Михаил Бутов. Свобода
страница №5
...боты, где я по восемь часов в деньтаскал в подвал или из подвала мешки с цементом, железные двери и краску в
бочках. Покуда его жена, потеряв терпение, не прикрыла лавочку, я частенько
напрашивался к нему ночевать. Мы устраивались на кухне и пили кислое
самодельное вино из крыжовника. Он говорил. Я не спорил — куда там. Мне
стоило труда составить связную фразу. Половина моего сознания не покидала
подвал. Свалившись с ног задолго до полуночи, я и во сне помнил, куда должен
спуститься утром. Чтобы надсадно кашлять, наглотавшись взвешенной пыли,
курить до горечи во рту, сплевывать серым; чтобы, мимоходом задремав на
стуле, увидеть на мгновение белые склоны, и теплый свет сквозь снег,
налипший на окно нашего домика, и астрофиллитовый ручей под ногами (которого
не отыскал наяву — а так хотелось) — но тут же вскочить от звука чужих
шагов, с застрявшим вопросом в голове: разве это я там был? Не я...
Была ночь и было утро под знаком черепахи. Андрюха остался жить у меня.
Мы ничего не обговаривали. Порой, не предупредив, он пропадал дня на три или
на четыре — однако смену брюк и рубашек держал у меня в шкафу. И далеко не
сразу я к этому привык. Не в том беда, что пострадало мое одиночество --
хотя к одиночеству я здорово прикипел душой. Но по утрам, часов около
девяти, Андрюхе приходилось выдвигаться на службу. А ничто не угнетает меня
сильнее, чем ранние целенаправленные пробуждения, причем не важно, мне ли
вставать или кому-то рядом. Обычно волей-неволей просыпался с ним вместе и
я. Ворочался и слушал: вот он со стоном, вслепую (поднимите мне веки!),
обивая углы, движется из комнаты, вот с грохотом приводит в действие унитаз;
затем моется по пояс холодной водой, отфыркиваясь и трубно сморкаясь в
ванну; скребет щеки бритвой, напевая что-нибудь эстрадное русскоязычное,
разбавленное бляками; наконец, исповедуется на кухне чайнику, отпуская
нелестные замечания по адресу своего начальства. Раньше Андрюхина
геофизическая партия активизировала деятельность за месяц до начала полевого
сезона и сворачивалась через месяц после возвращения. Зимой в контору
более-менее регулярно наведывались только научные сотрудники, а честные
взрывники и бурильщики забегали пятого и двадцатого за деньгами — весьма
скромными в отсутствие полевых надбавок и широтных коэффициентов. Но в
прошлом году, пока Андрюха самоотверженно бурил и взрывал где-то в Северном
Казахстане, вдруг поменялось руководство — а стало быть, и порядки. Теперь
за те же зимние копейки обязали являться в контору мало что каждый день --
еще и к определенному часу! Три прогула — вылетаешь по статье. Андрюха
таскался пока, копил злобу и недосып. Загибая пальцы, доказывал мне, что уже
достаточно набралось причин оттуда уволиться. Но ведь жаль уходить: привык и
многое нравилось там, столько было раньше у этой работы положительных
сторон!.. "Мы, видите ли, полгода бездельничаем! — возмущался Андрюха. --
Ну и что? Мы, между прочим, другие полгода вкалываем сутки напролет — что в
жарищу, что под дождем — и права не качаем. Не, это никого не колышет. Им
дисциплину подавай! Лишь бы все испоганить..."
Случались у него и кое-какие денежки, навар: чем-то он приторговывал по
мелочи на пару с экспедиционным шофером (а втягиваться в предприятия
свойственного ему размаха медлил, еще не расчухав общую ситуацию, — слишком
резко тут повернулись дела за время, которое он провел в поле). Тогда
вечерами мы пили чай с сахаром, ели торты, водочку закусывали исландской
селедкой и огурцами. Потом возвращались к рису с морковкой, подчищая
последние запасы, — доллары свои я старался беречь. Днем, в тишине и покое,
я изучал обнаруженный среди Андрюхиных вещей "Лонгмановский словарь новых
слов английского языка". Помимо Джека Лондона только одно сочинение Андрюха
точно дочитал до конца — роман Куваева "Территория", об открытии
золотоносного района на Чукотке, и называл его "библия геолога". Однако имел
странную манеру возить с собой самые неожиданные книги. Раз он прислал мне
посылку из Коми АССР. Я думал — красная рыба. Оказалось — три тома
Лейбница, на их обложках и обрезах поселилась плесень и остались следы
долгого пребывания в сырой палатке.
Словарь зачаровал меня с первой же статьи: "„Эйблеизм" --
несправедливая дискриминация в пользу здоровых людей". Приводились газетные
выдержки, поясняющие понятие. Если на вакантное место на строительных,
скажем, или дорожных работах из претендующих одновременно амбала и доходяги
предпочтение отдается амбалу, то Британская рабочая партия, профсоюзы и вся
прогрессивная общественность протестуют против подобного положения дел.
С каждой страницей становилось все интереснее. Я узнал, что
"репдофилия" — не сексуальное извращение, а коллекционирование прогулочных
тростей. Что современные англичане, желая обозвать соотечественника дураком,
обычно используют то или иное жаргонное обозначение вивимахера. Что люди,
именуемые "сэрвайвалистами", "выживателями" (я припомнил аналогию:
"эскейпист", "избегатель" — профессия Гарри Гудини), не ставят своей целью
просуществовать, например, год, ниоткуда не получая ни пенса, или с коробком
спичек, пачкой соли и топором продержаться недельку в глухом лесу (во
времена моего студенчества была мода на такие походы), но всего лишь
обзаводятся экзотическим холодным оружием: самурайскими мечами, стреляющими
ножами, "звездочками смерти", — с которым и репетируют непрестанно, чаще
всего прямо на городских улицах. Внимание граждан Объединенного Королевства
было приковано к этому движению, когда 19 августа 198 7 года его
представитель, некто Майкл Райэн, убил шестнадцать человек, после чего
зарезался сам.
Я лежал, читал, говорил сам с собой. Если, задумавшись, расслаблял
глаза, буквы отрывались от листа и повисали в пространстве. Книги не горят,
сказал один раввин, наблюдая аутодафе, горит бумага. А буквы улетают и
возвращаются к Богу.
Иные слова тронули меня икренне. Особенно "урсофобия" — боязнь
медведя. И не тем только, что живо напомнило о сгинувшем друге. Откровенной
избыточностью, происхождением из пресыщенности — словно отрыжка на пиру.
— Медведя, — спрашивал я у словаря, — не испугается только круглый
вивимахер; зачем же специально называть?
И книга презрительно отвечала из-под черной обложки: вахлак! Если с
какой-нибудь стороны реальность поддается делению, сюда обязан направлять
свои усилия интеллект. Чем добросовестнее дробят мир ум и язык, чем тоньше
пленочки, на которые они расслаивают его, чем полнее каталоги и длиннее
перечисления — тем надежнее скованы демоны, тем легче убедить себя, что мир
человеку по мерке, благоволит ему и пригоден для достойной жизни. Даже твой
дед, проходивший через ночь, догадывался об этом. А здесь — Англия!
"Лингвистические пуристы, возражающие против сложных слов типа
„телевизор", этих смешанных браков, где сочетаются греческие и
латинские элементы, несомненно предпочли бы форму „арктофобия", ибо
по-гречески медведь — „арктос"".
Значит, Арктика — это страна медведей? А Чехословакия — страна слов
Чехова?
В самом начале февраля пробившееся солнце, голубые небеса соблазнили
меня на большую прогулку в город. И город удивил меня, разозлил, даже
напугал. Не знаю, кто из нас за последние месяцы изменился сильнее, — но мы
уже не подходили друг другу. На свежий взгляд сделался он катастрофически
грязен, и толчея выросла невыносимо. Позакрывались недорогие забегаловки,
где можно было, не вступая в заметные расходы, съесть кекс "Столичный" или
калорийную булку и согреться стаканом кофе. В кинотеатрах отменили дневные
сеансы, устроив в залах — биржи, а в фойе — торговые ряды. Гаванская
сигара, которой я любил иногда умерить душевный раздрай или же, напротив,
подчеркнуть внутреннюю тишину, стала мне окончательно не по карману. Домой я
приплелся на закате, усталый, яростный и голодный, раздумывая над тем, что
время способно портить не только единичные вещи, но целые их роды и типы
сочетаний.
Андрюха сидел верхом на стуле перед длинным деревянным ящиком,
выкрашенным в тусклую зелень и окованным двумя железными полосами. Ящик
походил на кофр от гиперболоида инженера Гарина. Я сказал Андрюхе, что
отберу у него скопированный недавно ключ, если он не будет снимать в
квартире ботинки. Ясное дело, он пропустил мою угрозу мимо ушей. Он
торжественно заявил:
— Все! Лопнуло мое терпение! С пятого числа — уволен по собственному
желанию. Уже оформили, осталось бегунок подписать. Но денег — представляешь
— не дают. Они говорят, я им должен чуть ли не больше, чем мне получается
под расчет...
— Это каким же образом?
— Ну, была когда-то касса взаимопомощи... Хоть бы напоминали...
— Заметь, я напомнил — насчет ботинок...
Андрюха скорчил рожу и отправился в переднюю. Я попробовал ящик ногой
— тяжелый.
— Там что?
Андрюха нежно провел рукой по крышке, прежде чем откинуть ее движением
иллюзиониста:
— Опа!
Внутри лежали: двуствольное ружье-вертикалка, двуствольный обрез с
отпиленным прикладом, три капкана, рыболовная сеть и знакомый мне по военной
кафедре в институте карабин СКС. Отдельно — оптический прицел в чехле. Еще
завернутые в газеты бруски желтовато-серого вещества — взрывчатка, судя по
всему, аммонал.
— И детонаторы есть, — похвастался Андрюха, выкладывая передо мною на
пол этот арсенал. — Вместе нельзя держать. И патроны — порядочно.
Я как-то опешил. Я сказал:
— Ну, хорошо. Взрывчатку ты, положим, спер. И тебя не поймали. Но
карабин-то — откуда? Ты вообще отдаешь себе отчет, во что можешь вляпаться
— с армейским оружием?
— Положим, не спер, — недовольно возразил Андрюха. — Грамотно
сэкономили при плановых закладках. И никто нас не ловил. И карабин тоже не
армейский. Уже списанный. На Тунгуске их промысловикам выдают. У меня друг
был на Тунгуске, хороший мужик, на Дерсу Узала похож. Даже по своим заимкам
водил меня. Я ему фотоаппарат подарил — "Зоркий". И приемник — японский.
— Зачем ему фотоаппарат? — спросил я.
— Ты думаешь, они там совсем дикие?
— Ну, где он будет проявлять, печатать?
— Найдет. Попросит кого-нибудь... Он же не круглый год на промысле. А
в поселке — клуб, школа, магазин "Культтовары" — вполне культурная
жизнь... Так он меня, короче, отблагодарил. Это его напарника ружье.
Напарник в тайге пропал, а ружье осталось. Прицел я потом купил --
спортивный. Не пробовал еще, но вроде годится. Правда, вот этих патронов у
меня маловато...
— Слушай, — сказал я, — а ты не мог бы куда-нибудь еще?..
— Да мне только перекантоваться. Пока не определюсь. На пару недель,
не больше.
Я огляделся. Тень участкового прочно поселилась в углу. Я предложил
хотя бы на антресоли убрать ящик.
— Рухнут твои антресоли, — весомо сказал Андрюха.
Не получилось и под кровать затолкать — не проходил по высоте.
Придвинули его в конечном счете к стене и накрыли старым одеялом. Терпимо. Я
спросил:
— Как ты его дотащил?
— Водитель наш подбросил, — объяснил Андрюха. — Тоже отличный мужик.
Бывший вертолетчик. Мы с ним в Казахстане у пьяных летунов "Ми-восьмой"
угнали...
Тем вечером нарисовалась по телефону моя запропастившаяся подруга.
Рассказала, что свекровь у нее разбил инсульт, лишив подвижности все, кроме
головы. По ночам в больнице дежурил муж, днем — она. Палата на шестерых.
Помноженные на шесть боль, страх и унизительная беспомощность. Домой она
возвращалась совсем раздавленная. Отключала телефон, укладывала ребенка и
садилась к телевизору, не различая, что ей показывают. Чуть не каждое утро
она порывалась мне позвонить — и все времени не хватало. А из больницы или
после... Когда восемь часов подряд обрабатываешь пролежни, носишь судно (и
соседкам тоже — а как отказать?), кормишь с ложки мычащую, чужую, в
сущности, женщину, проливая бульон ей на подбородок, — тошно подумать о
разговорах с кем бы то ни было; себя-то сознаешь через силу.
— Ты не беспокоился? — спросила она.
И я соврал:
— Конечно беспокоился...
И вдруг понял: неделю за неделей не было от нее ни слуха ни духа, а я
не то что не тревожился — я почти не вспоминал о ней. Какое "почти" — не
вспоминал совершенно, с тех пор как Андрюха здесь поселился...
— Ладно, извини... Не в том дело, не только в том, что — свекровь;
хотя и жаль ее. Мы с ней вообще-то терпеть не могли друг друга. Но там...
Какой-нибудь сосудик, в один миг — и все отбирается у человека: речь,
память, власть над собственным телом — все. Я насмотрелась там, как это
бывает.
...Разве что имя иногда возникало — и так же исчезало легко, без
образа, ничего не задевая... Я испытал разом удивление и укол тоски — как
будто обнаружил в кармане вместо заначенного на праздник червонца пожравшую
его мышь. Ведь мы, казалось, нуждались в том, что давали друг другу. И в
наши встречи, несмотря на частые сцены, все, что полагается, происходило
исправно. Просто я считал — мне не следует слишком привязываться. Оттого и
держался несколько цинично. Но выпадали минуты, я верил: стоит моему
существованию как-то сдвинуться с мертвой точки — и связь наша еще получит
новую глубину. Но вот не перемены пока, даже не тень их, только надежда,
слабое предчувствие — а этой любви больше не нашлось места. Словно и
плотская тяга, и латентная нежность были всего лишь производными от моего
затворничества — и угасли, едва Андрюхино появление проделало в нем брешь.
Я не хотел с ней расставаться. Как и Андрюха со своей работой: не хотел, но
увидел уже, что расстаться так или иначе придется.
Завтра она могла бы наконец навестить меня (свекрови теперь лучше и
постоянный уход не требуется). Приедет к полудню, отвезет ребенка к бабушке
— и приедет. Останется на ночь.
Я смешался:
— У меня человек живет... Не знаю...
— Какой? Тот, что тебя разыскивал?
— Он мой лучший друг, — сказал я.
— Поздравляю. По его словам, мы однажды встречались. Не помню. Как
хоть выглядит?
— Ну, такой... солидный. С виду. Борода аккуратная, очки...
— Таких миллионы. В моем вкусе? Стрижен коротко?
— Да бог тебя разберет, — засмеялся я. — Стрижен коротко.
— Не то, что ты.
— Не то, что я.
— Но все равно: в моем вкусе только ты один. Тебе известно?
Тут надобно было отвечать с юмором — задача не по мне.
— Хорошо вам там вдвоем?
— За дурацкие твои вопросы я тебя, бывает, убить готов.
— Я ведь тебе говорила, что на самом деле ты любишь мужчин. Или не
говорила? К случаю, наверное, не пришлось.
— По-моему, — сказал я, — это тебя занесло. Я себя люблю.
— Одно другому не мешает. Потом, я вовсе не имею в виду, что ты водишь
с ними конкретные шашни. А может, и стоило бы завести. Может, тебе было бы
легче. Эротизм у тебя больно высокого пошиба. Тебе вперед всего личность
подавай, натуру, судьбу... В таком ключе — ясно, мужчины тебе всегда будут
ближе.
— Обалдеть... Где ты всего этого набралась?
— Нигде. У себя в душбе. Думала, между прочим, о тебе...
Я поскреб в затылке:
— Ну ладно... Давай я с ним переговорю... Скажу: отваливай, Андрюха,
на пару деньков.
— Зачем на пару-то? — поправила она. — Утром я убегу...
Договорились созвониться позже: муж ее ушел выпивать (почему-то в Союз
композиторов) и она не ждет его скоро назад. Но, к полному моему изумлению,
Андрюха, когда я предложил ему на время ретироваться и даже изложил причину,
не выразил благосклонного понимания и бодрой готовности, но уселся на диван
и принялся задумчиво щелкать экстрагированным из карабина затвором. То есть
реагировал ненормативно. Я поинтересовался: в чем проблемы?
— Мне, — сказал Андрюха, — идти-то особенно некуда. А так, гулять
ночь напролет — зима все-таки, снег вон лежит...
— Что значит — некуда? Напросись к кому-нибудь!
— Нет никого. Завтра все заняты. Несчастливое стечение обстоятельств.
Я и сам искал, хотел отметить... Я же не предполагал, что денег не будет.
— Поезжай к родителям, — закипел я. — Подаришь им нечаянную радость.
Они тебя вообще видели в новом году?
— Давно не видели, — согласился Андрюха. — Я даже скучаю. Только мне
в Люберцах секир-башка сделают, если засекут.
— Кто? Родители?
— Не... При чем здесь родители... Гопники тамошние...
— Это шпана, что ли? Подростки?
— Они уже выросли, — сказал Андрюха. — Я с ними вместе в школе
учился. Не, правда некуда. Могу, конечно, на вокзале пересидеть...
— Ох-хо-хо! — Я качнулся на стуле слишком сильно и чуть не полетел
навзничь. — Пощади... Сейчас заплачу... Лучше расскажи, что стряслось.
Андрюха поморщился:
— Так, ерунда... Тянется одно дельце — еще с весны. Они не знают, что
я вернулся. И слава богу. Не стоит мне там показываться лишний раз.
— И большие долги? — спросил я.
Он назвал цифру. Не особенно впечатляющую — мой поредевший валютный
фонд составлял почти его половину. Я сказал, что по моим, дилетантским,
представлениям, за столько все-таки не убивают (могут, конечно, и за рубль
— но то другая статья). Ну, в челюсть надавать, вытрясти сколько получится,
на остальное назначить новый срок... Даже у люберецких хулиганов — тем
более у зрелых люберецких хулиганов — какое-никакое должно быть понятие.
Он как будто собирался что-то добавить, но передумал и махнул рукой:
— А-а...
И когда б не этот его жест, я, наверное, плюнул бы, не стал
докапываться. Не впервой ему — выкрутится. Но тут меня насторожила
прорвавшаяся, разительно Андрюхе несвойственная отчаянная нотка. Я подступил
настойчивее. Из его обыкновенных в подобных ситуациях мычаний, умолчаний и
отговорок я старался добыть жемчужное зерно истины. Насколько сумел
восстановить, события развивались по следующей схеме.
Минувшей весной Андрюха вел размеренное существование под родительским
крылом — с ним и это случается. Как-то, на пути с автобуса к дому, он
столкнулся с бывшим однокашником. Не то что хороший школьный друг — так, в
младших классах отбирал мелочь, в старших — делили иногда бутылку "Золотой
осени" перед началом танцев в соседнем ПТУ (магнитофон "Комета" через
усилитель "Родина": "Ван вэй тикет ту зэ блю-ю..."; или моднючий пэтэушный
ансамбль: "Все очень просто, сказки — обман..." В зале довольно орали и
делали над головой "викторию" — обман, ясный перец. Если пел ансамбль, то
военрук и секретарь комсомольской организации караулили у рубильника на
сцене, чтобы отключить ток при малейших признаках крамолы; если магнитофон
— возле выключателя у дверей, чтобы, напротив, зажечь свет, когда реалисты,
их гости и подруги раздухарятся и станут выплясывать чересчур раскованно).
Поддатый, угрюмого и агрессивного вида однокашник вдруг поплыл от
сентиментальных воспоминаний. Выспрашивал, чем Андрюха живет и кого
встречал. Потребовал телефон, дал свой и зазывал в субботу к себе на
новоселье — получил квартиру, потому что дом, где жил раньше, поставили на
капремонт. Мол, повидаешь старых знакомых... У родителей Андрюхе было сытно,
но скучновато — он пошел. И обнаружил там пышный цветник памятной с детства
местной шантрапы, теперь отрастившей пивные животы, но не сменившей повадку.
В ускоренном темпе накидались до белых глаз; жен — у кого были с собой --
побили и выгнали; потом что-то не поделили, но общей драки умудрились
избежать. Ходили на улицу искать девок — и только всех распугали, зато
растеряли по дороге добрую треть компании. Стойкие, добравшиеся назад,
слегка очухались и повели мужское толковище. Андрюха услышал много
поучительного о том, чем заканчивается, если кому взбредет сдуру на ум
обманывать этих серьезных ребят. Заодно каялись кто в чем горазд. Андрюхе
хотелось быть на равных. Он тоже распахнул душу: вот, не могу вернуть деньги
хорошим людям. Тут все очень оживились: может, побеседовать с кем,
объяснить?.. Андрюха их успокаивал: "Я же говорю — хорошим людям.
Хо-ро-шим". Его хлопали по плечу, добились, сколько нужно прямо сейчас,
назвали "браткой" и напихали в карманы вдвое. Выпили за это. Всякие
подозрения относительно чистоты их намерений изгладились из огромного
Андрюхиного сердца. Дальше он запомнил не четко. А утром, едва продрался
сквозь похмельный туман, иссушающий как иприт, сразу подумал, что деньги
наверняка пропали и на нем, таким образом, висит фиктивный долг. Подобрал с
пола пиджак — все в наличии. Тогда он решил, что спрашивать с него станут
много больше , чем всучили действительно. Купил пива и поплелся в давешнюю
квартиру, где еще досиживали, лечились. Осторожно прощупал, намеками, — как
будто порядок, цифры совпадали. Андрюха почувствовал даже некоторые
угрызения совести, что возводил напраслину на тех, кто, очевидно,
заслуживает лучшего. Деньги он честно пустил в раздачу; остаток, разумеется,
мгновенно улетучился.
А несколько дней спустя Андрюхе сделали визит и попросили похранить до
времени компактный, с книгу, сверточек. Андрюха похолодел: наркотики!
вляпался! Замотал головой: не, парни, увольте... Не знаю, что у вас там...
Гости удивились: обидеть хочешь? Его считали за человека, ссудили — и без
какой-либо, кстати, для себя выгоды... Пришлось взять. Само собой, Андрюха в
сверток заглянул. Внутри была конфетная коробка, а в ней — он вздохнул с
облегчением, но быстро сообразил, что хрен редьки не слаще, — пара дюжин
колец, цепочек и женских украшений, переложенных вельветовыми лоскутками.
Попадались и с камнями. Андрюха высыпал их на стол, потом забрал в
пригоршню. В стоимости золота он не разбирался, но здесь и на вес было
прилично. Сомнений в происхождении этих предметов не возникало.
Андрюха кусал себе локти: надо было сматываться немедленно после
гулянки. И объявляться уже с деньгами, когда откуда-нибудь обломятся, — и
разошлись бы мирно, без проблем, благо никаких условий заранее не
обговаривали. А теперь его крепко поставили на якорь. Теперь нечего и
помышлять удариться в бега, как ни подмывает. Вряд ли его приятели воруют
сами. Скорее сбывают краденое. А значит, имеют перед кем-то обязательства. И
если по его вине они не смогут эти обязательства выполнить — разговор
предстоит покруче, чем о простой динаме с должком.
Принесли еще один сверток. Андрюха не выдал, что ему известно
содержимое. Он переменил тактику: не отказывался в лоб, а упирал на то, что
в Люберцах подолгу не бывает, часто и вовсе уезжает из Москвы — и потому в
хранители не годится. Ему мягко, с прибаутками, посоветовали не забывать,
что с него причитается. Вроде бы и не давили, вроде бы все по-дружески.
Пусть, разрешили, живет где хочет. Им без разницы. Только чтоб сообщал, как
его найти. Вызовут, когда понадобится. Им важно, чтобы кое-какое добро --
ну, ты понимаешь... — отлежалось некоторое время в надежном месте. А уж
какое именно время — это смотря по обстоятельствам. Соберется совсем из
города — должен загодя предупредить. А они покумекают, что к чему.
Андрюха рассудил: грех не воспользоваться той свободой, которую они ему
предоставили. Чем дальше, хотя бы в географическом плане, он будет от них
держаться, тем меньше вероятность, что к нему обратятся за новыми услугами.
Да и его домашних характерные манеры визитеров и ненароком подслушанные
телефонные разговоры могли подтолкнуть к нежелательным — верным — выводам.
Андрюха зарыл нечистое золото в самом дальнем углу забитого отслужившими
вещами стенного шкафа. И спешно переселился по адресу весьма кстати
вспыхнувшей любви. Расчет, в общем, оправдался. Пока что ничем его больше не
грузили и связались с ним всего однажды — явно проверяли, там ли он, где
указал, и не задумал ли намылить лыжи.
Однако жил Андрюха по-прежнему как на иголках, и мысль о спрятанных
дома ворованных драгоценностях не покидала его. Избавляться от них было тем
более необходимо, что близилась пора выезда в поля. Предлог вполне весомый,
чтобы поторопить хозяев, — только все равно первым делом поднимался бы
денежный вопрос. Но денег так и не привалило, и нигде не удавалось
перезанять. Он ждал до последнего. Пока не стал снова слышен комариный зуд
безысходности. А финт против нее был у Андрюхи отработан до автоматизма. В
конторе настаивали, чтобы он отправился с передовой партией — на
рекогносцировку. Понемногу просыпалась привычная надежда, что до осени все
как-нибудь само собой рассосется — как у беременной гимназистки (Андрюхино
выраженьице). Люберецкие знакомцы и возможные от них неприятности теперь, с
удаления, виделись уже не столь опасными... И когда наконец позвонили опять,
злой женский голос ответил, что чертов геолог неделя как выкатился в свою
чертову экспедицию. Спросили, не оставил ли чего передать. Вот еще! Не
хватало ей возиться с его вонючим барахлом! Спросили, скоро ли вернется. Не
скоро. И не сюда — это точно... Поверили — убедила подлинность интонаций.
Но настырный Андрюха все-таки проведал ее по возвращении: слова, полагал,
словами, но женщину, которую уломал раз, всегда уломаешь и другой: старый
конь борозды не испортит. Узнал про давний звонок, выяснил, что нагретая им
половина кровати отнюдь не пустует, и напоследок учинил мордобитие.
Рассказывал:
— Представляешь, из-за спины у нее вот такой, во, — обозначил рукой
не выше табуретки, — появился и давай мне доказывать, что я здесь лишний.
Причем не просто так — с угрозами! Ну что — терпеть?..
Я поинтересовался, куда же он дел это криминальное сокровище. "Рыжье"
— так ведь зовется золото у вас, уркаганов?
— Куда, куда... В землю. Сковырнул плиту в гараже, выкопал бункерок...
Чего ты ржешь-то? Мне главное из квартиры было убрать. А там его никакой
искатель не покажет. Плита угловая, рядом стальная опора врыта, двутавр...
— Андрюха! — сказал я. — Мне еще семи лет не исполнилось, когда
умирала моя прабабка. Но она сочла меня достойным и завещала семейную
мудрость. Не пей в подворотне. Не носи малиновых жилетов. Не женись на
еврейках. И не бери взаймы больше червонца.
— И ты, — осклабился Андрюха, — будешь утверждать, что никогда не
пил в подворотне?
— Только с тобой. И только в минуты отчаяния. Или счастья.
— Да, это не считается, — сказал, подумав, Андрюха и снова защелкал
затвором.
И тут меня посетила нехорошая догадка.
— Так ты зачем, — почти закричал я, кивая на ящик, — это сюда
приволок, а?! Ты что — оборону здесь собрался держать?
Андрюха сделал большие глаза и покрутил у виска пальцем:
— Я же объяснил, параноик: это ненадолго! Тебе мешает?
Я признался, что мне не дает покоя тень участкового.
— А что ему тут делать?
— Ну мало ли... Соседи чего-нибудь накапают.
— Не накапают, ладно, — сказал Андрюха. — Тихо-тихо будем себя
вести. Какая оборона, спятил? От кого? Как они на меня выйдут?
— Ты же меня нашел...
— Сравнил! У нас сферы общения пересекаются. А тем обо мне вообще
ничего не ведомо.
Я усмехнулся: "сферы"! Нет, не развеяла Андрюхина логика моей внезапной
тревоги. Фактор случайности нельзя недооценивать. Дорого обойдется.
— Но теперь ты должен что-то предпринять, — сказал я. — Не век же
прятаться.
Андрюха пожал плечами:
— Да это не страшно... Я вот за родителей боюсь. Я когда уехал весной,
у них справки наводили. Мать сказала, что раньше октября меня не будет. До
октября и не возникали. Потом так, захаживали, спрашивали — изредка. А
сейчас — в неделю дважды, как штык. Собрались, наверное, сдавать
погремушки, кончился карантин — зашевелились! Мать им отвечает, что я
застрял в экспедиции, не ясно еще на сколько. Требует правды от меня — что
происходит. Говорит, они все грубее и грубее... Какие у этих друзей тараканы
в мозгах, кто поймет?! Трезвонят в дверь в одиннадцать вечера. Телефон еще
можно отключить, но звонок-то не отрежешь. А у нас бабушка живет. Дед в
санатории — она у нас. Ее если какой шум разбудит — все, не спит до утра.
План спасения бабушки рождался в муках. То есть мне он сразу казался
очевидным и единственно осуществимым. Однако уговорить Андрюху,
предпочитавшего проекты пускай фантастические, но щадящие его гордость,
удалось только к середине ночи — похоже, он просто устал спорить.
Постановили так: не откладывая, прямо завтра, он забирает мои доллары и
везет в Люберцы. Там сочиняет легенду по поводу своего исчезновения: не
успел сообщить, потому что потерял телефон однокашника, а отослали буквально
в один день, правительственное задание, военная дисциплина (вряд ли кто из
люберецкой шпаны сподобился поработать в геологической партии и уловит
заключенный здесь абсурдистский юмор), никаких отказов, никаких
проволочек... — короче, в этом не мне его наставлять. Признается, что
отдать в состоянии лишь половину долга, но все, доверенное ему, готов
вернуть в целости и сохранности. Под горячую руку скорее всего получает в
зубы. Но вопрос об окончательной расплате старается перевести из плана
физических воздействий в плоскость финансовых отношений. Положеньице у него
не ахти, но кое-какие козыри все же имеются. Во-первых, он должен
настаивать, что свертков не открывал. Во-вторых — если они сами упомянут
золото, — что кольца и цепочки — еще не чистые деньги и штрафные санкции
за просрочку сюда не распространяются. Ну и в-третьих: раз ничего не пропало
— значит, он все-таки исполнил, что от него хотели. Не без накладок, да, --
так он и талдычил им с самого начала, что накладки очень даже возможны.
Другими словами, успех зависит от того, сумеет ли он талантливо изобразить
дурака. Следует сыграть полное, слегка дебильное простодушие и тем подать
Андрюхино явление озлобленному на него народу в комическом ключе. Буде они
окажутся способны рассмотреть смешное в ситуации — волей-неволей перейдут
на человеческий уровень, где уже есть место диалогу, пускай и с позиций
силы. Андрюха, со своей стороны, принимает любые условия, если они не носят
откровенно издевательского характера. А дальше уединяется и размышляет,
покуда дым из ушей не повалит, как станет добывать необходимые суммы --
причем путем надежным и безопасным.
— Хорошо бы, — сказал я, — до тебя дошла одна несложная мысль. Эти
деньги — все, чем я располагаю. И они мне нужны. Лафа с квартирой — не
навсегда. Скоро закончится.
Он ответил, что долго думать ему ни к чему. На подходе многообещающие
гешефты. Потом, его сослуживец — бывший прапорщик — предложил симпатичную
идею. У Андрюхиных родителей есть видеомагнитофон. У прапорщика — машина и
масса армейских связей. Можно разъезжать по частям московского гарнизона,
окормляя воинов фильмами про ковбоев, а офицеров — датской порнографией.
Так что мне нечего волноваться. Даже если Андрюхе завтра выставят процентов
двести, через пару месяцев он всех ублаготворит — и там, и тут. Протянем
ведь пару месяцев? Я прекрасно знал цену Андрюхиным прогнозам и для верности
помножил этот срок на два. Выходило критично. Но на полтора — в самый раз,
к прибытию хозяина.
И когда я вспомнил, что моя прекрасная дама так и не получила от меня
добро на завтрашнее свидание, стояла уже глубокая ночь — куда там звонить в
такой час! Муж, конечно, давным-давно дома, ворочается подле нее на
супружеском одре или шаркает в кухню хлебнуть кипяченой водички. А она
теперь в гордых обидах и будет хранить молчание, дожидаясь, пока я первым
сделаю шаг к примирению...
Лежа лицом к стене, я дрых безмятежно и вдохновенно, но стоило
повернуться на спину — и что-то острое уперлось мне в бок. Я нащупал
предмет между пуфами, но не смог распознать на ощупь. Открыл глаза. Утро.
Шелест бумаги. Та, с мыслями о которой, то ли выискивая обоснования
грядущему разрыву, то ли пытаясь их опровергнуть, я засыпал, сидела на
стуле, оставленном Андрюхой посреди комнаты, и листала газету. Волосы ее,
густые и светлые — почему-то при всякой нашей ссоре она грозилась
непременно их состричь, — переходили без границы в белый фон незашторенного
окна. И обращенная ко мне газетная полоса белела, вызывающе пустовала --
должно быть, заманивала рекламу. И белая вязаная кофта. Все вместе — словно
фотография в высоком ключе.
Красивая женщина. С редким даром — смотреться в профиль не хуже, чем в
три четверти. Другой такой мне, пожалуй, не видать.
— Привет, — удивился я. — Как ты здесь очутилась?
Она объяснила: час назад набрала номер — ответил твой приятель.
Сказал, ты еще не проснулся. А он уходит. Я попросила не запирать дверь.
— Отлично вы распорядились! Квартира, значит, нараспашку, меня тут
могли похитить...
— Да уж! — засмеялась и показала руками, как охотник на привале. --
Ба-а-альшая драгоценность!
Я поднялся, влез в халат. По полу тянуло холодом, и хотелось обратно
под одеяло. Но пока я ставил чайник, она успела занять кровать, устроилась с
газетой, подобрав ноги и укрыв их своей длинной шерстяной юбкой.
— Тут написано, что латиноамериканские террористы кормят мышей
взрывчаткой, чтобы она откладывалась у них вместо подкожного жира. Потом
надевают им ошейнички с маленькими приемниками и отпускают в канализацию.
Одну кнопку нажать — весь город без связи и воды.
— И тонет в дерьме, — добавил я.
— По-твоему, чушь?
Чайник вскипел. Она вынула из пакета завернутую в полотенце треть
яблочного пирога. Всем поровну: мужу, мне и ребенку. Сама мучного не ест. Я
попробовал, похвалил.
— Ну что? — спросила она.
— Что?
— Так и будем чаевничать?
Я предвидел такой оборот. Я прокручивал в памяти особенно волнующие
моменты прошлых, более пылких, встреч. Никакого эффекта. То есть
представлялось легко и красочно — но без нужного результата. Еще можно было
перехватить инициативу. Вот сейчас и произнести слова резкие и окончательные
— если я действительно на что-то решился... Однако все заделы начисто
вылетели из головы.
— Слушай, я тебя тысячу раз предупреждал: я по утрам не в себе...
Она смотрела с вызовом, и я отвел глаза. Хорошо, хорошо — победила!
Неоспоримо твое ролевое превосходство. Ты претерпеваешь в незаслуженном
небрежении, а я — ничтожество, бамбук, несостоятельный мужчина. Мне самое
время взглянуть, что там уязвляло во сне мои телеса.
Оказалось, затвор. Андрюха бросил его на кровати, а я не заметил и
застелил простыней.
Я достал карабин и с трех попыток приладил затвор на место.
— Ух ты! — оживилась она. — Какие новшества! Сам докатился или твой
друг тебе помог?
— Ты стреляла когда-нибудь?
— Я что, кавалерист-девица? Нет, конечно.
— Докатился... Почему — докатился?
Она взяла двустволку из ящика и, неловко прижав приклад локтем к ребрам
и склонив голову на плечо, прицелилась в задумчивую галку на дереве за
окном.
— Ну, с такими штуками ничего ведь уже не надо, верно? Мужское начало
и так налицо...
— Когда изобретают сложные построения, чтобы не признаваться в простых
вещах, — сказал я, — это идеология. Лучшие умы двадцатого века борятся с
подобным положением дел.
— А простая вещь — это что я тебя больше не интересую? Почему, я
признаю. Я знаю, что не очень молода, не очень умна... Только у меня было
одно странное свойство: я тебя любила. И помяни мое слово — ты еще
затоскуешь...
Я забрал у нее ружье, отыскал замок и переломил, открыв затылочные
срезы стволов. Не заряжено. Вернул, но она никуда больше не стала целиться.
Я начал было говорить: мол, не настолько все однозначно, как она
представила, — но скис. Будто оправдываешься. И, оправдываясь, унижаешь
другого.
— Дома-то что у тебя теперь? Полегче? — спросил я, лишь бы не
молчать.
— Это подсказка? Пора и честь знать?
Я взвыл:
— Ну что ты все заводишь сама себя?!
Но через пять минут уже подавал ей пальто. А потом следил, стоя у окна
кухни, как она удаляется, в незастегнутой дубленке; как снова и снова
промахивается мимо кармана рукой, зажавшей скомканную полиэтиленовую сумку,
в которой приехал пирог. Она знала, что я смотрю. И даже спиной старалась
обозначить свое королевское презрение. Только плечи выдавали. И я думал:
может быть, нам повезет? Может, удастся избежать разрыва затянутого, словно
процесс выдворения пьяного из прихожей — с долгим пунктиром безрадостных,
бессмысленных возвращений... Но все равно жаль, что получилось так грубо. Не
фонтан получилось. Я, разумеется, хотел бы как-то иначе. Благороднее, что
ли... Но я бы, известно, уйму чего хотел.
Впору было тихо грустить, а меня посетили подзабытые сестры --строгая,
аскетическая собранность и воля к действию. Я затеял большую уборку. Я
протер полы, применив в особо грязных местах щетку и мыло; отдраил плиту,
ванну, раковины и унитаз, а в довершение вымыл с обеих сторон оконные
стекла, напрочь выстудив квартиру. Долларовый сосед, шагая по дорожке к
подъезду, застал меня балансирующим на подоконнике, поприветствовал,
удивился: что это я — не в сезон? (Прежде за всю зиму я не встречал его ни
разу: если с кем и сталкивался в нашем коридоре на четыре квартиры — то с
бабками или с детьми; дети глядели исподлобья и шугались к стене.) Когда я
замачивал в белоснежной ванне серые, как очень пасмурный день, простыни и
пододеяльник, позвонил Андрюха с докладом: бабушка счастлива его лицезреть,
назад сегодня не отпустит и ночевать ему предстоит здесь, у родителей. Я
ответил, что доставить бабушке удовольствие — несомненная честь для меня.
Однако сильнее волнует расклад во тьме внешней, куда не достигает свет
семейного очага. Все на мази, успокоил Андрюха. Увидимся — он изложит
детали. Но не удержался и стал рассказывать глухим шепотом, что сложилось
еще удачнее, чем мы надеялись, и платить больше ничего не придется, ибо в
счет остатка долга, неустоек и компенсации за потрепанные нервы он сдал им
на год тот самый отцовский гараж, где прятал в землю сокровища — под склад
для водки, сигарет и консервов, торговлей которыми на площади возле
железнодорожной платформы занят целый штат пенсионеров и подростков. Я
спросил, что думает об этом отец.
— Да он туда и не заглядывает. Лет пять, наверное, не был. У нас
другой есть, теплый — в гаражном комплексе. А от старого даже ключи
заржавели. Я замок весной едва провернул.
Тут его отвлекли, и он крикнул в сторону: "Сейчас, мама, сейчас я все
сделаю..."
— Ну, давай, до скорого. А то у матери гости — неудобно
распространяться.
Добрый семьянин, намекнул я, отличается тем, что всегда готов запустить
руку в холодильник и порадовать неприкаянного друга.
— О чем речь! — сказал Андрюха.
Позже, выйдя выкинуть образовавшийся после уборки мусор, я нашел на
плиточном полу лестничной площадки письмо из Антарктиды. Вообще-то хозяин
оставлял мне ключ и от почтового ящика — но поскольку газеты на наш адрес
не поступали, а никакой корреспонденции я ниоткуда не ждал, ключ где-то
благополучно затерялся за ненадобностью. А теперь взломали целую секцию:
что-нибудь, вероятно, украли, а неинтересное вывалили наружу. Письмо лежало
чуть в стороне от основного газетного вороха, в компании двух журналов --
шахматного и "Новый мир". За "Новым миром" я и нагибался, чтобы полистать
ночью и сунуть завтра обратно в искореженный ящик, — но вдруг прочел на
конверте рядом свою фамилию. Судя по дате на московском штампе, доставили
письмо четыре дня назад.
Мой друг писал коротко и только о самом важном. Что, в сущности,
пребывание летом в Антарктиде не так уж отличается от пребывания где-нибудь
в зимнем Подмосковье — если зима по преимуществу ясная и не слишком
морозная. Разве что деревьев нет и под снегом здесь — земля, там — лед. С
одной стороны лед моря, иногда — ровный, иногда — торосами; то — сплошь,
то покрывается на полпути к горизонту черной сеткой — протоками открытой
воды, то от самого берега распадается на отдельные льдины. С другой --
шельфовый ледник, всегда одинаковый. В десятке километров от базы — туда
добираются вездеходом — выходят на поверхность нижние, ископаемые
ледниковые слои. Они — предмет его исследований. Они складчаты, словно
шкура носорога (с этого места я стал отмечать некоторые изменения,
произошедшие в стиле его высказываний), и в них мистериозно мерцает как
будто и не отраженный свет, а внутренний холодный огонь. Иногда — при нем
всего дважды — в окрестностях станции появляются пингвины Адели. Наблюдать
за ними забавно, особенно за малышней. Больших, императорских, пингвинов он
пока не видел. А во льду обитают особенные эндемичные черви,
приспособившиеся к жизни при температурах много ниже нуля; в тепле же их
пищеварительная функция так активизируется, что они в считанные секунды
полностью переваривают собственную плоть.
Он писал, что по дороге, во время стоянки в Монтевидео, встретил на
припортовом базаре своих бывших актеров. И совершенно ничего не почувствовал
— ну кроме, конечно, удивления невероятным на расстояниях такого масштаба
совпадением. Он даже согласился посмотреть их номер: на подиуме кабака для
штурманско-капитанского состава и туристов из стран третьего мира они
имитировали под боссанову половой акт.
Прощаясь, они признались ему, что не на шутку испугались в первое
мгновение — решили, что это их преследуя он пересек, тронувшись умом,
океан.
Теперь мысль о такой возможности искренне насмешила его. Он перестал
помнить о них с тех пор, как поднялся на борт экспедиционного судна; и снова
перестал помнить, когда вернулся на борт в Монтевидео.
А когда плавание закончилось, когда высадились и выгрузились на барьер
— его охватила небывалая тишина (хотя на станции день и ночь стучат движки,
а разный гусеничный транспорт, как и везде, грохочет и чадит соляркой). Он
больше не слышит слабый треск, последние годы сопровождавший его непрерывно,
— звук, с которым рвется мировая ткань. И еще его не покидает странное
ощущение, будто прежде, с самого, может быть, своего начала, он только и
делал, что не разбирая направлений бежал. Но вот достиг края, где все
направления сошлись и обрываются и бежать дальше уже не осталось куда и
зачем. Здесь воплощается в лед апория с Ахиллом и черепахой. Он сообщал, что
это отрезвляет. Отрезвление выразилось в том, что он полюбил девушку. Женщин
в Антарктиду берут очень неохотно — практически не берут. Но у его
избранницы уникальная научная тема, связанная с долгосрочным
прогнозированием погоды, тщательно подготовленная программа сложных
экспериментов и вдобавок высокий разряд по альпинизму. Она из Питера, но
жить в Москве для нее предпочтительнее: только у нас есть лаборатория и
кафедра, где ее защита и дальнейшая работа будут по профилю. Ориентировочно
они должны быть дома в середине мая. Однако тут все зависит от ледовой
обстановки — не скует ли суда раньше времени и сколько понадобится
ледоколам на переход от их станции до соседней и потом на север, до границы
замерзания.
Сейчас ему почти не выпадает даже короткого досуга, а тем не менее о
театре он размышляет глубже и сосредоточеннее, чем удавалось когда-либо. И в
окружающем проступили контуры новой задачи. Наш обжитый мир решительно
меняется, можно сказать, исчезает, делается на глазах все более иллюзорным.
Древним грекам, чтобы иметь понятие о движении, хватало, если кто-то перед
ними ходил, или плыла триера, или солнце регулярно закатывалось за мыс.
Нынче так легко не отделаешься. Слова "форма", "факт", "бесконечность",
"свобода", "дление" (только не "тление", подумал я, оно-то никуда не упало и
не пропало, осталось на трубе; и с греками, по-моему, чепуха — ты ведь,
братец, сдавал кандидатский минимум... но дальше я увлекся и комментировать
бросил), едва ли не все слова, важнейшие для мышления, означают уже не то,
что прежде. Никому еще толком не известно, что лежит за ними сегодня. Мы --
очевидцы смены эпох. Будущее ломится в наши двери. Мы даже вовсю работаем на
него — возникают новые логики, новые основания математики, — но работаем
слепо, испытывая кризис достоверности. Нам еще не на что опереться, чтобы
создать сколько-нибудь цельное и продуктивное мировоззрение. Ибо построить
его можно лишь тогда, когда достаточно большим числом людей уже восприняты
некие фундаментальные сущности. Эти сущности нельзя ни раскрыть, ни описать.
Они постигаются интуитивно — и становятся базой для всякого дальнейшего
мышления и коммуникации. Например, ни один математик не объяснит тебе, что
такое множество вообще, определения нет, — а теория множеств успешно
развивается. Но главное — они не заданы нам раз и навечно. Мы вольны, при
желании, предположить, что для гипотетического вседержителя, владеющего всей
информацией, они являются своего рода константами творения. Относительно же
нас они как бы плывут, они способны перерастать и отрицать себя: некоторые
— веками и тысячелетиями, иные — взрывом. Продвигаясь в познании — как
правило, методом тыка, — мы покидаем какие-то из них, чтобы войти в другие,
а в каких-то утверждаемся все прочнее. И любой наш опыт — это новый выбор,
который пусть на дифференциальную величину, но обязательно будет отличаться
от предыдущего. Этот выбор нерационален, он — впереди рационального, всегда
отстающего в силу своей вторичности. Поэтому наступает рано или поздно
момент — и мы вынуждены признать, что наше понятийное схватывание отчаянно
промахивается, тасует пустые оболочки на заброшенных проселках
действительности. Что мир нужно осмысливать заново — с нуля. Это страшный
излом, трагическое погружение в хаос, в долгие блуждания без проблеска
надежды вернуться когда-нибудь к стройности и осознанному целеполаганию. Но
он благоприятен для театра. Именно здесь театр может вернуть себе место и
пафос, какие имел некогда в Древней Греции. Именно теперь театр должен быть
востребован в его истинной функции. Потому что важнейшие, недоступные
рассуждению интуиции, уже реально определяющие нашу жизнь и пути, — но
перед лицом которых каждый из нас пока еще неуверенный, смятенный одиночка,
— театр по природе своей умеет непосредственно демонстрировать. Умеет
показывать — из чего состоит бытие. Тем самым театр мог бы стать
идентификатором для разрозненных в отсутствии адекватного языка
индивидуальных сознаний. Позволил бы им обнаружить друг друга в общей
ситуации. Так будет сделан первый шаг к преодолению онтических замкнутости и
отчуждения.
Но на уровне конкретном мой друг только начал обдумывать систему
визуальных и пластических образов, вернее даже — воздействий. Зато уже
определил постановочный метод — бриколаж, благодаря которому спектакль
получит максимальную независимость от состава и подготовки актеров (в идеале
зритель должен уразуметь, что центральный актер здесь — он сам, и вступить
в игру). Меня растрогало упоминание о наших совместных прогулках по городу
— ему их недостает. Похоже, на сей раз предварительный этап — вынашивание
структуры, формы спектакля — займет много больше времени, чем обычно. В
этом году, не исключено, до репетиций и подбора нужного оборудования дело
еще не дойдет. Кстати, имеются шансы, что осенью он опять двинет в Южное
полушарие — причем через Америку и на американскую базу, на ледник Росса:
это там, где погиб капитан Скотт. По линии обмена специалистами — если
подпишут нужный договор.
К письму прилагался смутный любительский снимок: две фигуры в
одинаковых пуховиках, за ними, в отдалении, среди льдин большой и
довольно-таки обшарпанный крутобокий корабль. Свет падает сбоку, и в тени от
надвинутых капюшонов с меховой оторочкой лица совершенно неразличимы. Но
четко видны буквы на корабельной скуле: "Академик Федоров". Я перевернул
фотографию и прочел карандашную надпись незнакомой рукой: "Станция Мирный.
Ледокол антарктического класса „Михаил Сомов"". Без даты.
Постскриптум мне советовалось сохранить конверт, поскольку, погашенный
в Антарктиде круглым штемпелем с изображением айсберга, жилых блоков и
пингвина, он представляет собой известную филателистическую ценность.
Андрюха прибыл на третьи сутки вечером, обдал меня веселым перегаром;
пакеты со снедью оттягивали ему руки. Из одного небрежно и живописно торчал
наружу необернутый золотой хвост копченой скумбрии.
— На, — сказал Андрюха. — Привет от бабушки.
Я спросил, как поживает экс-прапорщик.
— А, нету его. Уехал куда-то.
— Ну и что теперь?
Не было у Андрюхи расположения обсуждать низкие материи. На столе
образовалась початая бутылка портвейна и два разовых пластиковых стаканчика,
уже бывшие, судя по следам, в работе. Андрюха разлил вино, чокнулся с моей
порцией и выпил, меня не дождавшись. Потом скусил порядочный конец у круга
тонкой колбасы, вытянув через зубы веревочку. Я дал ему письмо.
— Так я и знал, — сказал Андрюха, запуская палец глубоко в рот, чтобы
сковырнуть колбасный хрящик из дупла в зубе мудрости. — Э-э... Скука там
смертная.
— Ты смысл уловил? — спросил я.
— Смотря где. Про театр — не очень. Вот парень нашел, как говорится,
любовь в вечных снегах — это да, красиво, это мне нравится.
— Смысл в том, — сказал я, — что скоро мне отсюда съезжать. Значит,
пора искать — куда. Значит, нужны деньги.
— Кончай, — обиделся Андрюха, — все будет. Я тебе обещал...
Он открыл ящик, достал брезентовый чехол — я-то считал, в нем
разборная удочка или спиннинг, — и свинтил звенья в шомпол с деревянной
ручкой и частым железным ершиком, похожим на камышину. Затем вытащил из
шкафа сумку, тоже брезентовую, а из нее — четыре белые пластмассовые
коробки вроде швейных. Снял ...
