Артур Кларк. Рассказы
страница №7
...экрана, заговорил доктор Хакнесс.- Мы ждали вашего звонка, сенатор. Профессор Станюкович говорит, что
все готово.
- Следующий корабль будет через два дня, - сказал русский ученый. - С
ним я возвращусь на Землю, но надеюсь сперва встретить вас на станции.
Его голос звучал неожиданно звонко в оксигелиевой атмосфере. Но только
это и напоминало о расстоянии, помехи отсутствовали. Хотя Станюкович был в
тысячах миль от Земли и мчался в космосе со скоростью четырех миль в
секунду, его было видно так хорошо, словно он сидел в одном кабинете со
Стилменом. Сенатор слышал даже тихое жужжание электромоторов в отсеке
ученого.
- Профессор, - заговорил Стилмен, - мне хотелось бы сперва задать
несколько вопросов.
- Пожалуйста!
Вот теперь расстояние дало себя знать: ответ Станюковича дошел не
сразу; видимо, станция сейчас летит над противоположной стороной Земли.
- В Астрограде я видел в клинике много других пациентов. Можно узнать -
по какому принципу отбирают больных для лечения?
Пауза затянулась, на этот раз явно не из-за медлительности радиоволн.
Наконец Станюкович ответил:
- Отбирают тех, у кого больше надежд на излечение.
- Но у вас, наверное, очень мало места. А кроме меня, - еще много
желающих.
- Я не совсем понимаю... - вмешался доктор Хакнесс озабоченно. Чересчур
озабоченно.
Глаза Стилмена обратились к правому экрану. В человеке, смотревшем на
него оттуда, было трудно узнать докладчика, который всего несколько лет
назад не знал, как защититься от его уколов. Горький урок пошел впрок
Хакнессу. Стилмен оказался его крестным отцом на поприще политики, и ученый
не терял зря времени.
Его побуждения были очевидны сенатору с самого начала. Все правильно,
Хакнесс тоже человек. Можно ли представить себе месть более сладкую, чем это
выразительное подтверждение его правоты. Как директор Управления
космонавтики Хакнесс великолепно понимает, что битва за ассигнования будет
наполовину выиграна, едва мир узнает, что возможный кандидат на пост
президента США лечится в русской космической больнице - потому что его
собственной стране такая больница оказалась не по карману.
- Доктор Хакнесс, - мягко произнес Стилмен, - это мое дело. Я жду
вашего ответа, профессор.
Дело нешуточное, но он от души веселился. Ясно, как день: обоим ученым
одинаково важно добиться успеха. Станюковичу тоже нелегко, можно представить
Тебе, сколько этот вопрос обсуждали в Астрограде и Москве, и с какой охотой
советские космонавты ухватились за такую возможность... Что ж, они вправе
пожинать плоды своих усилий.
Да, положите, и ведь всего десять лет назад оно было немыслимо. НУАК и
Комитет по космонавтике СССР работают рука об руку, используя его в своих
общих интересах. Стилмен никого не осуждал - на их месте он поступил бы
точно так же. Но он не желает быть пешкой в чужой игре, пока еще он сам
собой распоряжается.
- Совершенно верно, - неохотно признал Станюкович. - Мы можем принять
очень мало пациентов. Но ведь "Мечников" - всего-навсего научная
лаборатория, а не стационар.
- Сколько? - допытывался Стилмен.
- Ну - не больше десяти, - еще более неохотно ответил Станюкович.
Старая проблема, только он никогда не думал, что она коснется его.
Вспомнилась газетная заметка, которую он читал давным-давно. Когда открыли
пенициллин, лекарство это на первых порах было настолько редким, что если бы
стал вопрос о жизни и смерти Черчилля и Рузвельта, пришлось бы кем-то
пожертвовать...
Не больше десяти. В Астрограде он видел двенадцать пациентов, а сколько
их еще во всем свете? Снова - в который раз за последние дни - Стилмен
вспомнил безутешную молодую пару в приемной. Возможно, он все равно их не
выручит; поди, узнай.
Зато он знал другое. На его плечах лежит ответственность, от которой не
уйти. Конечно, никому не дано заглянуть в будущее, предугадать все
последствия своих поступков. И все-таки, если бы не он, сейчас у его страны
могла быть своя собственная космическая лечебница в заатмосферных высях.
Сколько жизней соотечественников на его совести? Вправе ли он принять то, в
чем отказал другим? Прежде Стилмен сделал бы это - прежде, но не теперь.
- Джентльмены, - заговорил он, - я могу говорить с вами откровенно,
ведь ваши интересы совпадают. (Так, видно: ирония дошла). - Я благодарен вам
за помощь, ценю заботу, жаль, что все это впустую. Нет-нет, не возражайте,
это не внезапная прихоть и не донкихотство. Будь я моложе лет на десять. -
Теперь же я чувствую, что эта возможность должна быть предоставлена
кому-нибудь другому. Особенно учитывая мой послужной список, - Он приметил
растерянную улыбку Хакнесса. - Есть и другие причины, личного свойства. В
общем, ничто не заставит меня передумать. Прощу вас, не сочтите меня
невежливым, но мне больше не хочется обсуждать этот вопрос. Еще раз большое
спасибо, до свиданья.
Он повернул выключатель, удивленные лица ученых растаяли, и в душе
сенатора вновь утвердился покой.
Незаметно весну сменило лето. Отпраздновали ожидавшийся с таким
нетерпением юбилей; впервые Стилмен встретил День независимости как частное
лицо. Он мог сидеть спокойно, глядя, как выступают другие; мог при желании
вообще не смотреть на них.
Не так-то просто порвать с тем, чему отдана целая жизнь, и не хотелось
упускать последнего случая повидать старых друзей, поэтому он много часов
провел у телевизора, следя за ходом съездов обеих партий и внимательно
слушая комментаторов. Теперь, когда он все видел в свете, вечности, можно
было не горячиться. Мартин Стилмен вполне оценил и суть, и умение спорить,
но уже как посторонний, будто наблюдатель с другой планеты. Маленькие
крикливые фигурки на экранах были потешными марионетками в забавном
спектакле, и только.
Не то для его внуков, которым когда-нибудь предстоит выйти на те же
подмостки. Он не забывал об этом; они были его вкладом в завтрашний день,
пусть даже этот день окажется совсем непохожим на сегодняшний. А чтобы
понять будущее, надо знать прошлое.
И он повез их в прошлое. Машина мчалась по Мемориальной Аллее. Диана
была за рулем, Айрин - рядом с ней, сам Стилмен сидел сзади с внуками,
показывая им знакомые места. Знакомые ему, но не им. Пусть они еще слишком
малы, чтобы понять все увиденное, во всяком случае хоть что-нибудь запомнят.
Мимо мраморной тишины Арлингтона (он опять вспомнил Мартина,
покоящегося в могиле на противоположной стороне земного шара) и вверх, по
пригоркам. Позади, точно мираж, в летнем мареве трепетал и колыхался
Вашингтон; но вот и он исчез за поворотом.
В Маунт-Верноне царил мир и покой-рабочий день, посетителей мало. Выйдя
из машины и направляясь к зданию, Стилмен спрашивал себя, что сказал бы
первый президент Соединенных Штатов, очутись он здесь теперь. Думал ли он,
что его дом в полной сохранности завершит свое второе столетие -
неизменяемый островок в бурном потоке времени.
Они медленно прошли по исполненным великолепной гармонии комнатам,
терпеливо отвечая на бесконечные расспросы детей и вдыхая аромат несравненно
более простого, покойного образа жизни. (Но казался ли он простым и покойным
людям той поры?) До чего же трудно представить себе мир без электричества,
без радио, когда единственным источником энергии были мускулы, ветер, вода.
Мир, где скачущая лошадь воплощала предел скорости и большинство людей
умирало не дальше нескольких миль от места своего рождения.
Жара, пешее хождение и неиссякаемый поток вопросов оказались более
утомительными, чем ожидал Стилмен. И когда они достигли "Музыкальной
комнаты", он решил отдохнуть. На террасе стояли очень заманчивые скамейки, -
можно посидеть на свежем воздухе, любуясь зеленой травой газона.
- Встретимся на террасе, - сказал он Диане. - Вы посмотрите кухню и
конюшни, а я посижу немного.
- Тебе нездоровится? - тревожно спросила она.
- Никогда не чувствовал себя так хорошо, но лучше поберечь силы. И дети
совсем меня замучили вопросами, я не знаю, что говорить. Ты уж постарайся,
придумай, как-никак кухня по твоему ведомству.
Диана улыбнулась.
- Кажется, я никогда не отличалась особым талантом... Ладно,
постараюсь, за полчаса управимся.
Оставшись один, он медленно спустился по ступенькам на газон. Здесь
двести лет назад стоял Вашингтон - глядел, как Потомак прокладывает себе
путь к морю, и размышлял о прошедших войнах и предстоящих задачах. И здесь
мог бы через несколько месяцев стоять Мартин Стилмен, новый президент США,
не рассуди судьба иначе.
Незачем притворяться, что он ни о чем не сожалеет. Иные достигают и
власти, и счастья; ему это не было дано. Рано или поздно собственное
честолюбие сожрало бы его. Последние недели он был вполне удовлетворен; за
это ничего не жаль отдать.
Он все еще дивился своему чудесному спасению, когда его время истекло и
Смерть бесшумно слетела вниз с летнего неба.
Артур Кларк. Рассказы
Из книги "Солнечный ветер" (серия Шедевры фантастики),
OCR & Spellcheck: Артур Маркосян
Солнечный удар Перевод Л. Жданова.
Вообще-то эту историю должен был бы рассказать кто-нибудь другой, лучше
меня разбирающийся в странном футболе, который известен в Южной Америке. У
нас в Москоу, штат Айдахо, мы хватаем мяч в руки и бежим. В маленькой
цветущей республике — назову ее Перивия — мяч бьют ногами. А что они
делают с судьей!..
Аста-ла-Виста, столица Перивии, расположена в Андах, на высоте трех
километров над уровнем моря. Это чудесный современный город, который очень
гордится своим великолепным футбольным стадионом. Ста тысяч мест и тех не
хватает для всех болельщиков, устремляющихся сюда в дни большого футбола,
например когда происходит традиционная встреча со сборной Панагуры.
Прибыв в Перивию, я первым делом услышал, что прошлогодний матч был
проигран из-за недобросовестного судьи. Он поминутно штрафовал игроков
перивийской сборной, не засчитал один гол — словом, делал все, чтобы
сильнейший не победил. Слушая эти сетования, я мысленно перенесся в родной
Айдахо, но тут же припомнил, где нахожусь, и коротко заметил:
— Вы ему мало заплатили.
— Ничего подобного,-- последовал исполненный горечи ответ.-- Просто
панагурцы перекупили его.
— Надо же! — воскликнул я.-- Что за времена пошли, невозможно найти
честного человека!
Таможенный инспектор, который только что спрятал в карман мою последнюю
стодолларовую бумажку, смущенно зарделся под щетиной.
Последующие несколько недель оказались для меня довольно хлопотными. Не
буду вдаваться в подробности, скажу только, что мне удалось возродить свое
дело по продаже сельскохозяйственных машин. Правда, ни одна из поставленных
мною машин не попала на фермы, и мне стоило куда больше ста долларов
переправить их через границу так, чтобы излишне ревностные чиновники не
совали своего носа в упаковочные ящики. Меньше всего меня занимал футбол. Я
знал, что драгоценные импортные изделия в любой миг могут быть пущены в ход,
и принимал меры, чтобы на этот раз моя выручка пересекла границу вместе со
мной...
И все-таки я не мог совсем игнорировать разгоравшиеся по мере
приближения дня реванша страсти болельщиков. Хотя бы потому, что они мешали
моему бизнесу. Устроишь ценой немалых усилий и крупных затрат совещание в
надежной гостинице или дома у верного человека, а они через каждое слово
"футбол" да "футбол". С ума сойти можно! Я уже начал спрашивать себя, что, в
конце концов, важнее для перивийцев — политика или спорт?
— Джентльмены! — не выдерживал я.-- Очередная партия дисковых сеялок
поступает завтра, и если мы не получим лицензии министерства сельского
хозяйства, кто-нибудь может вскрыть ящики, а тогда...
— Не беспокойся, старина,-- беззаботно отвечал генерал Сьерра или
полковник Педро.-- Все улажено. Предоставь это армии.
Спросить: "Которой армии?" — было бы неучтиво, и следующие десять
минут мне приходилось слушать спор о футбольной тактике и о том, как лучше
уломать упорствующего судью. Я и не подозревал (кто мог подозревать!), что
эта тема прямо относится к нашему делу.
Тогда я совсем запутался, но с тех пор у меня было довольно досуга,
чтобы разобраться. Центральной фигурой беспримерного спектакля, конечно, был
дон Эрнандо Диас, богатый повеса, болельщик футбола, дилетант в науке и --
могу поручиться — будущий президент Перивии. Любовь к гоночным машинам и
голливудским красоткам, особенно прославившая его за рубежом, побудила
большинство людей считать, что слово "повеса" полностью исчерпывает
характеристику Диаса. Как же они заблуждались!
Я знал, что дон Эрнандо один из наших; в то же время он пользовался
расположением президента Руиса — положение выгодное, но и деликатное.
Разумеется, мы с ним никогда не встречались. Дону Эрнандо приходилось быть
крайне осмотрительным в выборе друзей; и вообще мало кто стремился без
крайней надобности видеться со мной. О том, что он увлекается наукой, я
узнал гораздо позже. Говорили, у него есть своя личная обсерватория, где он
любит уединяться в ясные ночи,-- впрочем, не только для астрономических
наблюдений...
Подозреваю, что дону Эрнандо пришлось пустить в ход все свое обаяние и
красноречие, чтобы уговорить президента. Не будь старик сам болельщиком, не
переживай он прошлогоднее поражение так же сильно, как любой другой честный
перивиец, он бы ни за что не согласился. Должно быть, президента подкупила
оригинальность замысла — он даже пошел на то, чтобы на несколько часов
лишиться половины своей армии. Кстати (и дон Эрнандо, несомненно, не
преминул напомнить об этом), можно ли придумать лучший способ обеспечить
себе расположение вооруженных сил, чем предоставить им пятьдесят тысяч
билетов на матч года?!
Занимая свое место на трибуне в тот достопамятный день, я, понятно,
ничего этого не знал. Если вы предположите, что я без особой охоты пришел на
стадион, вы не ошибетесь. Но полковник Педро дал мне билет, и лучше было не
обижать его. И вот я сижу под палящими лучами солнца, обмахиваюсь программой
и, включив в ожидании начала свой транзистор, слушаю прогнозы комментатора.
Стадион был набит до отказа, огромная овальная чаша представляла собой
сплошное море лиц. Начало игры задерживалось: полицейские работали как
черти, но не так-то просто обыскать сто тысяч человек — чтобы не пронесли
огнестрельное оружие. На этом настояли гости, к превеликому недовольству
местных жителей. Однако по мере того, как росли горы конфискованных "пушек",
протесты смолкли.
Оглушительный свист возвестил о том, что прибыл на бронированном
"кадиллаке" судья матча.
— Послушайте,-- обратился я к своему соседу, молодому лейтенанту
(невысокий чин позволял ему без опаски показываться в моем обществе),--
почему не заменят судью, если он так непопулярен?
Лейтенант удрученно пожал плечами:
— Гостям принадлежит право выбора. Мы тут ничего не можем поделать.
— Но в таком случае вы обязаны побеждать, когда играете в Панагуре!
— Верно... Но мы в последний раз были излишне самоуверенны, играли так
скверно, что даже наш собственный судья не мог нас спасти.
Я был одинаково равнодушен к обеим командам и приготовился провести два
скучных и утомительных часа. Редко мне доводилось так ошибаться.
Матч все не начинался. Сперва потные музыканты исполнили оба гимна,
затем команды представили президенту и его супруге, потом кардинал всех
благословил, потом произошла заминка: капитаны вели не совсем вразумительный
спор о размерах и форме мяча. Я тем временем читал подаренную мне
лейтенантом программу. Она была роскошно издана — на отличной бумаге
размером с половину газетного листа, щедро иллюстрированная, первая и
последняя страницы покрыты серебряной фольгой. На таком издании своих денег
не выручишь, но для издателей это явно было вопросом престижа, а не прибыли.
Правда, список жертвователей на "Специальный Победный Сувенирный Выпуск"
выглядел внушительно, и возглавлял его сам президент.
Я увидел фамилии большинства моих друзей и с улыбкой прочел, что
пятьдесят тысяч экземпляров, бесплатно розданных "нашим доблестным воинам",
оплачены доном Эрнандо. Довольно наивная, на мой взгляд, заявка на
популярность. И стоит ли расположение воинов таких денег? И не слишком ли
рано писать "Победный", не говоря уже о том, что это бестактно...
Рев толпы прервал мои размышления: началась игра. Мяч заметался от ноги
к ноге, но не успел в своем замысловатом движении пересечь и половины поля,
как перивиец в голубой футболке сделал подножку полосатому панагурцу. "Эти
молодцы не теряют времени,-- сказал я себе.-- Что-то предпримет судья?" К
моему удивлению, он ничего не предпринял. Неужели перекупили?
Разве это был не фол — правильно выражаюсь? — обратился я к
лейтенанту.
Ха! — воскликнул он, не отрывая глаз от поля.-- Кто обращает внимание
на такие мелочи? К тому же этот койот ничего не заметил.
Что верно, то верно. Судья находился в другом конце поля, ему явно было
трудно поспевать за игроками. Его нерасторопность озадачила меня, но вскоре
я понял, в чем дело. Вам приходилось видеть человека, который пытается
бегать в тяжелой кольчуге? "Бедняга,-- подумал я, испытывая к нему симпатию,
с которой один жулик смотрит на другого.-- Ты честно отрабатываешь
полученную мзду. Тут сидишь на месте, и то жарко..."
Первые десять минут игра шла вполне корректно, было всего три
потасовки. Перивийцы упустили возможность забить гол — защитник отбил мяч
головой так чисто, что бурное ликование панагурских болельщиков (им отвели
особый сектор, с прочными барьерами и полицейской охраной) даже не было
заглушено свистом. Я разочаровался. Да, измени форму мяча, и игра будет
совсем похожа на заурядное состязание у нас в Айдахо!
Санитары сидели без дела почти до конца первого тайма, когда три
перивийца и два панагурца (а. может быть, наоборот) переплелись в
бесподобной свалке. Только один из них смог сам подняться на ноги, на
трибунах творилось нечто невообразимое, наконец пострадавших вынесли с поля
боя и наступил небольшой перерыв, пока происходили замены. В этой связи
возникло первое серьезное недоразумение: перивийцы заявили, что игроки
противной стороны только прикидываются ранеными, чтобы был предлог ввести
свежие силы. Но судья был непреклонен. На поле вышли новые игроки, и матч
возобновился под глухой ропот зрителей.
Тут же панагурцы забили гол. Никто из моих соседей не покончил с собой,
но многие были на грани. Подкрепление явно ободрило гостей, и местной
команде приходилось туго. Точные пасы противника превратили защиту
перивийцев в сито с очень большими отверстиями.
"Что ж,-- сказал я себе,-- рефери может позволить себе судить честно --
все равно его команда выигрывает!" Кстати, до сих пор он не проявлял явного
пристрастия.
Ждать пришлось недолго. Перивийцы дружными усилиями в последний миг
отразили грозную атаку на свои ворота, и один из защитников сильнейшим
ударом отправил мяч в другой конец поля. Мяч еще не опустился на землю,
когда пронзительный свисток прервал игру. Короткое совещание между судьей и
капитанами команд почти сразу вылилось в нешуточный конфликт. Футболисты
бурно жестикулировали, толпа громогласно выражала свое недовольство.
— Что сейчас происходит? — жалобно спросил я.
— Судья говорит, что наш игрок был в офсайде.
— Каким образом? Он же стоит почти у своих ворот.
— Тише! — крикнул лейтенант, не желая тратить время на то, чтобы
просвещать невежду.
Меня не так-то легко заставить замолчать, но на сей раз я покорился,
решив разобраться сам. Так, кажется, панагурцы получили право на штрафной...
Я вполне разделял чувства болельщиков.
Мяч описал в воздухе изумительную параболу, задел штангу и, несмотря на
отчаянный прыжок вратаря, влетел в ворота. Из глоток зрителей вырвался вопль
отчаяния, тотчас сменившийся тишиной, которая показалась мне еще более
выразительной. Словно исполинский зверь был ранен и затаился, выжидая
удобный миг для страшной мести. Несмотря на жгучие лучи полуденного солнца,
у меня пробежал холодок по спине. Ни за какие сокровища инков я не поменялся
бы местами с этим несчастным, который стоял на поле, обливаясь потом в своей
кольчуге.
Итак, 2:0, но мы не теряли надежды. До конца первого тайма оставалось
несколько минут, да впереди еще весь второй тайм. Перивийцы рвались в бой и
играли как дьяволы, твердо вознамерившись доказать, что готовы принять
вызов.
Их воодушевление тотчас принесло плоды. Не прошло и двух минут, как
местная команда забила безупречный гол. Трибуны взорвались ликованием. Я
орал вместе со всеми, награждая судью испанскими эпитетами, которых, честное
слово, до тех пор даже не знал.
2:1 — и сто тысяч, которые заклинали и проклинали все и вся, мечтая,
чтобы счет сравнялся.
Гол был забит перед самым концом тайма. Постараюсь быть беспристрастным
— серьезность вопроса требует этого. Один из нападающих нашей команды
получил пас, сделал рывок метров на пятнадцать--двадцать, ловко обвел двух
защитников и неотразимо пробил по воротам.
Мяч еще трепетал в сетке, когда раздался свисток.
"Что такое? — удивился я.-- Неужели не засчитал? Этого не может быть!"
Я ошибся. Судья показал, что игрок подправил мяч рукой. У меня отличное
зрение, однако я не заметил никакой руки. Вот почему я, по совести говоря,
не могу порицать перивийцев за то, что потом произошло.
Полиции удалось сдержать натиск зрителей, хотя несколько минут
казалось, что они вот-вот ворвутся на поле. Обе команды отошли к своим
воротам, в центре остался только упорствующий судья. Наверно, в этот миг он
соображал, как унести ноги со стадиона, утешаясь мыслью, что после матча
сможет удалиться на покой.
Звонкий сигнал горна был неожиданностью для всех, исключая, разумеется,
пятьдесят тысяч вымуштрованных болельщиков из вооруженных сил, которые давно
с нетерпением ждали его. Внезапно на трибунах воцарилась тишина, такая
тишина, что стал слышен шум уличного движения в городе. Новый сигнал — и на
месте моря лиц на противоположной трибуне вспыхнуло ослепительное сияние.
Я невольно вскрикнул и прикрыл глаза руками. Мелькнула ужасная мысль:
"Атомная бомба..." Я съежился, точно это могло спасти меня. Но взрыва не
последовало. Только пламя продолжало сверкать, настолько яркое, что
несколько долгих секунд мои глаза воспринимали его даже сквозь закрытые
веки. Третий, последний, сигнал горна — и сияние погасло так же внезапно,
как появилось.
Я открыл глаза. Все было по-прежнему, если не считать одной небольшой
детали. Там, где стоял судья, теперь лежала кучка праха, над которой в
недвижном воздухе медленно вился дымок.
Что, что произошло?! Я повернулся к своему соседу. Он был потрясен не
меньше моего.
— Мадре де диос,-- прошептал он.-- Никогда не думал, что так выйдет.
Его расширившиеся зрачки были устремлены не на погребальный костер на
футбольном поле, а на изящную программу-сувенир, которая лежала на его
коленях. И тут меня осенила догадка! Но... разве это возможно?
Даже теперь, когда мне все давно объяснили, я с трудом верю тому, что
видел собственными глазами. Это было так просто, так очевидно — и так
невероятно!
Вы пускали солнечного зайчика маленьким зеркальцем кому-нибудь в глаза?
Ну конечно, этот фокус известен каждому ребенку! Помню, как я сыграл
подобную штуку с учителем и что потом последовало... Но я никогда не
задумывался, что будет, если тот же трюк исполнят пятьдесят тысяч солдат,
вооруженных рефлекторами площадью в несколько квадратных дециметров.
До тех пор я не подозревал, сколько энергии содержат солнечные лучи.
Большую часть тепла, падавшего на восточную трибуну огромного стадиона,
направили на маленькую площадку, где стоял судья. Наверно, он ничего не
успел почувствовать — ведь это было все равно что упасть в раскаленную
топку!
Уверен, что, кроме дона Эрнандо, никто не ожидал такого результата.
Вымуштрованным болельщикам сказали только, что судья будет ослеплен и до
конца матча выйдет из строя. Уверен также, что никто не мучился угрызениями
совести. В Перивии футбол в почете.
И политические махинации тоже. Пока шла игра (итог был предрешен — на
поле вышел более покладистый и разумный судья), мои друзья не теряли
времени. И к тому моменту, когда наша команда с триумфом покинула поле (счет
14:2), все уже было закончено. Обошлось почти без стрельбы; выйдя из
правительственной ложи, президент узнал, что ему заказан билет на самолет,
вылетающий утром следующего дня в Мехико-Сити. Помню слова генерала Сьерра,
которые он произнес, провожая меня на тот же самолет:
— Мы дали армии выиграть футбольный матч. Пока она действовала на
стадионе, мы выиграли страну. И все довольны.
Я слишком хорошо воспитан, чтобы выражать вслух свои сомнения в таких
случаях, но мне его рассуждения показались близорукими. Миллионы панагурцев
чувствовали себя далеко не счастливыми, и рано или поздно должен наступить
день расплаты.
Подозреваю, что он уже близок. На прошлой неделе один мой друг (он
всемирно известный специалист в своей области, но предпочитает быть
свободным художником и работает под чужим именем) невзначай проговорился.
— Джо,-- сказал он,-- объясни мне, в чем смысл дурацкого заказа,
который я недавно получил: сконструировать управляемую ракету, способную
поместиться внутри футбольного мяча?
Лето на Икаре Перевод Л. Жданова.
Очнувшись, Колин Шеррард долго не мог сообразить, где он. Он лежал в
какой-то капсуле на круглой вершине холма, крутые склоны которого запеклись
темной коркой, точно их опалило жаркое пламя; вверху простерлось черное как
смоль небо с множеством звезд, и одна из них, над самым горизонтом,
напоминала крохотное яркое Солнце.
Солнце?! Неужели он так далеко от Земли? Не может быть. Память
подсказывала ему, что Солнце близко, угрожающе близко, оно никак не могло
обратиться в маленькую звезду. Вдруг в голове у него прояснилось. Шеррард
знал, где он, знал точно, и мысль об этом была так страшна, что он едва
опять не потерял сознания.
Никто из людей не бывал еще так близко к Солнцу.
Поврежденный космокар лежал не на холме, а на сильно искривленной
поверхности маленького — всего две мили в поперечнике — космического тела.
И быстро опускающаяся к горизонту на западе яркая звезда — это огни
"Прометея", корабля, который доставил Шеррарда сюда, за миллионы миль от
Земли. Товарищи, конечно, уже недоумевают, почему не вернулся его космокар
— замешкавшийся почтовый голубь. Пройдет несколько минут, и "Прометей"
исчезнет из поля зрения, уйдет за горизонт, играя в прятки с Солнцем...
Колин Шеррард проиграл эту игру.
Правда, он пока на ночной стороне астероида, укрыт в его прохладной
тени, но быстротечная ночь на исходе. Четырехчасовой икарийский день
надвигается стремительно и неотвратимо, близок грозный восход, когда яркий
солнечный свет — в тридцать раз ярче, чем на Земле,-- выплеснет на эти
камни жгучее пламя. Шеррард великолепно знал, почему все кругом опалено до
черноты. Хотя Икар будет в перигелии только через неделю, уже теперь
полуденная температура на его поверхности близка к тысяче градусов по
Фаренгейту.
Не до юмора ему было, и все-таки вдруг вспомнилось, что капитан
Маклеллан сказал об Икаре: "Ох, горяча земля, поневоле будешь чужими руками
жар загребать".
Несколько дней назад они воочию убедились, сколь справедлива эта шутка:
помог один из тех простейших ненаучных опытов, которые действуют на
воображение куда сильнее, чем десятки графиков и кривых.
Незадолго до восхода один из космонавтов отнес на бугорок деревянную
чурку. Стоя в укрытии на ночной стороне, Шеррард видел, как первые лучи
Солнца коснулись бугорка. Когда его глаза оправились от внезапного взрыва
света, он разглядел, что чурка уже чернеет, обугливаясь. Будь здесь
атмосфера, дерево тотчас вспыхнуло бы ярким пламенем.
Вот что такое восход на Икаре...
Правда, пять недель назад, когда они пересекли орбиту Венеры и впервые
высадились на астероид, было далеко не так жарко. "Прометей" подошел к Икару
в момент его наибольшего удаления от Солнца. Космический корабль приноровил
свой ход к скорости маленького мирка и лег на его поверхность легко, как
снежинка. (Снежинка — на Икаре!.. Придет же на ум такое сравнение.) Тотчас
на пятнадцати квадратных милях колючего никелевого железа, покрывающего
большую часть астероида, рассыпались ученые — они расставляли приборы,
разбивали триангуляционную сеть, собирали образцы, делали множество
наблюдений.
Все было задумано и тщательно расписано много лет назад, когда еще
только готовились к Международному астрофизическому десятилетию. Икар
предоставлял исследовательскому кораблю неповторимую возможность: под
прикрытием железо-каменного щита двухмильной толщины подойти к Солнцу на
расстояние всего семнадцати миллионов миль. Защищенный Икаром, корабль мог
без опаски облететь вокруг могучей топки, которая согревает все планеты и от
которой зависит всякая жизнь.
Подобно легендарному Прометею, добывшему для человечества огонь,
космолет, названный его именем, доставит на Землю новые знания о
поразительных тайнах небес...
Члены экспедиции успели установить все приборы и провести заданные
исследования, прежде чем "Прометею" пришлось взлететь, чтобы отступить
вместе с ночной тенью. Да и потом оставалось в запасе еще около часа, во
время которого человек в космокаре — миниатюрном, длиной всего десять
футов, космическом корабле — мог работать на ночной стороне, пока не
подкралась полоса восхода. Казалось бы, в мире, где рассвет приближается со
скоростью всего одной мили в час, ничего не стоит вовремя улизнуть! Но
Шеррард не сумел этого сделать, и теперь его ожидала кара: смерть.
Он и сейчас не совсем понимал, как это случилось.
Колин Шеррард налаживал передатчик сейсмографа на Станции 145, которую
они между собой называли Эверестом: она на целых девяносто футов возвышалась
над поверхностью Икара! Работа пустяковая. Правда, делать ее приходилось с
помощью выдвигающихся из корпуса космокара механических рук, но Шеррард уже
наловчился, металлическими пальцами он завязывал узлы почти так же
сноровисто, как собственными. Двадцать минут, и радиосейсмограф опять
заработал, сообщая в эфир о толчках и трясениях, число которых стремительно
росло по мере того, как Икар приближался к Солнцу.
Теперь на лентах записана и "его" кривая, да много ли ему от этого
радости...
Убедившись, что передатчик действует, Шеррард расставил вокруг прибора
солнечные отражатели. Трудно поверить, что два хрупких, не толще бумаги,
листа металлической фольги могли преградить путь потоку лучей, способному в
несколько секунд расплавить олово или свинец! И однако первый экран отражал
более девяноста процентов падающего на его поверхность света, а второй --
почти все остальное; вместе они пропускали совершенно безобидное количество
тепла.
Шеррард доложил на корабль, что задание выполнено, получил "добро" и
приготовился возвращаться на борт. Мощные прожекторы "Прометея" — без них
на ночной стороне астероида вряд ли удалось бы что-либо разглядеть — были
безошибочным ориентиром. Всего две мили отделяли его от корабля, и, будь на
Шеррарде планетный скафандр с гибкими сочленениями, инженер мог бы просто
допрыгнуть до "Прометея", ведь здесь почти полная невесомость. Ничего,
маленькие ракетные двигатели космокара за пять минут доставят его на борт...
Гироскопами он направил космокар на цель, потом включил вторую скорость
и нажал стартер. Сильный взрыв под ногами — Шеррард взлетел, удаляясь от
Икара — и от корабля! "Неисправность!" — подумал он с ужасом. Его прижало
к стенке, он никак не мог дотянуться до щита управления. Работал только один
мотор, поэтому астронавт летел кувырком, вращаясь все быстрее. Шеррард
лихорадочно искал кнопку стопа, но вращение сбило его с толку, и, когда он
наконец дотянулся до ручек, его первое движение только все ухудшило: он
включил полную скорость — как нервный шофер сгоряча вместо тормоза нажимает
акселератор. Всего секунда ушла на то, чтобы исправить ошибку и заглушить
мотор, но за эту секунду вращение усилилось настолько, что заезды стали
светящимися колесами...
Все случилось так быстро, что Колин Шеррард не успел даже испугаться;
но главное, он не успел вызвать корабль и сообщить о катастрофе. В конце
концов, опасаясь, как бы не натворить еще худших бед, он оставил ручки в
покое. Чтобы выйти из штопора, надо было осторожно маневрировать не меньше
двух-трех минут; у него оставались считанные секунды — скалы мелькали все
ближе и ближе.
Шеррард вспомнил совет на обложке "Наставления астронавта": "Если не
знаешь, что делать,-- не делай ничего". Он честно продолжал следовать этому
совету, когда Икар обрушился на него и звезды померкли...
...Просто чудо, что оболочка космокара цела и он не дышит космосом.
(Сейчас он радуется, а что будет через полчаса, когда сдаст теплоизоляция?)
Конечно, совсем без поломок не обошлось, сорваны оба зеркала заднего обзора,
которые были укреплены на прозрачном круглом гермошлеме, придется повертеть
шеей, но это пустяки — гораздо хуже то, что одновременно покалечило
антенны. Он не может вызвать корабль, и корабль не может вызвать его. Из
динамика доносился лишь слабый треск, скорее всего от каких-нибудь неполадок
в самом приемнике. Колин Шеррард был отрезан от людей.
Положение отчаянное, но не безнадежное. Нет, он не совсем беспомощен.
Хотя двигатели подкачали (видимо, в правой пусковой камере: хоть
конструкторы и уверяли, что такого случиться не может, изменилась
направленность взрыва и забило форсунки), он может двигаться: у него есть
"руки".
Вот только куда ползти? Шеррард совсем растерялся. Взлетел он с
"Эвереста", но далеко ли его отбросило — на сто футов? На тысячу? Ни одного
знакомого ориентира в этом крохотном мире, только быстро удаляющаяся
звездочка "Прометея" может его выручить, теперь лишь бы не потерять из виду
корабль... Его хватятся через несколько минут, если уже не хватились.
Конечно, без помощи радио товарищам, пожалуй, придется искать долго. Как ни
мал Икар, эти пятнадцать квадратных миль изборожденной трещинами ничьей
земли — надежный тайник для цилиндра длиной десять футов. На поиски может
уйти и полчаса, и час; все это время он должен следить за тем, чтобы его не
настиг убийца — восход.
Шеррард вложил пальцы в полые рычаги механических конечностей. Тотчас
снаружи, в суровой среде космоса ожили его искусственные руки. Вот
опустились, уперлись в железную кору астероида, приподняли космокар...
Шеррард согнул "руки", и капсула, словно причудливое двуногое насекомое,
поползла вперед. Правой, левой, правой, левой...
Это оказалось проще, чем он ожидал, и Шеррард почувствовал себя
увереннее. Конечно, механические руки созданы для тонкой и точной работы, но
в невесомости достаточно малейшего усилия, чтобы сдвинуть с места капсулу.
Тяготение Икара составляло одну десятитысячную земного; вместе с космокаром
Шеррард весил здесь около унции. Придя в движение, он дальше буквально
парил, легко и быстро, будто во сне.
Однако легкость эта таила в себе угрозу... Шеррард уже прошел так
несколько сот ярдов, он быстро настигал светящееся пятно "Прометея", но тут
успех ударил ему в голову. Как скоро сознание переходит от одной крайности к
другой! Давно ли он думал, как достойнее встретить смерть, а теперь ему уже
не терпелось вернуться на корабль к обеду.
Впрочем, возможно, беда случилась потому, что уж очень новый и
необычный это был способ передвижения. Может быть, он к тому же не совсем
оправился после крушения. В самом деле: как и все астронавты, Шеррард
отлично умел ориентироваться в космосе, привык жить и работать в условиях,
когда земные понятия о "верхе" и "низе" теряют смысл. В таком мире, как
Икар, надо внушить себе, что "под" ногами у тебя самая настоящая планета, ты
двигаешься над горизонтальной плоскостью. Стоит развеяться этому невинному
самообману, и тебе грозит космическое головокружение.
И вот — внезапный приступ. Вдруг исчезло чувство, что Икар внизу, а
звезды — вверху. Вселенная повернулась на девяносто градусов; Шеррард,
словно альпинист, карабкался вверх по отвесной скале. И хотя разум говорил
ему, что это чистейшая иллюзия, чувства решительно спорили с рассудком.
Сейчас тяготение сорвет его со скалы, и он будет падать, падать милю за
милей, пока не разобьется вдребезги!..
Но мнимая вертикаль качнулась, будто компасная стрелка, потерявшая
полюс, и вот уже над ним каменный свод, он словно муха на потолке. Миг --
потолок опять стал стеной, но теперь астронавт неудержимо скользил по ней
вниз, в пропасть...
Шеррард потерял власть над космокаром; обильный пот на лбу подтверждал,
что он вот-вот утратит власть и над самим собой. Оставалось последнее
средство. Плотно зажмурив глаза, он сжался в комок и стал внушать себе, что
снаружи ничего нет, ничего!.. Он настолько сосредоточился на этой мысли, что
до его сознания не сразу дошел негромкий стук нового столкновения.
Когда Колин Шеррард наконец решился открыть глаза, он увидел, что
космокар уткнулся в каменный горб. Механические руки смягчили толчок — но
какой ценой? Хотя капсула здесь была почти невесомой, пятьсот фунтов массы,
двигаясь со скоростью около четырех миль в час, развили инерцию, которая
оказалась чрезмерной для хрупких конечностей. Одна из них совсем сломалась,
вторая безнадежно погнулась.
На мгновение ярость заглушила отчаяние. Он был уверен в успехе, когда
космокар заскользил над безжизненной поверхностью Икара. И вот — полный
крах из-за секундной физической слабости... Космос не делает человеку
никаких скидок, кто об этом забывает, тому лучше сидеть дома.
Что ж, догоняя корабль, он выиграл у восхода драгоценное время, минут
десять, если не больше. Десять минут. Что они ему принесут: продление
мучительной агонии — или спасительную отсрочку, которая позволит товарищам
найти его?
Скоро он узнает ответ.
Кстати, где они? Наверно, розыски уже начались! Шеррард устремил
пристальный взгляд на яркую звезду корабля, надеясь увидеть на фоне медленно
вращающегося небосвода огоньки идущих к нему на выручку космокаров. Увы,
никого...
Значит, надо взвесить свои собственные скромные возможности. Через
несколько минут "Прометей" уйдет за край астероида, исчезнут прожектора,
будет полный мрак. Ненадолго. Но может быть, он еще успеет укрыться от
наступающего дня? Вот эта глыба, на которую он налетел,-- не годится?
Что ж, в ее тени и впрямь можно отсидеться до полудня. А там?.. Если
Солнце пройдет как раз над Шеррардом, его ничто не спасет. Но ведь может
оказаться, что он находится на такой широте, где Солнце в это время
икарийского года, длящегося четыреста девять дней, не поднимается высоко над
горизонтом. Тогда есть надежда выдержать несколько дневных часов. Больше
надеяться не на что — конечно, если товарищи не разыщут его до рассвета.
Ушел за край света "Прометей", и тотчас сильнее засверкали звезды. Но
всего ярче, такая прекрасная, что при одном взгляде на нее перехватывало
горло, сияла Земля; вот и Луна рядом. На Земле Шеррард родился, по Луне
ступал не раз — доведется ли ему когда-либо еще побывать на них?..
Странно, до этой секунды ему не приходила в голову мысль о жене и
детях, обо всем том, чем он дорожил в такой далекой теперь земной жизни.
Даже как-то стыдно. Впрочем, чувство вины тотчас прошло. Ведь, несмотря на
сто миллионов космических миль, разделивших его и семью, узы любви не
ослабли, просто сейчас было не до этого. Он превратился в примитивное
существо, всецело поглощенное битвой за свою жизнь. Мозг был его
единственным оружием в этом поединке, сердце могло только помешать,
затуманить рассудок, подорвать решимость.
То, что Шеррард увидел в следующий миг, окончательно вытеснило все
мысли о далеком доме. Над горизонтом позади него, словно обволакивая звезды
молочным туманом, всплыл конус призрачного света — глашатай Солнца, его
прекрасная жемчужная корона, видимая на Земле лишь во время полных солнечных
затмений. Теперь совсем близка минута, когда Солнце поразит своим гневом
этот маленький мир.
Предупреждение было кстати. Теперь Шеррард мог довольно точно
определить, в какой точке появится Солнце; и астронавт, медленно, неуклюже
перебирая обломками металлических рук, отполз туда, где глыба сулила ему
лучшую тень. Едва он спрятался, как Солнце зверем набросилось на скалу, все
вокруг словно взорвалось светом.
Шеррард поспешил перекрыть смотровое окошко темными фильтрами, чтобы
защитить глаза. За пределами широкой тени, которую глыба отбрасывала на
поверхность астероида, будто разверзлась раскаленная топка. Беспощадное
сияние высветило каждую мелочь в окружающей пустыне. Никаких полутонов --
слепящая белизна и кромешный мрак. Ямы и трещины напоминали чернильные лужи,
а выступы точно объяло пламя, хотя с начала восхода прошла всего одна
минута.
Неудивительно, что палящий зной миллиарды раз повторявшегося лета выжег
из камня весь газ до последнего пузырька, превратив Икар в космическую
головешку. "Что заставляет человека,-- горько спросил себя Шеррард,-- ценой
таких затрат и риска пересекать межзвездные пучины ради того, чтобы попасть
во вращающуюся гору шлака?" Он знал ответ: то самое, что некогда побуждало
людей отправляться к полюсам, штурмовать Эверест, проникать в самые глухие
уголки Земли. Приключения заставляли сердце биться чаще, открытия окрыляли
душу. Эх, много ли радости в этом сознании теперь, когда он вот-вот будет,
точно окорок, поджарен на вертеле Икара...
Первое дыхание зноя коснулось его лица. Глыба, подле которой лежал
Колин Шеррард, заслоняла его от прямых солнечных лучей, но прозрачный
пластик шлема пропускал тепло, отражаемое скалами. Чем выше Солнце, тем
сильнее будет жар... И выходит, у него в запасе меньше времени, чем он
думал.
Тупое отчаяние вытеснило страх; Шеррард решил, если хватит выдержки,--
дождаться, когда солнечный свет падет на него. Как только термоизоляция
космокара сдаст в неравном поединке — пробить отверстие в корпусе,
выпустить воздух в межзвездный вакуум...
А пока можно еще поразмышлять несколько минут, прежде чем тень от глыбы
растает под натиском света. Астронавт не стал насиловать мысли, дал им
полную волю. Странно, он сейчас умрет лишь потому, что в сороковых годах,
задолго до его рождения, кто-то из сотрудников Паломарской обсерватории
высмотрел на фотопластинке пятнышко света; открыл и метко назвал астероид
именем юноши, который взлетел слишком близко к Солнцу...
Быть может, вот тут, на вздувшейся волдырями равнине, когда-нибудь
воздвигнут памятник. Интересно, что они напишут? "Здесь погиб во имя науки
инженер-астронавт Колин Шеррард". Это про него-то, который не понимал и
половины того, над чем корпели ученые!
А впрочем, они и его заразили своей страстью. Шеррард вспомнил случай,
когда геологи, очистив обугленную корку астероида, обнажили и отполировали
металлическую поверхность. И глазам их предстал странный узор, линии и
черточки, вроде абстрактной живописи декадентов, которые вошли в моду после
Пикассо. Но это были осмысленные линии: они запечатлели историю Икара, и
геологи сумели ее прочесть. От ученых Шеррард узнал, что железокаменная
глыба астероида не всегда одиноко парила в космосе. Некогда, в очень далеком
прошлом, она испытала чудовищное давление, а это могло означать лишь одно:
миллиарды лет назад Икар был частью огромного космического тела, быть может,
планеты, подобной Земле. Почему-то планета взорвалась; Икар и тысячи других
астероидов — осколки этого космического взрыва.
Даже сейчас, когда к нему подползала раскаленная полоса, Шеррард с
волнением думал о том, что лежит на ядре погибшего мира, в котором,
возможно, существовала органическая жизнь. Следовательно, его дух не один
будет витать над Икаром; все-таки утешение.
Шлем затуманился. Ясно: охлаждение сдает. А честно послужило — даже
сейчас, когда камни в нескольких метрах от него накалены докрасна,
температура внутри капсулы вполне терпима. Конец охлаждающей установки будет
и его концом.
Шеррард протянул руку к красному рычагу, который должен был лишить
Солнце добычи. Но прежде чем нажать рычаг, хотелось в последний раз
посмотреть на Землю. Он осторожно сдвинул фильтры так, чтобы они,
по-прежнему защищая глаза от слепящих скал, не мешали глядеть на небо.
Звезды заметно поблекли, бессильные состязаться с сиянием короны. А как
раз над глыбой — его ненадежным щитом — вздымался язык алого пламени,
грозно указующий перст самого Солнца.
Последние секунды на исходе...
Вон Земля, вон Луна... Прощайте... Прощайте, друзья и близкие.
Солнечные лучи лизнули край космокара, и первое прикосновение огня
заставило Шеррарда непроизвольно поджать ноги. Нелепое и бесполезное
движение.
Но что это? В небе над ним, затмевая звезды, вспыхнул яркий свет. На
огромной высоте парило, отражая солнечные лучи, исполинское зеркало. Вздор,
этого не может быть. Галлюцинация, только и всего, пора кончать. Пот катил с
него градом, через несколько секунд космокар превратится в печь, больше
ждать невозможно.
Напрягая последние силы, Шеррард нажал рычаг аварийного люка, готовый
встретить смерть.
Рычаг не поддался. Астронавт снова и снова нажимал рукоятку, но ее
безнадежно заело. А он-то надеялся на легкую смерть, мгновенный милосердный
конец...
Вдруг, осознав весь ужас своего положения, Колин Шеррард потерял власть
над собой и закричал, словно зверь в западне.
Услышав тихий, но вполне отчетливый голос капитана Маклеллана, Шеррард
сразу понял, что это новая галлюцинация. Все-таки чувство дисциплины и
остатки самообладания заставили его взять себя в руки; стиснув зубы,
астронавт слушал знакомый строгий голос.
— Шеррард! Держитесь! Мы вас запеленговали, только продолжайте
кричать!
— Слышу! — завопил он.-- Ради бога, поторопитесь! Я горю!
Рассудок еще не совсем покинул его, и он понял, что произошло. Пеньки
обломанных антенн излучали в эфир слабенький сигнал, и спасатели услышали
его крик, а раз он слышит их, значит, они совсем близко! Эта мысль придала
ему сил.
Колин Шеррард напряг зрение, пытаясь сквозь туманный пластик разглядеть
странное зеркало в небесах. Вот оно! И тут он сообразил, что обманчивость
перспективы в космосе сбила его с толку. Зеркало не было исполинским и не
парило на огромной высоте. Оно висело как раз над ним, быстро снижаясь.
Он еще продолжал кричать, когда зеркало заслонило собой лик восходящего
Солнца и накрыло его благословенной тенью. Словно прохладный ветер из самого
сердца зимы, пролетев многие километры над снегом и льдом, дохнул на него.
Вблизи Шеррард сразу определил, что роль зеркала играл большой термоэкран из
металлической фольги, поспешно снятый с какого-нибудь прибора. Тень от
экрана позволила товарищам искать его, не боясь смертоносных лучей.
Держа одной парой рук экран, над глыбой парил двухместный космокар, две
руки протянулись за Шеррардом. И хотя зной еще туманил голову и шлем,
астронавт различил обращенное вниз встревоженное лицо капитана Маклеллана.
Так Колин Шеррард узнал, что значит родиться на свет. Конечно, ведь он
все равно что заново родился! Предельно измученный, он не ощущал
благодарности — это чувство придет потом,-- но, отрываясь от раскаленного
ложа, астронавт отыскал глазами яркий кружок Земли.
— Я здесь,-- тихо произнес он.-- Я возвращаюсь!
Он возвращался, заранее предвкушая, как будет радоваться всем прелестям
мира, который считал утраченным навсегда. Впрочем, нет, не всем.
Он больше никогда не сможет радоваться лету.
До Эдема Перевод Л. Жданова.
— Похоже, что здесь дорога кончается,--сказал Джерри Гарфилд, выключая
моторы.
Тихо вздохнув, насосы смолкли, и разведочный вездеход "Бродячий
драндулет", лишившись воздушной подушки, лег на острые камни Гесперийского
плато.
Дальше пути не было. Ни насосы, ни гусеницы не помогли бы "Р-5" (как
официально назывался "Драндулет") одолеть выросший впереди эскарп. До Южного
полюса Венеры оставалось всего тридцать миль, но с таким же успехом он мог
находиться на другой планете. Хочешь не хочешь, надо возвращаться, снова
идти все эти четыреста миль среди чудовищного ландшафта.
День был на диво ясный, видимость почти тысяча ярдов. Не требовалось
никакого радара, чтобы следить за утесами, вырастающими на пути вездехода;
на этот раз их было видно невооруженным глазом. Сквозь пелену туч, которая
не разрывалась уже много миллионов лет, просачивался зеленый свет, будто в
подводном царстве; к тому же вдали все расплывалось во мгле. Так и казалось
порой, что вездеход скользит над морским дном, и Джерри то и дело чудились
вверху, над головой, плывущие рыбины.
— Связаться с кораблем и передать, что возвращаемся? — спросил он.
— Погодите,-- сказал доктор Хатчинс.-- Надо подумать.
Джерри взглянул на третьего члена экипажа, надеясь на поддержку.
Напрасно. Коулмен такой же одержимый, как Хатчинс. Как бы неистово они ни
спорили между собой, оба оставались учеными, то есть — с точки зрения
рассудительного инженера...
