечайте,
как только услышите нас, помогите нам с арифметикой, пока мы не стерли
пальцы до кости!
