Михаил Бутов. Свобода
страница №7
...- логика! Хватаясь за ветки, мы спустились к воде изамерли, подталкивали друг друга локтями. Пока-то он не страшный, бревно
бревном. Но коснуться, перевернуть, посмотреть ему в лицо...
— Не ссы, не укусит, — ободрил милиционер. — Вот ты, здоровый, бери
за ногу! Туда его кантуйте, где полого...
Я помянул недобрым словом свою комплекцию, вечно выделяющую меня из
масс. Побито нагнулся и ухватил стоптанный каблук. Однако ботинок неожиданно
легко слез вместе с носком, обнажив грязно-восковую ороговевшую пятку. И тут
нас дружно, без предварительных судорог, в три глотки вырвало.
А эта находка — по времени самая ранняя: скорее всего, я еще не
поступил в школу, — вальдшнеп в траве на том же гречишном поле. За
давностью картинка смазана, осталась схема впечатлений. Вечер летний, но
прохладный уже, августовский, очень ясный, кучевые облака собрались к
западному горизонту и сопровождают багряное раздутое солнце, на которое
можно смотреть не щурясь. Я гулял на холмах и возвращаюсь домой; на ужин
будут блины со сгущенкой; мне уютно, я в бабушкиной желтой вязаной кофте. Я
не помню, что привлекает мое внимание; как будто и вовсе не было никакого
знака: по чистому наитию я делаю шаг в сторону с тропинки, сажусь на
корточки и ладонями раздвигаю у края пашни высокую, густую, выгоревшую за
долгое сухое лето зелень. Наверное, первогодок, почти еще птенец: в цвет
сепии, с пестринами, с длинным прямым клювом — даже не пытается взлететь,
но жмется к земле, втягивает голову в сложенные крылья и словно косит на
меня по-заячьи, назад и вверх. Я знаю вальдшнепа, среди других диковинных
птиц вроде глухаря и удода, по этикеткам спичечных коробков — целая птичья
серия — и до сих пор пребывал в убеждении, что водятся они только где-то в
дремучих лесах. С минуту я разглядываю его затаив дыхание. Он не так уж и
мал, но кажется таким невесомым и хрупким, что я опасаюсь чем-нибудь
повредить ему, если возьму в руки, хотя взять хочется. Потом отпускаю траву
и отступаю. И дома ничего не рассказываю — боюсь, что мне не поверят...
Но странные все-таки штуки играют с человеком охота да икота. Детство,
разумеется, — золотые денечки, но не до такой же степени, чтобы вспоминать
о них двое суток подряд. Суп виноват. По дороге с вокзала, в овощной лавке,
Андрюха наскреб на кочанчик капусты и банку томат-пасты. К вечеру я соорудил
отличное густое варево. Только крышка у перечницы оказалась плохо завернута,
и весь перец ухнул в кастрюлю разом. Так что за ужином пришлось попотеть.
Отозвалось мне это с запозданием, ранним утром. Спать я уже не мог,
решительно проснуться не хватало воли — вертелся, икал в полубреду, вот и
лезли в голову неожиданные вещи. Сквозь пелену слышал раздраженное Андрюхино
шарканье — то ли он и сам страдал, то ли мои утробные звуки его разбудили.
Когда за ним хлопнула дверь, я пожалел, что талдычил ему о деньгах слишком
настойчиво. К пожару недр примешивалась знакомая невротическая беспричинная
тревога — и хрен ее развеешь в одиночестве. А он возьмет да скроется
теперь, и правильно сделает, — чтобы я не пенял ему насчет долга
понапрасну, до срока. Я, конечно, не думал, что он не вернется никогда:
вещи-то остались в шкафу. В походах и экспедициях демократично зарастающий
грязью наравне со всеми, в городе Андрюха стирал дважды в неделю и чугунным
утюгом, найденным у меня под плитой, манипулировал, бывало, ночи напролет.
Ему не вытерпеть долго без свежих рубашек — разве что в Люберцах держит
второй гардероб... Но, спросив себя, а как вообще-то у Андрюхи с совестью --
то есть способен ли он, хотя бы и на день всего, ради своего душевного
комфорта бросить друга заведомо без еды и средств, — я пришел к выводу, что
после десяти лет знакомства не могу ответить твердо. Светлые часы я
пробродил между кроватью и кухней, где пил воду методом ослика: десять
глотков согнувшись в поясе, закинув руку за спину и напрягая горло, — и на
некоторое время помогало. Я все-таки очень надеялся, что Андрюха позаботится
не только о себе и с минуты на минуту преподнесет какой-нибудь съедобный
сюрприз. Приблизились сумерки. Надежда угасала. Чтобы успеть до закрытия, я
поспешно оделся и побежал на рынок. Там дешево продал три тома хозяйского
Фрейда торгующему книгами инвалиду. И потратил значительную часть выручки в
чистеньком кафетерии при кулинарии, вдоволь напившись чаю с эклерами и
ромовыми бабами.
Я не хотел сразу идти домой: делать там мне было совершенно нечего, --
я сел на рыночной площади в подъехавший троллейбус. Здесь, на конечной, не
набралось и пяти пассажиров. Но выруливал троллейбус на весьма оживленную
улицу, и я рассудил так: если народа и дальше останется немного, можно
прокатиться до другого конца и обратно — все-таки убью часика полтора; если
же будет битком — просто сойду на углу своего переулка. Чуда не случилось,
и на следующей остановке хлынула в двери застоявшаяся толпа. Однако я не
стал продираться к выходу. Место я занял хорошее, первое за кабиной
водителя, где достаточно голову повернуть — и ты вроде бы сам по себе,
отдельно; спокойно наблюдаешь, как за окном расплываются в звезды и галло
красные огни попутных и желтые — встречных машин. А с открытого бока меня
удачно загородил брезентовым чехлом для работ студент-художник с учебником
"Тени и перспектива".
Но главное, я сообразил, что троллейбус идет в сторону Кунцева. И в
моей спонтанной и бесцельной поездке мало-помалу замаячила вполне конкретная
цель. Я сделал неутешительные подсчеты. Судя по тому, на какую непомерную
сумму я сегодня начаевничал, жизнь продвигалась вперед семимильными шагами и
все вокруг опять вздорожало. Значит, за Фрейда я получил сущие копейки, с
которыми и двух дней не протянешь... В общем, когда перевалили филевский
мост, я уже точно знал, куда и зачем еду: в родные пенаты, к матери, просить
взаймы. Много она не даст, да и вряд ли у нее есть — но что-нибудь, может,
и перепадет.
Она удивилась, что я так, без звонка. Обычно звоню.
— Ты на запах, — предупредила, — не обращай внимания. Я полчаса
только как вошла. У Рыжика с утра расстройство. Не везде еще убрала... Ну, я
рада. Давай снимай куртку, мне нужно досмотреть...
И вернулась в кресло перед телевизором; рыжий короткошерстый кот
вскочил ей на колени. Я думал — фильм, оказалось — информационная
программа. Я все еще не привык к новым реалиям и страстям, мне по инерции
виделось что-то противоестественное в том, с каким алчным вниманием теперь
следят за новостями. Сообщили о пикете с кумачовыми транспарантами возле
ленинского паровоза на Павелецком вокзале — коммунисты поднимали голову.
— Сволочи, — сказала она. — Недобитки.
Ее второй супруг и соответственно мой отчим некогда был инструктором по
прыжкам с парашютом, затем — дельтапланеристом. Своевременно уловив, откуда
дует денежный ветер, он взялся осваивать новомодный параплан — управляемый
парашют, стартующий с земли. Сей летучий муж, имея в подмосковном "Туристе"
двадцатисекундный полет на трехметровой высоте, потерял от восторга
бдительность и приземлился с переломом обеих ног и правой ключицы. Отныне
два месяца из трех он проводил в больницах: сперва наращивал недостающие
кости, затем пытался излечить тромбофлебит, — благо львиную долю расходов
пока принимало на себя спортивное общество, в котором он состоял. Их сын
как-то незаметно для меня вырос и уже заканчивал школу.
Прослушали сводку погоды. Потепление. Совсем я забыл об опасностях,
подстерегающих здесь: не стоило садиться на диван — свитер тут же покрылся
кошачьими шерстинками. Это не счистишь щеткой, нужно снимать по одной. Я
чертыхнулся:
— Сколько их у тебя?
— Кошек?
— В последний раз было три. Все живут?
Она сокрушенно вздохнула:
— Нет, пропали. Вот один Рыжик остался. Потому что первый этаж! Даже
если берешь домашнюю, она рано или поздно соображает, что можно уйти. Пару
недель еще возвращаются — и все. Наверное, их отлавливают. И я, конечно, на
будущее зарекаюсь. А без них скучно...
Кот, когда она взяла его под передние лапы и чмокнула в нос, отворотил
морду и сдавленно вякнул.
— Рыжик у нас еще девственник, еще маленький... А иногда Уголек меня
навещает. Он из подвала. Тоже юноша — проныра ужасный. Я его подкармливаю.
Квартира выглядела запущенной. Похоже, после травмы отчима всем и все
тут окончательно стало до лампочки. Только часов прибавилось. Мать не то
чтобы коллекционировала часы, но почему-то именно интересный будильник, или
конструктивистский настенный механизм, или ходики под старину привлекали ее
в универмагах в первую очередь. Время на каждом циферблате свое --
обслуживать это хозяйство, регулярно заводить и менять батарейки руки у нее
уже не доходили. Я спросил, где брат.
— Утверждает, что на подготовительных курсах. В институте. Не стану
ведь я его караулить?! Я съездила, узнала: действительно там занятия, с
шести до девяти. И он в десять как штык дома. Но все равно у меня сердце не
на месте. Мне кажется, он курить начал. Видимо, он чем-то заедает, но от
одежды потягивает табаком.
— В шестнадцать лет все покуривают, — успокоил я. — Ерунда. А какой
институт?
— Сам выбрал. Автодорожный. На "Аэропорте", прямо рядом с метро.
Я сказал:
— Замечательный выбор. Кто не мечтал проехаться на катке по горячему
асфальту, у того не было детства.
— Не ерничай. Там конкурс небольшой; по его словам, достаточно сдать
без двоек. И военную кафедру не отменили. Да господи, в какой угодно, лишь
бы поступил. В армию разве можно сейчас? Куда их завтра пошлют, с кем
воевать? Телевизор включать страшно...
— Так у него еще год в запасе. Провалится нынешним летом — пройдет
следующим. Потом, институт — не единственный способ. Тем более теперь и
после институтов гребут за милую душу...
— Но все-таки отсрочка... Бог даст, за это время как-то вокруг
образуется. И уже офицером... О чем ты говоришь — не единственный? Не в
психушку же ему ложиться!
— Ну, в психушку, да, — согласился я, — хорошего мало. Но можно,
например, по сердечной линии или там по сосудистой — комиссуют по всяким
статьям... Найти знающего врача, заплатить. И пусть пишет ему обращения,
обследования, диагноз такой, чтобы трудно проверялся, — тогда и в госпиталь
его вряд ли направят. Чем раньше начнете, тем вернее.
— И где я должна искать этого врача? — Тон у нее стал надменный,
будто я предлагал что-то неприличное.
— Да у тебя полно подруг! Потормоши их. Человек через третьего знаком
со всем миром.
— По-твоему, я способна просить о таких вещах?! Способна где-то под
столом передавать деньги за подлог?! Как ты себе представляешь?.. Это
ведь... унизительно! Будь у меня деньги, мы бы скорее наняли репетиторов.
Институт — по крайней мере честный путь. А мухлевать я не собираюсь и ему
не позволю.
— При чем тут честный — нечестный? Что, преступление, если человек не
хочет, чтобы государственная машина безо всякой вины, силой, задарма
отбирала у него два года жизни? Не желает подвергаться издевательствам.
Отказывается убивать, отказывается быть убитым...
— Отказываться можно по-разному.
— Ах, по-разному! То есть открыто, смело, благородно — так? Но тебе
ведь известно, чем это грозит. Так поступают, да. Верующие. Допустим,
кадровые военные, когда совесть не позволяет выполнять приказы, — одним
словом, люди, сознательно отважившиеся на поступок. Я таких уважаю. Может
быть, больше, чем кого-либо. А от восемнадцатилетних мальчишек, которые
просто пытаются избегнуть бессмысленности и насилия, не слишком ли многого
ты требуешь?
— Но страны без армии не бывает! Не заставляй меня повторять прописные
истины. Значит, кто-то должен служить! А тебя послушать — и ясно, за что
москвичей всюду ненавидят. У вас даже тени понятия нет о таких вещах, как
гражданский долг, о том, что, в конце концов, просто первая обязанность
мужчины — отстаивать, если нужно, интересы своей родины и своего народа.
Нет, вы во всем видите исключительно бессмыслицу и несправедливое
принуждение. Увиливаете любыми правдами и неправдами. А деревенским парням
— им деться некуда. Институты не для них, и болезнь фальшивую себе не
состряпаешь — живут-то на виду. Вот они и идут, и терпят, как ты назвал,
издевательства, и погибают, покуда вы тут прячетесь по больницам, а в
сущности — за их спины...
— Мама! — взмолился я. — Ну что ты городишь?! Кто такие: мы, вы? Ты
хоть вспомни, что мы не вообще рассуждаем, а о твоем сыне! Ты же не хочешь,
чтобы он там очутился! Стало быть, нутром чувствуешь обман? Догадываешься,
что у слов, которыми тебя покупают, бессовестным образом подменили значение?
Разве родина — это государство? Разве власть и народ — одно и то же? --
если уж ты не можешь обойтись без подобных категорий. Прежде всего в том
преступление и бесчестие, что власть, прикрываясь законом и разглагольствуя
о государственных интересах, использует принудительную, дармовую, с
уголовными порядками армию в собственных целях.
— Теперь, — сказала она, — все изменится. Нужно время.
— Да? Ну, не знаю. — Разговор меня злил, впереди просматривалась
бесконечная цепь взаимных возражений, и я спешил его свернуть. — Тебе
виднее. Я плохо разбираюсь, что нынче творится. Только я надеюсь, ты не
будешь в случае чего ставить ему палки в колеса? И на мораль, пожалуйста, не
дави. Хочешь устанавливать правила — устанавливай их себе. А он пускай сам
решает, кому обязан, кому не обязан...
Мы отчужденно замолчали. Телевизор транслировал арктические панорамы. Я
подумал, что все равно хорошо сделал, приехав. Уже давно мы нуждались друг в
друге ровно настолько, чтобы встречаться пару раз в году — один из них, как
правило, в сентябре, в ее день рождения. Я знал, что сходиться чаще было бы
тяжело нам обоим. Но и стоило мне прозевать очередной срок — она обижалась,
переживала, что забуду ее совсем. Сегодняшний визит благополучно освобождал
нас до осени.
Я выждал паузу, перевел разговор на другое и осторожно закинул удочки,
нельзя ли сколько-нибудь одолжить у нее. Она растерялась и запустила пальцы
в журнал мод на столике — всю жизнь их выписывала и ничего не шила. Она не
умела отказывать: робела, обыкновенно уступала, а после стыдилась своей
робости — и потому очень не любила, когда ее о чем-либо просили. Это я
перенял по наследству.
— Нет так нет, — сказал я. — Не бери в голову.
— Понимаешь, медицина — такая прорва... Ладно, операции нам оплатили.
Но половину специалистов мы приглашаем за свой счет. И еда... Больничная --
в рот не лезет! Мне теперь зарплату поднимают каждый месяц. Но цены-то
обгоняют!
Она приготовила мне омлет с расплавленным сыром. Я еще не проголодался,
но не мешало загрузиться впрок. За столом расспрашивала:
— Не болел?
— Смотря чем. Дух, боюсь, болен у меня. Как выражается английский
словарь — проходит через ночь. Остальное вроде нормально.
— Жилье получается пока что снимать?
— Я не снимаю сейчас. Сторожу квартиру. Друг один двинул на край
света...
— Видишь, как удачно. Мы с твоим отцом тоже снимали, года два или три
— не помню уже. Еще до тебя. Это ничего. Все устроится. Женишься. Не
надумал жениться?
— Я невыгодная партия. И необщительный.
— А работаешь по-прежнему в церкви?
— Ушел. Уволили, правду говоря. Они больше не издают книги.
— Но какие-то связи полезные, знакомства у тебя сохранились? Ты
держись за них. Обязательно что-нибудь предложат. Если у тебя в руках
издательское, литературное дело — это отличная профессия, настоящая.
— Ну да, — сказал я. — Так приблизительно и складывается.
— С твоим братом все по-другому, — посетовала она.-- А в тебя я с
самого начала верила. Ты был очень серьезный. Почти не плакал. Сидел в
манеже и рвал детские книжки — часами. Никак не мог научиться
перелистывать. А я стирала ползунки и радовалась: вот вырастет глубокий,
цельный человек...
На обратном пути имел место контролер, но странно расслабленный и
уступчивый: я ему наплел, что у меня нету ни рубля, и он даже не заставил
сойти на ближайшей остановке. Я только здорово перепугался от неожиданности,
когда он сунул мне под нос красное удостоверение.
Я восстанавливал в памяти еще одну старую историю, связавшуюся и с
мыслями о брате. Получасом ранее, попрощавшись с матерью, я спускался в
подземный переход под Рублевским шоссе и разминулся с человеком, которого
почти наверняка узнал.
Почти — потому что выглядел он совершенно разрушенным. Причем
разрушенным не так, как это бывает от неудержимого пьянства или каких-нибудь
более оригинальных пороков, — мне показалось, он попросту катастрофически,
преждевременно постарел. А в старших классах я нередко хвастался тем, что
хорошо с ним знаком. Учился он в центре, в английской, что ли, спецшколе. И
выделялся среди моих ровесников, поголовно увлеченных музыкой и через пень
колоду ковырявших на гитарах, профессиональным, по нашим меркам, обращением
с клавишами. Естественной целью наших массовых музыкальных упражнений было
поразить своими талантами возможно большее число девушек. Он же в самые что
ни на есть рок-н-ролльные времена отдавал решительное предпочтение джазу,
для девушек абсолютно невразумительному. Мечтал сбежать в Голландию и
поступить в джазовую школу в Амстердаме; захлебывался от волнения,
рассказывая, какие всемирные знаменитости — Джон Льюис, Маккой Тайнер --
порой ведут там занятия.
Как и пристало уважающему себя музыканту, западал на индийские дела и
читал все подряд: "Рамаяну" и Дхаммападу (с пеной у рта доказывал, что,
"убив отца и мать, брахман идет невозмутимо" ни в коем разе нельзя понимать
буквально), Еремея Парнова и до дыр затертые книжки с ятями — сочинения
йога Рамачараки; а заодно и ксероксы Штейнера, и дешевые американские
покетбуки про оккультизм. Где-то (полагаю, не в "Рамаяне") он наткнулся на
описание эксперимента, который следовало осуществить над собой. В течение
пятидесяти дней ежедневно, по часу, при слабом искусственном освещении,
нужно было неотрывно смотреть в зеркало, глаза в глаза своему отражению.
Первые недели две — и тут важно запастись терпением — не происходит
ничего. Дальше понемногу отражение начнет гримасничать. Затем лицо в зеркале
окажется не твоим и станет меняться раз от раза. И наконец, однажды там не
отразится вообще никакого лица. Здесь-то и вспыхнет истина, состоится
просветление, коего ради, собственно, все и затевалось. Пустота и полнота
сомкнутся, сознание расширится и обымет космосы, скрытые прежде сущности
предстанут астральному зрению, а тайные силы, духовные и телесные, будут
освобождены из-под спуда и подчинятся воле...
Разумеется, он сразу перетащил зеркало к себе в комнату и вскоре,
похоже, в этих потусторонних опытах преуспел: интеллигентные родители,
подсмотрев очередной сеанс, нечто такое уловили между ним и амальгамой, что
спешно определили сына в клинику Ганнушкина. К новому повороту событий он
отнесся с юмором и считал, что ему только на руку — белый билет обеспечен.
В больнице он беседовал с врачами на отвлеченные темы, прятал таблетки под
язык и разгадывал кроссворды. Пока по глупости, угостившись контрабандным
спиртиком из боржомной бутылки у соседа-шизоида, не ввязался в драку с
санитаром. Тогда с ним что-то сделали. Он не распространялся, что именно
(молчал и о результатах своих путешествий в зазеркалье), но вариантов,
думаю, существовало наперечет: сульфазин, инсулин, электрошок, какое-нибудь
лоботомирование... И быстро выписали, с диагнозом благоприятным для его
пацифистских устремлений. Он почти ничего не утратил — ни от ума, ни в
эмоциональном плане, и даже мог по-прежнему самозабвенно смеяться. И клавиры
Баха играл с прежней проникновенной точностью. Но джаз... Едва он пытался
теперь оторваться от темы, все начинало звучать как исполнение регтайма
механическим пианино. Причем он всячески выставлял это напоказ: всюду, где
была возможность, непременно садился к инструменту, но уже через несколько
тактов с виноватой улыбкой отнимал руки и будто бы заново удивлялся
открытию. Я догадывался, зачем нужны ему подобные болезненные демонстрации.
Не жалости и не сочувствия он хотел от нас — другой характер и другой
сюжет, — а понимания величины его потери. Как будто ждал, что и мы
зададимся вопросом, который жег его — сжигал медленно, но дотла. Однако
ведь — жив, не дебил, не в тюрьме... Его друзья не в том возрасте
пребывали, чтобы принять действительно близко к сердцу такую прикрытую,
внутреннюю чужую боль. После школы он устроился аккомпаниатором в детскую
секцию художественной гимнастики. Потом нас всех раскидало. Но лет пять
спустя кто-то еще рассказывал мне, что он по-прежнему аккомпанирует и ни с
кем не поддерживает контакта.
— Где тебя носит? — спросил Андрюха.
Он сидел на кухне, жарил курицу, пил пиво и читал в газете страницу
брачных объявлений. Я устыдился своих несправедливых давешних мыслей.
— Здрасьте пожалуйста. Да я тут днем чуть не окочурился, дожидаясь...
Откуда такая роскошь?
— А? Нравится? — Андрюха снял со сковороды крышку и полил курицу
вытопившимся жиром. Курица была что надо: крутобокая и золотистая — прямо с
голландского натюрморта. Слегка надавил ложкой — корочка упруго подалась.
— Снова бабушка?
— Все, готова. Бери вон пиво в холодильнике...
И Андрюха отделил нам по хрустящему крылу — для начала.
Бабушка ни при чем. Сегодня он поехал на бывшую работу — без цели, а
просто поболтать: может, кто чем промышляет в области купли-продажи. Вдруг
его приглашают в бухгалтерию и выписывают с депонента премию по итогам
прошлого сезона, которая ему полагается, потому что уволился он уже в новом
году. Премия невеликая, половина оклада. В уплату долга она покрыла бы лишь
малую часть — какой смысл, это ничего не решит. А так хоть побалуем себя.
Лучший праздник — праздник желудка.
Андрюха выпятил подбородок и сделался важен, как Гегель, у которого
минуту назад сошлись концы с концами в картине самораскрытия абсолютного
духа. Законная гордость добытчика. Пиво он принес дорогое, тверское.
— Обратно не зовут? — спросил я.
— Вовсю.
— И что ты?
— Ну нет. Нельзя никогда возвращаться.
Разговор наш не клеился. Андрюха держался очень напряженно. Должно
быть, предвидя, что речь о деньгах зайдет непременно, заранее сложил
какие-то слова в ответ и торопился произнести их. А я не давал повода. Я с
радостью убедился, что уходить ему неохота, и боялся лишним напоминанием все
испортить. Вот мы и мялись, как влюбленные на первом свидании. Прогрохотал
снаряд в мусоропроводе. Я уронил вилку. Андрюха сказал:
— Встретил там мужика — он у нас в Армении полем командовал. А теперь
— шишка. Контролирует всю сейсмическую программу. Хороший дядька.
Поговорили с ним. Интересные вещи всплывают...
В основных чертах из множества Андрюхиных рассказов мне было известно,
чем занималась его геофизическая партия. Бурили шурф — большей или меньшей
глубины, в зависимости от конкретной задачи и условий — и закладывали
взрывчатку. Потом производили взрыв, и самописцы в разных точках фиксировали
сейсмические колебания. Через несколько километров — новый шурф, новый
взрыв, — и так продвигались. По совокупности измерений делали выводы о
тектонических особенностях района и содержимом недр. Наверное, в проекте
намечалось охватить этими исследованиями всю страну — только страна пошла
некстати разваливаться. Буквально в последнее спокойное лето Андрюхина
экспедиция работала на границе Армении и Азербайджана. И все теперь я
впервые услышал от Андрюхи, что деятельность их там была не совсем обычной.
Вместо штатного аммонала — такого же, как лежал сейчас у нас в оружейном
ящике, — предполагалось в испытательном порядке применить маломощные (по
сравнению, видимо, с Хиросимой) атомные заряды. Придумали размещать их в
загодя нащупанных естественных кавернах скальной породы. С июня по август
Андрюха и другие работяги тратили взрывчатку и вкалывали от света до света,
проводя к этим камерам наклонные тоннели. Люди понимающие недоумевали:
гористая местность, пустоты — эффект возможен самый непредсказуемый. Но
высокое начальство потому и высокое, что снизу не докричишься. Первый заряд
привезли под армейским конвоем, а с ним приехали наблюдающий генерал и
стайка военспецов. Спецы потирали руки, предвкушая, что удастся
спровоцировать небольшое тактическое землетрясение. Все было установлено,
подключено, уже готовились замуровать шахту, но тут-то и сообщили из Москвы,
что в министерстве кое-кого сменили и новым эта затея не представляется ни
невинной, ни перспективной. Распорядились прекратить работы и ждать
указаний. Как только истек плановый срок взрыва, вояки, доставившие бомбу,
расселись по "Уралам" и укатили, ибо не имели приказа оставаться дольше (к
тому же их нечем было кормить). Начальник экспедиции в панике взывал к
старшему над ними капитану, но капитан ответил, что с собой заряда не
заберет, поскольку армии он не принадлежит, а они всего лишь осуществляли
сопровождение. Следом, наскучив ночевать на раскладушке в палатке, отбыл в
Ереван и генерал со своими разочарованными специалистами, попросив
известить, когда все-таки приступят к делу, и посоветовав снестись с
Москвой, чтобы обеспечили охрану. Своей властью он солдат выслать не мог --
он был какой-то технический генерал. В министерстве, однако, сочли, что
официально прибегнуть к помощи военных — все равно как во всеуслышание
принять на себя ответственность за инициативы предшественников, со всеми
вытекающими неприятностями. А хотели без лишней огласки, на личных связях,
найти какую-нибудь организацию подходящего уранового профиля, куда удалось
бы по-тихому адскую машину передать (причем желательно неподалеку, дабы не
пришлось везти уже своими силами, таясь от других ведомств, через весь
Союз), — и, подшив документ о передаче, избавиться от проблемы. Тщетно
проискали до середины осени. Между тем подступали холода — экспедицию надо
было снимать.
В конце концов, после долгих согласований, на неделю приковав
начальника экспедиции к телефону в ближнем (но не близком) поселке, признали
наименьшим злом оставить все как есть и вывозить бомбу в будущем сезоне.
Верстах в двадцати от экспедиционного лагеря находилась военная часть, даже
не часть, а точка, объект — то ли станция системы слежения, то ли
тропосферный ретранслятор (несостоявшийся инженер-связист, Андрюха не умел
описать антенну, лишь пальцы топырил — во, такая...). Молодой командир
объекта сильно скучал по родному Питеру, тянулся к культуре и частенько
наезжал, прихватив казенной тушенки и флягу гидролизного спирта, провести
время с москвичами. С начальником они стали приятели. Теперь начальник
приватно, под строгим секретом, объяснил ему, что к чему. Тот выделил
бетонную плиту — ею закрыли выход на поверхность, присыпав потом землей, --
и пообещал назначить новый маршрут грузовику, который по вторникам и
пятницам гоняли в райцентр: водитель, толковый сержант, в подробности
посвящен не будет, но за окрестностью присмотрит. Казалось, впрочем,
довольно маловероятным, чтобы случайный путник в чистом поле, вдали от
всякого жилья наткнулся на замаскированную плиту и уж тем паче угадал под
нею спуск в подземелье и начал долбить бетон, рассчитывая на упрятанные
сокровища (а образ террориста еще не укоренился в умах и не подсказывал
сюжетов более увлекательных). Так что домой возвращались со спокойной душой:
дальше пускай наверху голову ломают — зима длинная...
Но на следующий год эти края уже называли в газетах не иначе как
примыкающими к зоне межнационального конфликта, и геофизикам было там,
понятно, не место. А еще через год стали они как бы и вовсе чужой
территорией. Знакомого командира отозвали. Проездом в Москве он навестил
начальника, успевшего шагнуть на пару ступенек по должностной лестнице.
Рассказал, что армяне объявили станцию своей — только на кой она им сдалась
вне всей системы? По его словам, бомба мирно покоилась в земле — никто о
ней не проведал, никто не проявлял интереса... А здесь, распрощавшись с
надеждой бомбу вернуть, про нее старались попросту не вспоминать. Покуда
министерских олимпийцев не перетасовали снова и в процессе разных ревизий не
выплыли опять старые документы, а с ними и старая головная боль — изыскать
способ и вывезти хотя бы в Россию.
Я спросил: а зачем, собственно? Если она надежно похоронена, если
шансы, что кто-то ненароком ее откопает, пренебрежимо малы... Взорваться
сама она не может: подлодки на дне морском и те пока не взрываются. Так
пусть и лежит себе в своей пещере. Сейчас она менее опасна, чем станет в
любом другом варианте.
— Нельзя, — разъяснил Андрюха. — Она же на балансе.
— Ага. У завхоза. — Я живо представил себе соответствующую графу
материального отчета.
— Ну, не на балансе... как-то там еще... суть в том, что она за ними
числится. И липовый акт о взрыве не составишь, его наблюдатели от вояк
должны подписать. Как быть? Вдруг инспекция, вдруг потребуют предъявить? Вот
они и боятся. Одно дело — отвечать там за неправильное хранение или
что-нибудь в таком роде. А тут — совсем потеряли! Ты только вообрази, если
сведения просочатся и дойдут до армян: атомная бомба скрытно заложена на
территории другого государства! — во что это выльется, в какой политический
скандал...
Я замахал руками:
— Все, все... Про политические скандалы — это для меня уже слишком.
— Постой, я не договорил. Я что думаю: почему бы нам с тобой не
съездить?
— Чего? — не понял я. — Куда?
— Заберем ее. А нам заплатят. Видел я ее — она не очень большая. В
рюкзак влезет элементарно. Тяжелая, правда. Килограмм сорок.
День сегодня получился долгий и пронзительно бездарный. Я устал и не
был настроен подыгрывать.
— Слушай, когда нечем развлечься, нужно либо есть, либо спать. Мы уже
поели.
— Не, я серьезно, — сказал Андрюха.
Я едва не застонал. Я почувствовал себя так, будто меня зомбируют или
подвергают гипнозу. Еле на стуле держусь, засыпаю, после курицы и двух
бутылок крепкого пива свинец растекся от лобных долей к затылку — и в этот
обескровленный мозг мне начинают внедрять откровенную туфту!
— А с теми, кто должен нам заплатить, ты уже поделился своими планами?
Или сделаем им сюрприз?
Не трепать бы языком невесть о чем, а послать Андрюху к чертям собачьим
и первым уйти в комнату — тогда кровать на ночь достанется мне.
— Он сам завел разговор... И он действительно — шишка, многим
ворочает. Деньги будут.
— То есть вышли покурить...
— Он не курит, — сказал Андрюха. — Мужик этот — не курит.
— ...и образовалось, между прочим, предложеньице — не привезешь ли
бомбочку? Серьезней не бывает.
— Напрямик не предлагал. Намекнул.
— Намекнул! Андрюха, я тебя разочарую. Он, может, на что и намекал, но
ты намек расшифровал неправильно.
— Почему? Тогда для чего он посвящал меня в эти их дела кулуарные?
— Да потому, что какие бы сложности ни испытывали твои бывшие
начальники, к посторонним раздолбаям в таких ситуациях не обращаются.
— А к кому? Ты не забывай, там теперь все, самостоятельная страна,
забугорье. Военных даже теоретически не отправишь.
— Ерунда! Под чужим видом — запросто, кого угодно. Граница ведь не
закрыта. Не военных, так гэбэшников. Вот под твоим. Не так уж трудно
изобразить геофизика.
Андрюха покачал головой.
— Не годится. Для них ведь по-прежнему самое важное — сор не выносить
из избы. Через столько лет — тем более. И, кроме меня, он, считай, уже и не
найдет никого, кто с ним в том сезоне работал и знает местность. Ну, разве
еще взрывник один до сих пор в партии. Я-то как раз не посторонний. Я
самолично шахту под эту штуку пробивал. Меня ночью разбуди, я вспомню
приметы, где она зарыта. А взрывник точно не поедет. У него пунктик на
радиации. Когда бомбу опустили, дыру за сто шагов обходил.
— Отлично! — развеселился я. — Она еще и светит!
— У страха глаза велики. Заряд в ней слабый. И защита — откуда вес?
Солдаты вон с ней валандались, ничего... Нет, разумеется, я не самоубийца.
Сначала обмеряем ее из тоннеля. Радиометр добуду.
Он, в общем-то, все уже прикинул. Садимся на ереванский поезд
(некоторое время назад с ними было весьма неровно, но Андрюха звонил в
справочную вокзала и выяснил, что регулярное движение давно восстановлено).
При себе имеем бумагу, где значится, что мы командированы за научными
образцами, заготовленными экспедицией еще до начала карабахских событий, --
якобы тогда вывезти их не успели. Подчеркнуто, что результаты исследований,
для которых данные образцы нужны, планируется впоследствии передать Армении,
поскольку они могут способствовать обнаружению здесь новых месторождений
полезных ископаемых. По Андрюхиной мысли, такая клюква послужит нам лучшим
пропуском и обеспечит от подозрений тем вернее, чем чаще и настойчивей мы
станем на нее ссылаться. Дальше, из Еревана, добираемся рейсовым автобусом
или попутками...
— Каким автобусом?! Ты с луны свалился? — Я поймал себя на том, что
уже втягиваюсь помимо воли и обсуждаю заведомую пустышку почти с увлечением.
— По радио говорили: в Ереване электричество включают на три часа в сутки.
С бензином, думаешь, лучше картина. Они воюют с Азербайджаном. Забыл?
Но там, куда нам надо, он полагает, некому и незачем воевать. Там
только крестьяне, пасут своих овец. Ничего важного, дороги и то нет
приличной. Что касается бензина... какие-то машины по трассе все равно
ходят. Пусть военные. Нам и выгоднее останавливать военные — из тех же,
демонстративных, соображений: раз мы ни от кого не прячемся, следовательно,
не держим камня за пазухой и намерения наши воистину чисты. А от шоссе не
слишком далеко и пешком: половина зимнего дня пути до деревни и потом еще
километров пятнадцать. Наше появление деревню не удивит, жители привыкли к
экспедициям: раньше, до Андрюхиной, у них много лет подряд размещались
геологи. Стоит, должно быть, нетронутым и выстроенный геологами сарай. Вряд
ли его разрушили и растащили ящики со старыми кернами (керны — это пробы
породы, каменные цилиндры размером со стакан). Ящики, конечно, удобные и
много для чего сгодились бы, но у армянских крестьян Андрюха наблюдал
строгие патриархальные нравы: они не позарятся на чужое, покуда помнят
хозяина и не убеждены, что тот пропал навсегда. В деревне мы разживемся
лопатой и киркой — разбить плиту. Переночуем в сарае или воспользуемся
чьим-нибудь гостеприимством. А утром, убедившись, что не предвидится метели,
выходим за бомбой.
Засветло мы, скорее всего, не обернемся. Но если сражаться с плитой
самоотверженно и погода не выкинет фортеля, потемки застанут нас уже на
подходе к деревне. Хорошие компактные ножовки, берущие арматурный прут,
найдутся в гараже Андрюхиного отца (другом, рабочем) — у него там целая
мастерская. Рюкзак Андрюха починит свой. Бомбу завернем в спальные мешки --
а то отобьет спину.
Про ящики он упомянул не зря. Нам понадобится пять штук. В одном на дне
— наш ценный груз, сверху прикрытый кернами, в остальных — только керны, в
два слоя. В случае проверок — таможенных или дорожных — показываем
холостой ящик: серые камни, пронумерованные краской или химическим
карандашом, наглядное соответствие документу. Мало? — пожалуйста: второй,
третий. Хоть все — не станут ведь в каждом еще и докапываться до дна.
Я заметил, что ящики будут у него неподъемные.
— Да ладно, — не смутился Андрюха, — сотня килограмм. Нам не на
горбу их таскать. А в кузов, из кузова — вдвоем нечего делать.
Настоящая закавыка — грузовик, чтобы вывезти нас из деревни.
Поблизости машин не найдешь, их и прежде не было, глухомань. Наведаемся на
объект с антеннами. Не выгорит — в поселок на трассе, в райцентр. Просто
голосовать на шоссе нет смысла. Даже если мы дождемся попутку до самого
Еревана, придется еще уговаривать водителя съездить за нашей поклажей --
здоровенный крюк в сторону по никудышной грунтовке. Естественно, доллары,
война не война, всюду в чести, а на расходы нам выдадут не скупясь. Но когда
вокруг полно вооруженных людей, не стоит искушать долларами кого попало.
Предпочтительнее — опять-таки и в подтверждение нашей легенды — добиваться
содействия от властей, гражданских или военных, упирая на пользу своей
миссии для суверенной Армении. Не исключено, что предстоит потратить
несколько дней и стоптать по паре железных сандалий.
А в Ереване обычным порядком, с квитанцией, сдадим ящики в багажный
вагон. Себе покупаем билеты в купейный. Телеграфируем условленным кодом.
Все. Тут, на вокзале, нас встретят. Мы им — бомбу, они нам — конвертик.
Вернее, пакетик. Возможно, померзнем, возможно, поголодаем, но при
благоприятном раскладе управимся за неделю-полторы.
— Прямо кино, — сказал я. — Кино с Бельмондо.
Андрюха не отрицал: доля риска остается. Всего не предусмотришь. Так мы
и цену назначим за риск. А попадемся... ну что нам, в сущности, грозит?
Помурыжат — и выпустят. На вляпавшихся сдуру в плохую историю мы смахиваем
определенно сильнее, чем на тренированных диверсантов. Будем крепко стоять
на своем: мол, нанялись на временную работу, нас и отрядили. Нам известно не
больше, чем содержится в бумаге. На бомбе не написано, что она — бомба.
Объяснили: образцы, наука, там-то и там-то, и будь любезен — доставь...
Некий ужас и ощущение безысходности, охватившие меня вначале, теперь
развеялись. Я не пытался подловить Андрюху на многочисленных нестыковках.
Вот бумага, необходимый в его схеме элемент: кто, какой здравомыслящий
начальник согласится ее подписать и тиснуть свою печать — выступить
крайним? Почему, например, наши заказчики могут быть спокойны, что мы не
загоним бомбу чернобородым армянским радикалам? И вообще, такая авантюра
получалась бы чревата для них — если нас сцапают и скандал действительно
вырастет в межгосударственный — куда худшими последствиями, нежели нынешнее
состояние вещей. Чего бы я достиг? Зачем мне Андрюхино признание, что все
это — голая фантазия? Я знал, таков один из Андрюхиных способов возвращать
себе в затруднительном положении уверенность: феерические выдумки, как
правило с приключениями и большим призом, — всего лишь неизжитая детская
магия, своеобразное приманивание удачи. Он особо и не рассчитывает, что
кто-нибудь отнесется к ним всерьез. Однако в упрямстве, с каким сам за них
держался, заключалось что-то привораживающее. Пусть ты не собирался
подхватывать предназначенную для тебя в его вымысле роль и поддакивал, когда
того требовало развитие игры, единственно из нежелания спорить, опровергать,
— Андрюха буквально навязывал тебе чувство, будто решения ты принимаешь
отнюдь не иллюзорные, а самые что ни на есть ответственные. Вовлекая в
специфическое двоемыслие, он помогал и другим сохранить дух бодрым. Что,
случалось, понимали постфактум, оглядываясь назад, не только друзья и
подельники, но и выручившие свое кредиторы.
Но я не о духе заботился, когда наконец отмахнулся: "О'кей, хорошо,
едем", — игрушечное согласие на игрушечное приглашение к путешествию. Я не
видел, как еще перерубить разговор, обещавший иначе длиться до зари. Андрюха
с энтузиазмом шлепнул ладонями по коленям. Сказал, что боялся — вдруг я
откажусь. Очень ему не хотелось отправляться туда в одиночку.
Следующие дней десять он пунктиром пропадал, возникал, пропадал опять,
— ночевал всего дважды. Приносил продукты из тех, что можно собрать после
застолья, и ополовиненные бутылки. Иногда оставлял несколько изрядно
обесценившихся червонцев или пятерок. Я не расспрашивал, где он бывает,
догадывался и так: очередное полюдье, снова взялся объезжать друзей и
родственников, занимает по крохам — кто что даст. Похоже, он сообразил, что
в этот раз все-таки перегнул палку, — мы не возвращались к ночному
разговору, и вскоре я совершенно о нем забыл. Наш главный, финансовый,
вопрос не то что вовсе перестал меня волновать, я по-прежнему остро
чувствовал движение времени. Но мысль, что в чем-то я мог бы понадеяться и
на себя самого, день ото дня казалась мне все менее несуразной. Меня
явственно отпускало. Я почти перестал ощущать, выйдя из дому, направленное
на меня противодействие, поэтому много гулял и находил удовольствие в
новизне восприятия. Однажды, с Андрюхиных денег, даже посетил Киноцентр,
смотрел в маленьком пустом зале длинный, медленный и страшный фантастический
фильм режиссера Кубрика. Однако по преимуществу еще осторожничал и
общественных мест избегал: путаясь в изменившихся денежных мерах,
предполагая за ними новые, неведомые доселе правила жизни, опасался попасть
в нелепую, а то и унизительную ситуацию.
Освоившись довольно, я исполнился куража и нагрянул в гости к той
семейной паре, с которой некогда зимовал в выселенной коммуналке (их демарш,
стойкое осадное сидение несмотря на применявшиеся к ним силовые методы --
многосуточные перебои с газом, отоплением и водой, — завершился победой, и
весной они получили замечательную квартиру в районе Никитских ворот). Мой
внезапный визит их ошеломил. Они-то подозревали, сознался хозяин дома, я
либо опустился на жизненное дно (его выражение), либо давным-давно пытаю
счастья за границей. Но приняли меня сердечно. За столом я усерднее ел, чем
разговаривал. А хозяин не стеснялся рассказывать о себе. Он говорил, что у
него был тяжелый период внутреннего перелома, трезвой оценки своего
художественного дарования — и теперь он больше не помышляет о станковой
живописи. Что, словно в награду за усмиренную гордость, за болезненное, но
честное отречение, ему стало приносить подлинные творческие радости
оформительство, мнившееся раньше занятием второстепенным, вынужденным, всего
лишь приемлемым для живописца источником хлеба насущного. Что издательское
дело вступает в компьютерную эпоху; привычные технологии бесповоротно ушли в
прошлое; через пару лет уже никто не будет работать по старинке. К счастью,
в фирме, где он не только служит, но и принимает участие в совете
учредителей, этого никому не надо растолковывать. И нынешнее его кредо --
компьютерный дизайн. Фирма развивается, растет, в будущем месяце они
собираются поменять технику на самую передовую — тогда и у него на квартире
установят персоналку.
— У нас грандиозные планы, — сказал он, провожая меня к лифту, --
книжные серии, иллюстрированный журнал. Сам я уже не смогу обрабатывать всю
графику и макетировать каждый выпуск. Моя задача — общая идея, концепция,
отдельные обложки... Мне нужны люди. Здесь не обязательно быть
профессиональным художником — это не карандаш, не кисти. Просто иметь вкус
и кое-какие знания. Ты ведь разбираешься в фотографии. И работал в редакции,
так что в целом кухня тебе знакома. Смотри. Азам я бы обучил тебя за неделю,
а там — постигай на практике. Все так начинают... Зарплата достойная. Не
хватит — наберешь левых заказов, халтура всегда найдется. Ну, распорядок...
Да нет никакого распорядка. Хоть ночью являйся. У тебя материал, у тебя срок
сдачи — остальное меня не касается. Поверь, хорошая атмосфера, нормальные
ребята...
Мое тонкое чутье на судьбу включилось сразу же, с первых его слов, за
которыми я моментально уловил не обыкновенные для всего, бывшего со мной в
эти месяцы, ненатуральность и пустоту, а наконец-то долгожданную
достоверность. Вот оно. Он делал мне предложение по всем параметрам почти
идеальное. Мог бы взять доку, специалиста, но зовет меня — великая штука
старое приятельство. Вот и конец моей странной зависимости от непутевого
друга, чужих долгов, антарктических экспедиций... Только чего-то тут не
хватало. И лифт еще не успел добраться к нам на девятый этаж, как я уже знал
— чего. Я должен был испытать освобождение, что ли, облегчение... Но я не
испытывал облегчения.
Лифт перехватили этажом ниже. Хозяин ткнул кулаком в кнопку. Он
деликатно молчал. Ждал, пока я отвечу.
Я одернул себя: стоп, не смей. Там — ничего, пшик. Ничего
недовоплотившегося, под чем было бы жаль подвести черту. Это мерещится,
этого нельзя брать в расчет. Это отброшенная во мне тень слишком долгой
неудачи. Может быть, завтра, может, через час, через пять минут я опомнюсь
— а скороспелый гордый выбор уже не получится переиграть. Никогда не
выходило.
Стараясь не дать повода принять это за вежливую форму отказа, я
попытался объяснить ему, что не хотел бы решать прямо сейчас, в данную
минуту. Спросил, терпит ли время. Он пожал плечами: о чем тут думать? — но
вроде бы понял правильно. Сказал, что может держать для меня место до первых
чисел марта. Но определенно не дольше.
Домой я вернулся пешком. Я надеялся, что прогулка позволит мне
сконцентрироваться, навести в голове порядок, однако мысли разбегались по
множеству направлений. Было около десяти вечера. Еще дворник без шапки колол
у подъезда приваренным к лому топором лед, легко отслаивавшийся от асфальта.
Благодарный весенний труд. Возле торчал в почерневшем снегу дюралевый
скребок. Когда я пробирался, расставив руки и балансируя, по вздыбленным
ледовым оковалкам, дворник спросил огня. Он поджег приплюснутую "Астру" и
виновато кивнул на осиротевшую лопату:
— Дочка устала. Неважно себя чувствует.
Я расстегнул куртку и выдернул скребок. Примерился. Черенок коротковат
— под женщину или подростка.
— Зачем вы? — растерялся дворник. — Не надо...
Да бог разберет зачем. Так. Разогнать кровь по жилам.
Он повторил:
— Не надо... — Но тон уже сползал в безразличие. — А то вроде я вас
разжалобил...
И спешно отошел, подчеркивая дистанцией: я развлекаюсь по собственному
почину и он ни при чем. Мы молча работали вдвоем: он колол у самой дороги, я
с другой стороны энергично подгребал и отбрасывал за сугробы. Меня хватило
на четверть часа: скоро у основания пальцев на отвыкших ладонях стала
слезать кожа.
В кухне на столе я обнаружил бутерброд с колбасой в крафтовом пакете и
ящичек из коричневой пластмассы, снабженный брезентовым ремнем для носки,
похожий на футляр полевого телефонного аппарата. Ящичек прижимал оторванную
полоску газетных полей. Андрюха писал перьевой ручкой, и чернила на газетной
бумаге сильно расплылись: "В четверг с Курского 23.10 Ереван. 8 вагон.
Носков шерст. не найдешь для меня? Четверг завтра. Курский вокзал (дважды
подчеркнуто)".
Я отщелкнул крышку и уставился на переключатель шкал, какие-то
настройки, стрелочный индикатор с градуировкой "микрорентген-час". Внутри
глубокой крышки крепились трубчатые секции и датчик со шнуром. Я свинтил из
них штангу и состыковал разъемы, как было указано в открывшейся под трубками
инструкции на металлической табличке. Стрелка явила признаки жизни. В сборе
все это напоминало миноискатель.
Из любопытства и для тренировки я предпринял несколько измерений.
Установил, что в прихожей и ванной фонит приблизительно одинаково и вдвое
меньше, чем в том углу, где холодильник (вспомнились белые тараканы). Что
самая чистая точка в квартире — на середине пути от письменного стола к
кровати. Шаг за шагом я совершенно погрузился в исследования (хотя
действовал вполне сомнамбулически), даже попробовал выудить из дальней
памяти санитарные нормы, которые зубрил в институте, готовясь к экзамену по
гражданской обороне. Пока до меня не дошло: показаниям нельзя доверять, ибо
снимаются они по младшей шкале и в секторе, ближнем к нулю, — а в таком
режиме любой прибор, как правило, забывает, к чему предназначен, и начинает
ловить фантомаса.
От возни с радиометром меня отвлек телефон. Я помедлил: поднимать — не
поднимать? Простенькое бытовое ясновидение — я сразу догадался, кого
услышу.
— Нам полезно было отдохнуть друг от друга, — сказала она. — Но
пора, наверное, поговорить?
— Тебе не кажется, что поздновато? — спросил я.
Она засмеялась:
— Нет, ты уникальный все же бегемот. Звонит женщина, ночью, тайком от
мужа, с ясными намерениями, которые вообще-то мужчин вдохновляют. А он --
поздновато! Давно ли? Ты что, начал вставать по утрам? На службу устроился?
Сущий талант у нее: что угодно перетолкует в благоприятном для себя
ключе. Мысли не допускает, что с ней могут обойтись резко.
Я перечитал записку. На животе у меня болтался радиометр. Неожиданный
оборот...
— Лучше завтра побеседуем, — сказал я. — Ты дома?
— Дома. Мужа нет. Сосед учит его по ночам машину водить.
— А который час?
— Полдвенадцатого, двенадцать... Куда ты торопишься?
Не в Андрюхином стиле возобновлять уже не задавшийся однажды розыгрыш.
Выглядит так, будто мы правда уезжаем. Тогда мне уйму всего предстоит еще
переделать.
— На кухню, — соврал я. — Ужин грею. Сгорит ведь ужин.
— Точно, — вздохнула она, — бегемот. За что мне такая доля?
Кто бы спорил — доля незавидная. Тем не менее завтра она собралась ко
мне. Ее подруга подрядилась шить концертные костюмы какому-то казачьему
коллективу и зовет ее в компаньонки. Она должна получить выкройки. Возможно,
она зайдет днем, а отсюда направится к подруге. Но если сосед будет занят, а
муж, соответственно, свободен, если муж согласится уложить ребенка спать --
она объяснит ему, что работа не ждет, что казаки доплачивают за срочность,
поэтому ей необходимо у подруги остаться. И приедет ко мне ночевать.
Я спросил:
— Он тебе верит? Муж?
— Не знаю. Но проверять он не станет. Никогда ...
