Георгий Михайлович Брянцев. Конец "Осиного гнезда"
страница №6
...сал записку и вручил мне.Страхи оказались напрасными. Гюберт не покушался на мое время.
Я решил было выманить Похитуна в город до обеда, но, поразмыслив,
пришел к выводу, что это может вызвать подозрение не только у него.
Надо было ждать обеда.
Выйдя из дома Гюберта, я увидел старика Кольчугина. Он сидел под
навесом, около сложенных дров, и затесывал топором клин. Возле него,
широко расставив тощие ноги и заложив руки за спину, стоял Похитун. Он
что-то рассказывал, а старик только крутил головой и делал свое дело.
С неба, задернутого мутными тучами, стал опять накрапывать мелкий
дождь. Похитун передернул плечами, стал под навес, закурил, а потом
отправился в дом.
Я сошел с крылечка и направился к Кольчугину. Старик
заинтересовал меня с первой встречи, но я еще не мог раскусить его.
- Как она, жизнь-то? - обратился я к нему.
- Да прыгаю помаленьку...
Из-под его мерлушковой шапчонки прядями выбивались мягкие
серебряные волосы.
- Зимы-то нет?
Старик задрал голову к небу и заметил:
- Да, запаздывает. Что-то заколодило там, наверху.
- Забот много? - спросил я, не зная, как и чем разговорить
старика.
- Чего-чего, а забот нашему брату не занимать. Хватает...
Дождь усиливался, и я зашел под навес.
- Курить хотите, господин хороший? - опросил старик.
- Да нет, - ответил я.
- А то курите. Покурите - не отплюетесь! - И старик закатился
смешком.
- Ты бы лучше угостил господина Похитуна. Он любит крепкое, -
посоветовал я.
- Нужен он мне, как ячмень на глазу... Пропащий человек! Дюже до
шнапса охочий.
- Начальство нельзя критиковать, - заметил я.
- И то верно, - согласился дед. - Да ведь наше дело такое: лай не
лай, а хвостом виляй.
- Это как же понимать? - спросил я.
- А как хотите, так и понимайте, господин хороший. - Он встал,
внимательно осмотрел клин, стряхнул щепки с пиджака и, сунув клин за
поясной ремень, добавил: - Пора, Фома, и до дому. Прощевайте, господин
хороший!
Это "господин хороший" резало мой слух, как тупая пила. Я пожелал
старику счастливого пути и отправился к себе. Кольчугин, видимо, не
склонен был продолжать разговор, а мне неудобно было навязываться.
Время тянулось медленно, и я был несказанно рад, когда окончился
обед. Дождь шел не переставая. Над лесом висело сумрачное, сырое небо.
Я надел дождевик, зашел за Похитуном, и мы отправились в город.
Дождь сыпал и просеивался сквозь холодный туман. Мы старательно
месили грязь, черную, как вакса, и клейкую, как смола.
Похитун шел впереди, как неподкованная лошадь по льду. Ноги его
расходились на горбах тропинки, скользили на обнаженных корнях. Грязь
разлеталась в стороны. Полы блестящего клеенчатого плаща шлепали по
его сапогам.
На полпути к городу Похитун остановился и предупреждающе поднял
руку. Навстречу ползли по расквашенной дороге две легковые машины. Они
приближались, погромыхивая цепями на задних скатах, и через минуту
проплыли мимо нас. В машинах сидели летчики. Одну из машин занесло,
она нырнула колесом в лужу и обдала Похитуна фонтаном грязи. Он
дернулся, взбрыкнул ногой, поскользнулся и со всего размаха сел в
лужу. Я с трудом сдержал смех.
Встав на ноги, Похитун растерянно поводил глазами, встряхнул
головой и разразился залпом отборных ругательств.
Тут попало и летчикам, и погоде, и черту, и его матери.
Я уже испугался, что наша экспедиция сорвется, но я плохо знал
Похитуна. Кое-как обтерев заляпанный грязью плащ, он с необычной
резвостью бросился на тропинку, которая вела к городу стороной, и
крикнул:
- За мной!
Я поспешил за ним. Лес редел. Дождь густой сеткой заштриховывал
городские строения вдали.
- С чего это мы свернули сюда? - спросил я Похитуна.
- Э, батенька, я уже ученый! Летчики поехали к нам за объектами
для бомбежки, - ответил он, полагая, что из этого мне станет ясно,
почему понадобилось пробираться дальней тропкой.
- Ну и что же?
- А то, что меня сейчас же хватятся на станции.
- Вот оно что...
- А как же! Я нарочно сюда и свернул. А они будут догонять меня
по той дороге.
Он чуть не бежал вприпрыжку, тяжело дыша и посапывая. Я с трудом
поспевал за ним и диву давался, откуда у него взялась такая прыть.
- Может быть, нам лучше вернуться? - задал я каверзный вопрос.
Похитун остановился, повернулся, смерил меня недоумевающим
взглядом и спросил:
- Это как же понимать? Предательство?
- Уж сразу и предательство! Зачем так громко? Я же о вас пекусь.
- Пошли, пошли! - нетерпеливо сказал он. - Обо мне вы не
пекитесь. О себе пекитесь. Объекты от летчиков никуда не уйдут.
Наконец мы добрались до города.
Казино, как и позавчера, пустовало. Занято было всего три
столика. Тихо завывал оркестрик.
Я выбрал столик в самом темном углу и поманил официанта. Я решил
сегодня во что бы то ни стало напоить Похитуна до чертиков и под
удобным предлогом вырваться на пять - десять минут. Мне надо было лишь
добраться до парикмахерской, где оставил свои знаки Криворученко.
Нам подали бутылку венгерского вина (мне), бутылку мутноватого
шнапса (Похитуну), консервированную рыбу в маринаде, несколько
кусочков голландского сыра и соленые грибы местного изготовления.
Хлеба не полагалось.
- Для начала хватит? - осведомился я.
- Вот именно, для начала... - Похитун захихикал.
- Пить много не буду, - заметил я, разливая напитки по стаканам.
- Это как же? - удивился Похитун.
- Мне надо быть у врача. - И я вытащил записку Гюберта.
- Ну и бог с вами...
Мы выпили по стакану, принялись за закуску, и в это время в зал
вошел унтер-офицер Курт Венцель.
Я толкнул Похитуна. Он заерзал на месте, втянул голову в плечи и
сгорбился.
- Чуяло мое сердце! - с плачущей миной проговорил он, быстро
налил себе новую порцию и опрокинул.
Курт Венцель оглядел зал и направился прямо к нам. Бросив взгляд
на стол, он облизнул толстые губы и, наклонившись к уху Похитуна, стал
что-то шептать.
"Почему Венцель сразу пришел сюда? - блеснула у меня мысль. -
Вероятно, Похитун предупредил, где мы будем".
Похитун махнул рукой и встал. Я взял бутылку со шнапсом и стал
наливать в стакан. Предполагая, что я забочусь о нем, Похитун подарил
меня благодарным взглядом и сел. Но я поднес стакан Венцелю. Тот глупо
улыбнулся и медленно, сквозь зубы, не выпил, а высосал водку.
- Я вас буду ждать здесь, - сказал я Похитуну. - Схожу в
комендатуру к врачу и вернусь. Идет?
- Да, да... Обязательно. Мы придем вместе с Куртом.
Курт Венцель кивнул.
Они вышли, и я остался один. О такой удаче я даже не мечтал.
Расплатившись с официантом и предупредив его, чтобы он приберег нам
столик в случае наплыва публики, я покинул ресторан.
Город тонул в дожде и тумане. По мостовой и тротуару пузырились
грязные лужи. Запахнув плащ, я прежде всего направился в комендатуру.
Так было лучше. Я все-таки не исключал возможности слежки за собой, а
в комендатуре можно было "провериться".
Дежурный офицер сказал, что врач Питтерсдорф на квартире, и
указал на дом тут же, во дворе комендатуры. Я без труда нашел врача,
представился ему и подал записку Гюберта.
Доктор оказался благодушным толстяком лет за пятьдесят. По-русски
он говорить не мог, знал лишь несколько слов, и, если бы не записка
Гюберта, мы, вероятно, и не столковались бы. Он внимательно исследовал
мои руки, заставил снять рубаху, похлопал по плечу и сказал:
- Гут! Зер гут!
На записке Гюберта он написал диагноз, который я прочел позднее:
"Фантазия. Повышенная мнительность. Здоров как бык". Я сунул записку в
карман, любезно раскланялся и выбрался во двор комендатуры. Двор был
пуст. Я заметил второй выход, на смежную улицу, и воспользовался им.
Пройдя квартал, я оглянулся: никого. Я пошел прямо, еще раз
обернулся и лишь тогда свернул в переулок.
Уже темнело. Около парикмахерской - ни души. Наступал самый
ответственный момент. Малейшая оплошность с моей стороны могла
погубить все, а поэтому следовало быть крайне осторожным. Я прошел до
угла и заглянул за него - пусто. Нащупал в кармане припасенный уголек,
зажал его в руке и шагнул к стене. Поставить букву, одну-единственную
букву - это отняло у меня какую-то долю секунды. Затем подошел к двери
и рядом с косяком тоже чиркнул углем. Теперь каждый знак выглядел так:
"СК/4". Я прибавил лишь "С" - первую букву своей фамилии. Это
означало: "Я здесь. Все благополучно. Жди моих сигналов". Теперь
пришла моя очередь назначить встречу.
Облегченно вздохнув, я зашагал в казино.
К моему удивлению, Похитун и Венцель уже ждали меня. Оказалось,
что до города их подвезли на своих машинах летчики.
На столе стояла начатая бутылка, закуска и три стакана. Похитун
знал, что деньги у меня есть. Щелкнув пальцами, он громко крикнул
официанту по-немецки:
- Нох айне!Ъ512Ъ0
Но одной дело не ограничилось. До Опытной станции мы едва
добрались. Похитун, расчувствовавшись, чмокнул меня в ухо и, как
бревно, свалился на кровать. Мне тоже пришлось выпить довольно много.
В голове непривычно шумело. Не успев прикоснуться к подушке, я сразу
будто провалился в глубокий сон.
17. ФОМА ФИЛИМОНОВИЧ ПРИГЛАШАЕТ ВЫПИТЬ
Время шло, дела мои налаживались, провокации Гюберта как будто
прекратились. Я, понятно, знал, что за мной приглядывает Похитун,
знал, что меня подслушивают, но привык к этому и не особенно
тревожился.
Можно без натяжки сказать, что за последние дни я даже
успокоился, ко мне вернулся крепкий, здоровый сон, я стал лучше есть,
в голову не лезли беспокойные мысли.
Мне удалось обменяться новыми сигналами с Семеном Криворученко. Я
назначил ему встречу пока на открытом воздухе, в городе. При встрече я
намеревался назначить ему свидание в таком месте, где можно было
поговорить подробно.
Пришла настоящая зима. Ранним утром мой сон нарушил Кольчугин. Я
вскочил с кровати, разбуженный грохотом, и увидел в дверях смущенного
старика. Он нес изрядную охапку дров, и, когда переступил порог,
добрая половина их упала на пол.
- За такое дело полагается по мордасам, - огорченно произнес
Кольчугин и принялся подбирать поленья.
- Ерунда! - успокоил я старика. - Очень хорошо, что разбудил.
Через сорок минут занятия.
- Так не будят... - пробормотал он.
Я бросился к окну, расшитому тоненькими кружевами мороза, и
присвистнул: все было бело от выпавшего за ночь снега.
Я быстро оделся, умылся и побежал в столовую. Стояло прелестное
первозимнее утро с легким, бодрящим морозцем. Все было присыпано
свежим, чистым, нетронутым снегом. Холодным пламенем сияло солнце, под
его лучами снег сверкал мириадами искр. В воздухе алмазами
переливалась морозная пыль. За проволочной оградой Опытной станции
торжественно и величаво красовался запорошенный лес. Пышные пласты
снега лежали на ветвях сосен и елей, на крышах домов, на оконных
наличниках. На трубах и верхушках столбов высились белые шапки,
телефонные и антенные провода провисли.
Я быстро позавтракал и вернулся в свою комнату.
Сегодня первые два часа я должен был посвятить Константину, но до
этого мне хотелось переброситься несколькими словами со стариком. К
нему я никак не мог подобрать ключик. Мне совершенно ясны были враги,
ясен был "друг" Похитун, казалось, ясен был Константин, а вот, что
таилось в душе у Кольчугина, мне раскусить еще не удалось. Он был
хитер, как старый лис, испытавший на своей холке зубы борзых, и
скользок, как угорь. Он умело скрывал свое нутро. Когда я в разговоре
ставил его перед необходимостью выложить откровенно свое мнение, дать
оценку определенным фактам и событиям, высказать свое отношение к
конкретным лицам, он, подобно ежу, сворачивался и ощетинивался:
отвечал на вопросы скупо, неопределенно, а то и вовсе обрывал разговор
на самом интересном месте.
Как ни странно, но меня почему-то подкупали глаза Кольчугина. В
них светилось что-то хорошее, располагающее. А вот его манера общения
со мной настораживала. Он часто заводил по своей инициативе разговоры,
далеко не беспредметные, и у меня закрадывалась даже мысль, уж не
"подключен" ли старик тоже к проверке моих настроений.
Он выспрашивал меня, кто я таков и как сюда попал; почему я не
бреюсь и отпустил здесь бороду, почему мне, а не ему, не Похитуну и не
Венцелю дают водку; какая у меня профессия; есть ли у меня семья, из
кого она состоит и где находится; чем я занимаюсь с Константином.
Больше того, Кольчугин как-то даже пригласил меня к себе в город,
как он выразился, в "свои хоромы".
Я спросил его:
- А зачем?
- А так... - ответил он. - Посидим, чайком побалуемся.
Я ответил, что подумаю. Старик тут же предупредил меня:
- Только не болтайте об этом, господин хороший.
- Как это - не болтайте? - осведомился я.
- А так. Чтобы знали об этом вы да я...
Я еще раз сказал, что подумаю, но это предупреждение насторожило
меня. Я решил рассказать обо всем при удобном случае Гюберту. Видимо,
Кольчугин втягивает меня в какую-то интригу, и, конечно, по
распоряжению Гюберта...
Возвращаясь в свою комнату, я тронул двери инструктора Рауха -
они были закрыты. Значит, он в операторской, работает. Я пошел к себе.
Кольчугин сидел возле открытой печи в излюбленной позе - на
корточках, и дымил своим горлодером.
Я посмотрел на часы. До прихода Константина оставалось десять
минут. У меня мелькнула мысль угостить старика водкой, бутылку которой
я получил накануне.
- Фома Филимонович, - сказал я, - ты водочкой не балуешься?
- А почему же? Можно и пошалить, - ответил старик. - Но я смотрю
так: всему свое время, все надо делать с пользой и в меру. У меня
братень старшой, царствие ему небесное, страсть как уважал эту
брыкаловку. За глоток ее готов был в церкви плясать. Вот он и
добаловался. Пошел как-то - кажись, в тринадцатом году - в соседскую
деревню на свадьбу. У него голос был, что у протодьякона. Песни знавал
всякие. Вот его и приглашали. Ну, а где петь, там и пить полагается.
Поднакачали его на этой свадьбе до краев. До умопомрачения нахлестался
он и все домой рвется. А стояла зима. Ранняя зима, как сейчас, но
морозец держался уже исправный, правильный морозец. Его не пущают, а
он рвется. Ночь, зима... И все-таки, убег. И шубенку оставил. А в
дороге, видать, заблажило его, и прилег он под копенку сена дух
перевести. И перевел. Как прилег, так и не встал. Нашли его на шестые
сутки, а он как кочерыжка. Водка - такое дело, господин хороший!.. А
побаловаться, что ж... я не против. Но на службе ни-ни. Вот
припожалывай до меня, там мы и соорудим по махонькой, у меня есть
припас, а хошь - свою тащи.
- А если гауптман узнает?
- Тогда и затевать нечего. Гауптман по головке не погладит.
Меня это никак не устраивало. Меня всегда учили придавать
серьезное значение мелочам. И хотя рюмка водки, выпитая в доме
старика, была бы мелочью, я не хотел пить ее тайком. Такую мелочь
Гюберт мог расценивать по-своему. Кольчугин не Курт Венцель, не
Похитун и не Доктор.
Надо замять этот разговор, а если старик будет навязываться с
приглашением, обязательно поговорить с Гюбертом. Я переключил разговор
на другую тему, поинтересовался, как обстоит в городе дело с
продуктами питания, есть ли у горожан топливо, потом перешел на
вопросы семейные и спросил Кольчугина:
- А сыновья у тебя коммунисты?
- Это зачем же? - воззрился на меня старик. - Нет, нет! Старшой,
правда, хотел было записаться, да я рассоветовал. К чему? Можно и так
прожить. Хлопоты лишние и опять же неприятности... Времена меняются.
Предполагаешь одно, а глядишь - другое получается. А вы не ходили в
коммунистах?
- Нет, - сказал я, усмехаясь, - можно и так прожить. Хлопоты
лишние, и опять же неприятности.
Дед насупил брови, закрыл печную дверцу, поднялся и сказал:
- Ну, пойду. Дорожки надо расчистить.
Я проводил его и взглянул на часы. За разговором я не заметил,
как прошло без малого полчаса, а Константина все не было. Он отличался
аккуратностью, и я решил справиться у коменданта, почему его нет. Но в
коридоре я наткнулся на Похитуна.
Он пощелкал себя по горлу и поинтересовался:
- Есть?
Я кивнул.
- Несколько капель для поправки, а?
Я ответил, что жду Константина. Похитун приложил палец к своим
синим губам и, дыша на меня чесноком, таинственно шепнул:
- Вы его не дождетесь. Берите водку и ко мне. Я вам расскажу
такое, что вы ахнете.
Через минуту с бутылкой в руках я был в комнате Похитуна. Он сам
выбил пробку, налил в стакан и выпил, ничем не закусив.
Затем он подсел ко мне поближе, обнял меня за плечи и,
строго-настрого предупредив о строжайшем молчании, начал рассказывать.
Оказывается, сегодняшней ночью Константина повезли на самолете
для выброски под Москвой. Его сопровождал помощник Гюберта - Отто
Бунк. Константину выдали деньги, документы, пистолет и рацию. И только
сейчас стало известно, что самолет вернулся не на свой, а на
прифронтовой аэродром. В самолете все кроме пилота оказались мертвыми,
в том числе Отто Бунк. Пилот, раненный в шею и руку, с трудом посадил
самолет. Из шифровки можно понять, что под Каширой, перед тем как
совершить прыжок, Константин вытащил пистолет и уложил всех.
Я и в самом деле чуть не ахнул.
Вот тебе и Константин! А я что думал о нем? За кого я его
принял?..
Вот как оно бывает: встанет гора между людьми и не распознают они
друг друга.
В отношении Константина у меня сложилось довольно твердое
убеждение, а вышло... вышло иначе. Он оказался настоящим советским
человеком, героем. Как трагично сознавать, что между нами -
единомышленниками и соратниками в общей борьбе - сразу легла пропасть
взаимного отчуждения, что мы не поняли друг друга, не нашли общего
языка. Какую силу мы представляли бы вдвоем! Трагизм был именно в том,
что мы не имели права доверять друг другу, открыться друг перед
другом, подчиняясь основным законам нашей работы - конспирации, когда
простое, человеческое, должно быть подчинено более высоким
соображениям, и дело не может быть поставлено на карту.
Похитун же негодовал. Он пил водку и наливался злобой.
- Собака! Бешеная собака! - ругал он Константина. - Его вырвали
из лагеря еле живого, опухшего. Он был похож на мешок с костями. Его
выходили, вылечили, выкормили, обучили. И смотрите, отблагодарил!..
- Да-а... - протянул я. - Страшная история! Я вам говорил как-то,
у меня душа не лежала к Константину...
- Помню, помню... Но кто же мог допустить? Только, ради бога,
молчок. Ни гу-гу! Иначе с меня кожу сдерут...
Я заверил Похитуна, что все останется в тайне, но тут у меня
возникла неожиданная мысль: а что, если использовать болтовню Похитуна
в свою пользу для закрепления своего положения? Я пропускал мимо ушей
ругань Похитуна и думал о своем.
Сославшись на то, что надо повидать инструктора Рауха, я
немедленно отправился к Гюберту и постучал в закрытые двери его
кабинета.
- Войдите! - разрешил Гюберт.
По его лицу трудно было что-нибудь определить, на нем лежала
маска абсолютного спокойствия.
- Урок с Константином сегодня не состоялся из-за его неявки, -
доложил я.
- Ах, так! У вас все? - небрежно спросил он.
- Нет, не все.
- Я вас слушаю.
- Мне он не нравится.
- Не нравится? - удивился Гюберт. - Чем именно? Садитесь!
Я понимал, что ничем навредить Константину не могу. Он сделал
все, что задумал. Я рад за него. Но, как разведчик, я должен был
использовать с выгодой такую удобную ситуацию.
- На последнем занятии он вел себя подозрительно, - сказал я.
- То есть? - Гюберт чуть-чуть приподнял брови.
- Интересовался мной, спрашивал, как я сюда попал, спрашивал о
вас. Когда я пояснял ему расположение московских парков, мне
показалось, что он знает их не хуже меня.
- Почему вы решили доложить мне об этом лишь сегодня?
То, что Гюберт вчера отсутствовал весь вечер и появился на
Опытной станции только ночью, я знал точно, и поэтому ответил:
- Я хотел это сделать вчера, но мне не удалось. Я дважды пытался
попасть к вам, но вас не было. Кроме того, я считаю, что это не поздно
и сейчас. Если вы подскажете мне, как себя вести с Константином, то я
надеюсь прощупать его основательно. Правда, он тип очень скрытный и
замкнутый, но мне думается, что я смогу его расшевелить.
- Не стоит, - произнес Гюберт. - С Константином вы больше не
встретитесь.
- Совсем?
- Да, кстати, он знает вашу фамилию?
- Если и знает, то не от меня. Я ему не назвался, - солгал я и
спросил: - А что?
- Так, между прочим, - ответил Гюберт и, очевидно, для того чтобы
не вызвать у меня никаких подозрений, добавил: - Если вы с ним
встретитесь в городе и он заговорит с вами, то ни имени, ни фамилии
своей не называйте. Это лишнее. А то, что вы мне сообщили, заслуживает
внимания. Я учту. У вас все?
- Все.
- Хорошо, идите.
Я направился к инструктору Рауху, затем к Похитуну, а после обеда
собрался в город.
18. ВЕСТИ ИЗ ЛЕСА
Кольчугин расчищал от снега дощатый настил, ведущий к бане.
Увидев меня, он разогнул спину, снял рукавицу, осмотрел небо и почесал
затылок.
- Погодка-то, господин хороший! - заговорил он. - Сейчас бы по
первой пороше да по зайчишкам поплутать, а? Стоющее дело!
- Да, заманчиво, - согласился я.
- Теперь снег пойдет валить...
Я согласился и с этим. Небо затянули тучи, и с часу на час можно
было ожидать снегопада.
- Куда собрались, господин хороший?
- Хочу воздуха зимнего глотнуть.
- Ну, ни пуха ни пера, гуляйте!
Я вышел со двора. Тропку, которой обычно пользовались, идя в
город, занесло снегом, и я пошел по дороге, наезженной автомашинами.
Морозец пощипывал кончики ушей. Острые струйки студеного воздуха
проникали под одежду и приятно холодили тело.
Лес наполняли зимние, горьковатые запахи хвои. Я дышал глубоко,
всей грудью.
Кольчугин оказался прав. Не успел я добраться до города, как в
воздухе тихо и беззвучно запорхали первые снежинки. Сухие и колкие,
они щекотали лицо. А когда я вошел в город, снег повалил мягкими и
крупными хлопьями.
За последние десять дней я уже третий раз приходил в город, но
слежки за собой не замечал. Не заметил ее и сегодня, хотя все время
был начеку.
Я шел не торопясь, с видом праздношатающегося, останавливался у
плакатов и объявлений. Время я рассчитал строго.
Местом для встречи с Криворученко был намечен небольшой район,
где я загодя поставил условный знак. По договоренности удаляться от
знака в ту или другую сторону разрешалось не больше чем на сто шагов.
Недалеко от единственного оставшегося в городе кинотеатра, где крутили
немецкие фильмы, на деревянном заборе я разглядел свой знак.
По улице торопливо сновали прохожие.
Я пошел дальше, сдерживая нарастающее волнение. В моем
распоряжении оставались считанные минуты.
Я считал шаги: двадцать... тридцать... семьдесят. Довольно.
Я остановился возле объявления бургомистра, недавно вывешенного
на всех улицах, и стал его читать. Бургомистр настойчиво призывал
трудоспособных горожан записываться вместе с семьями на отъезд для
работы в германской промышленности и сулил им молочные реки в
кисельных берегах.
С обращением я познакомился на всякий случай заранее. Сейчас я
его не читал. Я смотрел на него, и буквы плясали у меня перед глазами.
Волнение ширилось, нарастало, а снег все валил и валил...
Я отсчитывал про себя секунды: семь... восемь... двенадцать... и
замер, скосив налево глаза, - рядом со мной кто-то остановился. Я
увидел только большой волчий треух и шелковистую курчавую бородку,
запорошенную снегом. Да и весь человек, залепленный снегом, походил на
елочного деда-мороза.
Неизвестный тоже решил, видимо, прочесть объявление до конца.
Его соседство меня совсем не устраивало. Вот-вот должен подойти
Криворученко. Я не допускал мысли, что он заговорит со мной при
постороннем. Криворученко, конечно, пройдет мимо.
Я с досадой подумал: "Черт его принес, этого дядю! Не нашел
другого времени".
Я решил отойти и раздумывал над тем, в какую сторону отойти
лучше. Но едва я сделал движение, как неизвестный шепнул:
- Кондратий Филиппович, дорогой!.. Это я...
Нет, я даже не повернулся. В этом не было нужды. Голос Семена я
мог различить из тысячи голосов. И я его узнал.
Впившись глазами в обращение, я вздохнул:
- Семенка!..
А как мне хотелось расцеловать его!
- Да, да, я... Все в порядке! - шепнул он.
- Времени в обрез, - процедил я сквозь зубы.
- У меня тоже... И подвода ожидает, - торопливо проговорил Семен.
- Ш-ш...
Подошла женщина. Ее, очевидно, привлекло любопытство: двое
читают, почему ей не почитать. Может быть, что-нибудь интересное. Но,
пробежав глазами текст обращения, она шумно вздохнула и ушла своей
дорогой.
- Говори скорее, - торопил я. - Где бросили якорь?
- В двенадцати километрах. Лес густющий, болото, глухомань.
Назначайте, где лучше встретиться.
- В кино. Запомни, в кино. Я укажу дату и время...
- Не пойдет, - прервал меня Криворученко. - В городе меня уже
знают - я три раза привозил в баню дрова из леса и сейчас привез...
Личность для посещения кино неподходящая...
Это меня обескуражило. Другого варианта я не подготовил.
- У вас на Опытной станции, - продолжал Криворученко, - есть
истопник Кольчугин. Попытайтесь его использовать.
Я не поверил собственным ушам.
- О ком ты?
- О Кольчугине, Фоме Филимоновиче.
- Откуда ты его знаешь?
Криворученко молчал. Приближались мужчина и женщина. Они тащили
за собой санки, на которых была укреплена бочка с водой. Когда они
прошли, Семен ответил:
- Сказал командир партизанского отряда. Я был у него. Кольчугин -
участник городского подполья. Он прорвался к вам при содействии
старшего подпольной группы, а тот работает в управе... У Кольчугина
два сына на той стороне. Одного звать Петром, второго - Власом.
- Тут не провокация?
- Что вы! И лесник говорил мне о Кольчугине.
- Какой лесник?
- Связной между партизанами и подпольем.
- Что он говорил?
- Что Фома Филимонович вернейший человек. Его сразу не раскусишь.
"Куда там!" - подумал я и спросил:
- Кольчугин знает, кто я?
- Откуда он может знать? Никто не знает, кроме командира отряда,
а он - здешний секретарь райкома. Я было решил встретиться с вами
через Кольчугина, но потом не рискнул. Лучше вы сами с ним
сговоритесь. Он считает вас предателем, сообщил об этом подполью, и
подпольщики уже хотели казнить вас...
- Здорово! Только этого и не хватало... Вас двое?
- Да, я и радист. Это уже второй... Тут целая история...
- Ладно. Это потом. Отстучи сегодня же, что у меня все в порядке,
а подробности после беседы. Да... Передай срочно, что между городом и
селом Поточным разбазирован авиаполк. Пусть его кроют. Пусть
немедленно положат кого-нибудь из наших в больницу под именем
Брызгалова. Все. Иди. Дня через три жди мои сигналы. Понял?
- Да, да... А если Кольчугин будет ломаться, вы ему шепните: "Как
лес ни густ, а сквозь деревья все же видно". Это их пароль.
- Добре! Иду...
Криворученко отошел. Я "дочитал" обращение до конца, мысленно
поблагодарил бургомистра за то, что оно такое пространное, и зашагал
домой.
Снег кружил в воздухе, и трудно было определить, откуда он летит:
то ли сверху, то ли снизу. Удачная погодка!
В эту ночь я долго не мог заснуть, но теперь уже от избытка
радостных мыслей.
Я лежал на койке с закрытыми глазами, в полной темноте. Пурга
бесновалась и выла снаружи, возилась в печной трубе, скреблась в окно,
а я все думал и думал.
Вначале я мысленно побывал в глухомани, где укрывался Семен с
радистом. Успел ли он добраться до места? Хотя в лесу пурга не так
страшна, как в степи. Всего двенадцать километров разделяло нас. Но я
лежал в теплой комнате, на простыне и подушке, под одеялом, а они?..
Они, наверное, жмутся друг к другу в какой-нибудь норе, дрожат от
стужи, а над ними темень, вьюга... А может быть, радист отстукивает
сейчас ключом, и его точки-тире жадно ловит радиоцентр партизанского
штаба.
Потом я постарался суммировать все, что накопил в своей памяти за
это время и что необходимо было передать на Большую землю. Получилось
немало. Во всяком случае, на первых порах радист будет обеспечен
работой по горло. Надо сообщить, что нашелся Вилли, и что Вилли - это
и есть гауптман Гюберт, о котором говорил Брызгалов, что Гюбертом
руководит полковник Габиш, что я познакомился с Доктором -
Шляпниковым, что в район станции Горбачеве выброшен радист Курков, что
опустившийся на нашу землю под Каширой Константин - герой и настоящий
человек, что, наконец, "осиное гнездо", как мы и предполагали,
занимается подготовкой и переброской на нашу сторону разведчиков,
радистов и диверсантов.
Напоследок мысли мои закружились вокруг старика Кольчугина. Хорош
старик! Молодчина! Залез головой по самую шею в пасть зверя и
действует! Вот это подлинно русская душа, советский человек!
И теперь мне ясно, зачем он приглашал меня в гости и предупреждал
о молчании. Он намерен был передать меня подпольщикам. Только и всего!
И получилось бы довольно забавно, особенно если бы меня прикончили. Ну
ничего...
При выполнении задачи, которая на меня возложена, такие переплеты
не только вероятны, но и вполне естественны.
19. ОБЪЯСНЕНИЕ В БАНЕ
День выдался морозно-звонкий, с чистым и ясным небосводом. С утра
топили баню, и в ней поочередно, в порядке субординации, мылись
обитатели Опытной станции. Из банной трубы струился витой столбик
дыма. Черные вороны нетерпеливо, с деловым видом копались в куче золы,
сереющей на снегу.
В бане хлопотал старик Кольчугин. Но топкой его дело не
ограничивалось: Гюберт, Шнабель и Раух использовали старика как
банщика, заставляя его натирать себе спины. Гюберт, подчеркивая свое
знание России, парился до одурения.
Сейчас Фома Филимонович таскал в баню охапки дров, а я сидел на
скамье возле дома и ожидал своей очереди. Ожидал и наблюдал за
стариком, обдумывая, как похитрее обставить решительное объяснение с
ним.
Кольчугин подошел ко мне и сказал:
- Через полчасика пожалуйте, господин хороший. Знатная сегодня
банька вышла. Даже гауптман отблагодарил.
- А спину потрешь? - спросил я.
- Можно потереть. А можно и веничком... березовым веничком. Куда
лучше против мочалки. От всяких недугов освобождает.
- Гауптмана ты тоже веничком полощешь? - поинтересовался я.
- Кто что любит, господин хороший.
- А воды хватит? - спросил я, вспомнив, что в прошлый раз мне
едва удалось домыться.
- Сегодня всем хватит. Солдаты натаскали. Давайте собирайтесь...
Он зашагал по деревянному настилу к бане, а я отправился к себе
за мылом, полотенцем и бельем.
По дороге я заглянул к Похитуну. Он валялся в приступе хандры на
своей разрытой, неопрятной постели, ворочался с боку на бок, охал,
вздыхал, кряхтел и кашлял.
- Мылись? - поинтересовался я, заранее зная, что он не мылся.
- Делать мне больше нечего! - ответил Похитун и повернулся лицом
к стене.
"Грязная тварь!" - подумал я.
Похитун был не в настроении разговаривать. Он вчера выпил всю мою
водку и знал, что больше у меня нет. Знал он также, что в банный день
я не хожу в город и что рассчитывать на угощение не приходится. Я
отправился в баню.
В предбанник, совершенно темное помещение без окон, вместе со
мной белым облаком ворвался холодный воздух. В лицо пахнуло теплом. Я
захлопнул за собой дверь, накинул цепочку, задвинул защелку и начал
раздеваться.
Фома Филимонович, раздетый, расхаживал по бане. В чугунном котле
глухо клокотала закипавшая вода. Огонь из печи бросал золотые отсветы
на стену и лавку, на которой я сидел. Перегоревшие березовые дрова
излучали жар. Приятно попахивало смолой.
- Сейчас мы парку свежего поддадим! - весело объявил старик,
когда я перешагнул порог бани.
Я остановился. Фома Филимонович откинул железную дверцу, черпнул
большим ковшом воду из бочки, нацелился и плеснул ее на накалившиеся
камни. С шипением и свистом мощной струей вырвался сухой пар. Он
заклубился под потолком, пополз в предбанник. Я присел на корточки.
- Могу еще подбавить, - сказал Кольчугин.
- Хватит и этого за глаза.
- Тогда пожалуйте, - пригласил старик.
Я нерешительно полез на полку, осторожно ступая на скользкие
приступки.
- На гору! На гору! - подбодрил меня Фома Филимонович, видя, что
я замешкался на предпоследней приступке.
Я собрался с духом и залез на самый верх. Здесь было сущее пекло.
Пар пробирал до костей, дышать было нечем. Но я не хотел терять
репутации в глазах Фомы Филимоновича, крепился и решил держаться до
победного конца. Дед подал мне шайку с холодной водой. Черпая воду
пригоршнями, я помочил грудь у сердца и затылок. Немного полегчало.
Фома Филимонович наблюдал за мной, стоя у стены.
- Ну, как оно? - осведомился он.
- Хорошо! - отозвался я.
И в самом деле, было очень хорошо. Я с детства питал неодолимую
любовь к русской бане, любил побаловаться паром и испытывал сейчас
подлинное, ни с чем не сравнимое наслаждение.
- А еще можно и так, - заговорил дед. - Распариться да в
снежок... Поваляться, покататься да опять в баньку. Потом никакая
хвороба не прицепится.
- Это уж слишком, - заметил я и поинтересовался: - А ты пробовал?
- Как не пробовать, пробовал, но давно. А вот сын, старшой, тот и
теперь...
- Это которого Петром звать? - пустил я первый пробный шар.
- Ага, - машинально подтвердил старик и, спохватившись, уставился
на меня испытующе и тревожно.
Откуда я знаю имя сына?
Я продолжал плескаться водой и, как бы не замечая его смущения,
продолжал:
- А меньшого зовут Власом?
Фома Филимонович недоуменно воззрился на меня, чуть приподняв
лохматые брови. Его лицо, изрытое глубокими морщинами, застыло в
неподвижности. Пальцы теребили березовый веник.
- Ты что, оглох? - крикнул я.
- А? Что такое? - Старик сделал вид, что не расслышал.
- Я спрашиваю тебя: меньшого зовут Власом?
- Ну?
- Что - ну? Ты отвечай, а не нукай.
- Ну, Власом. А што? - и похлопал веником по своим жилистым,
волосатым ногам.
- Да так, ничего, - невозмутимо ответил я. - Хорошие имена.
- В общем... неплохие, - нерешительно, каким-то чужим голосом
проговорил Фома Филимонович, переминаясь с ноги на ногу. Он, видимо,
раздумывал над моим странным поведением.
- Почему неплохие - хорошие! - поправил я старика. - Они ведь,
кажется, и хлопцы настоящие, не то что их батя.
Тут Фома Филимонович с ненавистью уставился на меня и тихо
спросил:
- К чему вы это все, господин хороший?
Я резко ответил:
- Ты не прикрывайся "господином хорошим", не выйдет!..
- Что так? - растерянно спросил дед.
Я решил сжимать пружину до отказа и сказал:
- Так вот, о сыновьях... Ты говоришь: к чему все это? К тому,
отец, что хорошими сыновьями гордиться надо!
Фома Филимонович шумно вздохнул. Видимо, собрался с духом и,
усмехаясь, проговорил фальшивым, веселым тоном:
- А чего ими гордиться? Нечего гордиться... Сами дралу дали, а
батьку-старика с внучкой бросили - как, мол, хотите, так и
устраивайтесь! Им-то небось хорошо, плевать на все, живут себе и в ус
не дуют. А каково мне? Им, видать, и в ум не взбредет, что родной их
батька...
- Да, вот именно, - решительно перебил я деда, - что родной их
батька в это время господам хорошим в парной баньке березовым веничком
задницы полирует.
Кольчугин дернулся, точно в него выстрелили. Он хотел что-то
сказать, но я продолжал:
- Вот сегодня, после баньки, я с большой охотой проведаю твои
хоромы, и мы разопьем по чарочке. Не раздумал?
Старик, предчувствуя что-то недоброе, молчал, опустив руки.
- Что же ты молчишь? Перерешил?
- Почему?.. Нет... - неохотно ответил Кольчугин.
- Вот и прекрасно! - одобрил я. - Гауптману я доложил. Он не
против. Он сказал: "Сходите, сходите. Это неплохо... За этим тихоней
стариком надо приглядеть, а то он что-то все высматривает, вынюхивает,
обо всем выспрашивает. Больно подозрительно. Подпоите его и
расспросите... Кстати, узнайте, в каких отношениях он состоит с тем
человеком, который рекомендовал его нам и работает в управе. По нашим
данным, этот человек является активным участником подполья". Вот так
мне сказал гауптман Гюберт. Понял?
Фома Филимонович выпрямился и стал как будто выше ростом, шире в
плечах. Ярость вспыхнула в его светлых глазах, они сузились и
показались мне черными, как угли. Ветвистая жила на лбу налилась
кровью. Желваки заходили на скулах под кожей. Некоторое время он не
мог произнести ни слова и наконец, подавшись немного вперед не сказал,
а прохрипел:
- Кого ты здесь изображаешь, живоглот? Кто ты таков есть?
Я не узнал мирного, добродушного, с хитринкой в глазах старика.
На меня смотрели глаза, полные ярости и злобы, не предвещавшие ничего
доброго. Губы Кольчугина дрожали, лицо стало багровым. Все в нем
горело, кипело, бурлило. Зажав в горсть левой руки кожу под сердцем,
он медленно надвигался на меня.
- А ну, стой! - прикрикнул я, схватив в руки шайку, наполненную
водой. - Стой, а то так и огрею!
На всякий случай я привстал и уперся головой в низкий потолок.
- Кто ты есть, шкура? Говори! - повторил старик. Он весь трясся,
точно в лихорадке.
- Ого! - сказал я спокойно. - Гауптман, оказывается, прав. "Знаем
мы этих тихих, - говорил он. - Все они притворы".
Но я увлекся и чуть не переиграл. Кольчугин был, видимо, скор на
руку. Тяжело сопя и не спуская с меня воспаленных глаз, он подался
влево, нагнулся, и в руке у него оказался внушительный колун с длинным
топорищем.
- Вмиг порешу и себя сгублю! Я смерти не боюсь. Но прежде тебя в
печи сожгу вместе с потрохами. Раскрывайся, стерва!.. - Он поднял
колун и ступил на первую ступеньку.
- Хватит! - строго прикрикнул я. Пора было играть отбой. -
Довольно! Раскроюсь... "Как лес ни густ, а сквозь деревья все же
видно"... А то и в самом деле подеремся в бане, как дурни, да еще
голые.
Старик вздрогнул всем телом, опустил руки, колун со стуком упал
на деревянный пол. Голова Кольчугина опустилась на грудь.
- Я такой же, как и ты и твои сыновья, советский человек, а не
предатель... - сказал я, спускаясь вниз.
Кольчугин молчал, смятенный и подавленный. Потом он тяжело
опустился на ступеньку и уставился широко раскрытыми глазами в одну
точку. Он заплакал. Беззвучно заплакал, дергая плечами и глотая
соленые слезы.
Я скатился вниз, бросился на пол, опустился на колени перед
стариком и взял его руки в свои. Боль сжала сердце. Я проклял себя в
ту минуту за свою нелепую выходку. Ведь можно же было объясниться
иначе, без всяких фокусов! Черт меня дернул...
- Прости, Фома Филимонович! Прости, дорогой! Обидел я тебя...
Он высвободил руки и положил их на мои плечи.
- Чего же ты молчал? - тихо проговорил он своим прежним голосом.
- Ведь могла беда стрястись, непоправимая беда! Укокошить мы могли
тебя. Все готово было...
- Знаю, все знаю.
- Откуда? - удивился Кольчугин.
- От верного человека.
- А пароль как узнал?
- От него же.
- Кто же он?
- Мой помощник... Это длинная история, потом расскажу. Он в лесу,
связан с командиром партизанского отряда и с курьером вашим, лесником.
Теперь сообща будем действовать...
Фома Филимонович встал, посмотрел на меня в упор, не мигая, и
губы его раскрылись в улыбке. Он улыбался, а под ресницами еще
серебрились слезы. Я обнял его и расцеловал.
Взволнованный, он расправил плечи, прошел в предбанник, откинул
цепочку и защелку. Я сообразил, в чем дело: он хочет, чтобы дверь была
не заперта.
Вернувшись, он схватил веник, угрожающе потряс им и приказал:
- А теперь полезай наверх! Лезь и ложись! Уж я покажу тебе
сейчас, как у нас чешут спины. Ох, и знатно я тебя отделаю!..
Я покорно выполнил приказание - забрался на самую верхотуру и
лег. Я готов был на любую пытку. Я чувствовал, что Фома Филимонович
устроит мне настоящую баньку!
А он между тем плескал воду на раскаленные камни и подбавлял
парку.
20. ОПЯТЬ ПАРАШЮТИСТ
Чем успешнее шли мои дела, тем осторожнее я действовал.
Наибольший успех - установление связи с Семеном Криворученко и
приобретение такого союзника, как Фома Филимонович. Объяснение в бане
окончательно и прочно определило наши отношения.
Теперь я был не один. Это и облегчало, и осложняло мою роль. Ведь
известно, что самым уязвимым местом разведки является связь. История
давала много примеров тому, как иногда блестящие, талантливые
разведчики, отличавшиеся безумной смелостью, отвагой, умом и
профессиональным умением, бесстрашно проникавшие на неприятельскую
территорию или в чужую страну и успешно бросавшие там якорь, гибли
именно "на связи".
Они проваливались в большинстве случаев при встречах со своими
помощниками, со старшими, с содержателями явочных квартир, со
связными, курьерами.
Памятуя об этом, я объяснил Фоме Филимоновичу, что обо мне и моей
задаче не должен знать никто из его товарищей по подполью. Я
строго-настрого предупредил его не расшифровывать и Криворученко. И то
и другое не вызывалось никакой надобностью.
Очередную встречу с Криворученко я отложил. Она нужна была
позарез, но я все-таки отложил ее. Я знал, что она не уложится, как в
прошлый раз, в несколько минут, что я должен буду выслушать Семена,
должен буду написать несколько донесений для передачи на Большую
землю, уговориться о способах дальнейшей связи. На все это потребуется
время и, главное, совершенно безопасное место.
Меня выручил Фома Филимонович. Он предложил к моим услугам для
встречи с Криворученко свои, как он выразился, - "купецкие хоромы". Он
заверил меня, что числится у оккупантов не на плохом счету, а потому я
могу не тревожиться. Оставалось решить вопрос со временем.
Я не хотел идти в город с Похитуном. На этот раз он явился бы для
меня помехой. Я мог бы пойти один, как уже ходил не раз, но решил
полностью обезопасить себя и изобрести удобный предлог. Мало ли что
может случиться? А вдруг я понадоблюсь Гюберту? Вдруг меня начнут
искать? Я хотел быть твердо уверен, что ничего подобного не
произойдет.
Наконец предлог был найден. Помог случай.
Я отправился в город, чтобы предупредить Семена и оставить
понятный одному ему знак. Ведь он ожидал встречи через три дня, а
минуло уже несколько раз по три. Меня сопровождал Фома Филимонович.
Вернее, он не сопровождал, а наблюдал за тем, чтобы никто не вздумал
следить за мною. Я шагал по улицам, а он за мною следом, выдерживая
определенную дистанцию. Я раздумывал над тем, как лучше организовать
встречу с Семеном, и вдруг услыхал странно знакомый голос. Что-то
зашевелилось в моей памяти. Голос раздавался сзади, и тот, кому он
принадлежал, шел не один, а с кем-то в компании. Я убавил шаг, силясь
припомнить, где я мог слышать этот голос. До моего слуха долетали
смешки, обрывки фраз. Но память отказывала.
Будто невзначай я уронил сигареты из пачки, чтобы, подбирая их,
взглянуть на обладателя знакомого голоса. Но мой маневр предупредили:
- Эй, любезный! Из вас что-то сыплется...
Я быстро обернулся, сделал шаг назад и почувствовал, будто
горячий туман заволакивает мне глаза. Я увидел... Проскурова!
Парашютиста Проскурова, схваченного и расстрелянного Гюбертом,
неизвестного лейтенанта Советской Армии, из-за которого так долго и
мучительно страдала моя душа. Разум отказывался признать это, но факт
был налицо. Передо мной был Проскуров: те же рыжие волосы, спадающие
завитками на лоб из-под шапки-кубанки, тот же сухой блеск в глазах.
Значит, он жив! Значит...
И только сейчас я сообразил, как ловко меня одурачил Гюберт.
Хотя, что значит одурачил? Правильнее сказать - пытался одурачить.
Но нужно отдать справедливость - инсценировку он провел
превосходно: крик в лесу, стрельба, картина допроса, страшная ночь в
моей комнате... Да и Проскуров сыграл свою роль блестяще. Так
блестяще, что не вызвал у меня даже намека на подозрение.
Проскуров прошел мимо в компании двух полицаев и одного высокого
человека. Меня он, к счастью, не узнал. Этому, очевидно, помешали
отросшая бородка и спущенные уши шапки-ушанки.
Я замедлил шаг, не теряя из виду Проскурова, и дал сигнал Фоме
Филимоновичу приблизиться.
- Видишь, пошли трое? - спросил я старика, когда он пошел почти
рядом со мной.
- Вижу.
- Надо обязательно узнать, кто этот, в серой кубанке.
- А я знаю, - ухмыльнулся дед.
- Кто?
- Наклейкин, предатель, в гестапо работает... диферентом
каким-то.
- Референтом?
- Во-во... А что случилось, душа моя? Долго его в городе не
видать было, а теперь вот выполз откуда-то.
- После, отец... Теперь сворачивай направо и гляди в оба.
Я вынул из кармана уголек...
На другой день, сейчас же после завтрака, я заглянул в клетушку
Фомы Филимоновича на Опытной станции. Клетушка была пришита к глухой
стене бани. И старик именовал ее своим "закутком". Фома Филимонович,
сидя на чурбаке, накладывал кожаную заплатку на валенок.
- Вишь, - пожаловался он, тыча пальцем в большую дыру в заднике
валенка, - каши просит.
В руке он держал шило, а в зубах конец дратвы. Он примеривал
лоскуток кожи то одной, то другой стороной, пока не приладил его
наиболее удачно.
В закутке аппетитно пахло стариковским горлодером. В маленькой
железной печурке потрескивали охваченные огнем березовые чурбачки.
Здесь можно было разговаривать без опасений быть подслушанным.
- Ты знаешь, где живет Наклейкин? - спросил я старика.
- Знаю. В доме, где пекарня... Насупротив биржи. Как раз
насупротив. А что?
Мне пришлось коротко рассказать Фоме Филимоновичу историю моего
знакомства с Прескуровым.
Он выслушал, поцокал языком и сказал:
- Не след тревожиться... не след. Мы нащиплем из него лучинки.
- Нет, нет. Ни в коем случае! - запротестовал я.
- Это как же? Такого стервюгу? Ты знаешь, что он людей ни в грош
не ставит? Людям хоть в петлю от него лезь? Обличье у него соколье, а
сердце воронье. Подлый человечишка, трухлявая душонка в нем. Губит
людей, как короед древесину. Насобачился на предательстве. И вокруг
внучки вертелся, как бес перед заутреней.
- Вокруг какой внучки?
- Вокруг моей, какой же еще? Увидел ее и прямо дыхнуть не дает
девке, лезет ей в душу, как бурав в доску... Пристает с ножом к горлу.
И еще грозит: "Не пойдешь, так отправлю тебя вместе с батькой на
кудыкалку". А что такое "кудыкалка", мы уже знаем. А он может, подлец!
Он около начальства вьюном вьется.
- А другой кто, высокий?
- Дрянь... Переводчик гестапо. Давно до него добраться надо.
У меня окончательно созрел план. Я доказал Фоме Филимоновичу, что
расправа с Проскуровым меня не устраивает.
- Можно сделать так, что они сами его уберут, - заверил я
старика. -Уберут в самое короткое время, да еще так, что его днем с
огнем не сыщешь.
Кольчугин согласился. А вечером я напросился на прием к Гюберту.
Я доложил ему, что, гуляя по городу, встретил весьма интересную
личность.
- Мы встречались до войны. Он этажом ниже жил, отдельную квартиру
занимал. Я его узнал, а он меня нет. Если память мне не изменяет, он
офицер НКВД. Потом уехал на границу служить, в пограничные войска.
Гюберт встал. Я понял, что он очень заинтересован и взволнован.
- Что вы предлагаете? - спросил он.
- Предлагаю выследить его.
- Что вам нужно для этого?
- Только ваше согласие.
- А люди?
- Боже упаси! - с легким испугом возразил я. - Никаких людей. Я
выслежу его сам.
- Уверены?
- Не вижу в этом ничего сложного.
- Я разрешаю вам лично задержать его, - сказал Гюберт, вынул из
ящика стола маленький маузер и подал мне. - Понятно?
Я кивнул головой, но тут же счел нужным спросить:
- А куда его доставить?
- Только сюда.
- Ясно. Если надо будет, прибегну к помощи полиции... Тогда
разрешите мне завтра остаться без обеда и покинуть станцию сразу после
занятий.
Гюберт холодно улыбнулся:
- Если это не отразится на вашем здоровье.
Я тоже позволил себе улыбнуться в присутствии гауптмана, сунул
пистолет в карман и вышел.
21. "ВНИМАНИЕ! СЫПНОЙ ТИФ!"
Тропинкой в один след, проторенной в снегу, я шел в город. У
домика на окраине, где когда-то я увидел "кепку", сидел Фома
Филимонович. Я прошел мимо него как незнакомый человек.
Вечерний сумрак все плотнее прижимался к строениям города. Улицы
были заметены снегом. На тротуарах - сугробы, и никто не расчищает их:
нет хозяина в городе, нет хозяйской руки. Оккупантам не до уборки
улиц, они заняты другим. Каждый день идут составы на запад, в
Германию. Увозится даровая рабочая сила на подневольный, каторжный
труд. Люди сгоняются из окрестных деревень, их хватают в городе,
периодически устраиваются облавы. Кругом идет ничем не прикрытый
грабеж. Увозится все, что имеет хоть какую-нибудь ценность: древесина,
железный лом, кровельное железо, зерно, фураж, скот, кирпичи, рельсы,
стекло, сырая необработанная кожа, медь... Доламывается и
растаскивается то, что чудом уцелело от огня, снарядов и бомб...
Криворученко был уже там, где ему надлежало быть в это время. Он
стоял и читал наклеенную на заборе газету. Я прошел мимо, подал
условный знак следовать за мной и направился дальше.
Фома Филимонович топтался на перекрестке с кисетом в руках и
держал в руках цигарку. Когда...
