Георгий Михайлович Брянцев. Конец "Осиного гнезда"
страница №7
... он закурил и от этой сверхмощной цигаркипошел дымок, я понял, что все идет благополучно и никакого "хвоста" за
мной нет.
Старик пустил для ясности два-три густых облачка и пошел налево.
Я последовал за ним, а за мной - Криворученко.
Потянулся высокий, покосившийся деревянный забор. Фома
Филимонович протиснулся сквозь щель и исчез. Впереди никого не было.
Темнота уже плотно заволакивала улицу. Я дошел до щели и тоже
протиснулся в какой-то двор. Я лишь успел мельком взглянуть на
немецкую надпись на заборе около щели: "Ахтунг! Флекфибер!" "Внимание!
Сыпной тиф!"
Я усмехнулся и осмотрелся. Двор был велик и сплошь завален
грудами кирпича, железобетона, балками. Здесь когда-то стояло большое
здание. Удар бомбы превратил его в развалины. Опаленные огнем,
почерневшие от дыма куски уцелевшей стены угрожающе нависали над
тоненькой тропкой, по которой не оглядываясь шагал Кольчугин.
Тропка вела в самую глубь развалин. Я сделал несколько шагов и
услышал позади скрип снега. Я хотел оглянуться, но не успел -
Криворученко обнял меня и принялся мять мои кости.
- Экий, брат, ты медведь! - проговорил я, с трудом переводя дух.
- Ну-ну, пойдем скорее... Успеем еще...
Тропка проползла сквозь развалины и привела нас к "хоромам" Фомы
Филимоновича. Мне показалось, что это землянка, заваленная снегом.
Наружу выглядывал кусок железной водосточной трубы. Из нее вперемешку
с густым дымом вылетали искры.
Фома Филимонович ждал нас у входа, запустив пальцы в бороду,
отороченную густым инеем.
- Прошу, дорогие гости! - пригласил он и повел за собой вниз по
ступенькам.
Мы пробирались в кромешной темноте, держась руками за стену. Я
насчитал двенадцать ступенек.
- Надежные у меня хоромы, - слышался голос старика. - Подвалище
глубокий. Здесь раньше банк был.
Наконец спуск окончился, и мы оказались в сравнительно просторном
помещении. Это была подвальная клетка с довольно высоким потолком, в
которой даже Криворученко мог стоять не сгибаясь. Все ее убранство
составляли два топчана, стол между ними, две табуретки, железная печь
с длинной трубой, уходящей в глухую стену, и что-то, имеющее
отдаленное сходство с комодом.
На столе стояла керосиновая лампа. Царил полумрак. Но, когда Фома
Филимонович поднял огонек в лампе, стало светлее.
Как ни угрюмо было убежище старика, оно все же дохнуло на меня
милыми домашними запахами, уютом и покоем. Самовар, прижавшийся к
железной печке, пускал замысловатые ноты. Его труба пряталась в дверце
лечи.
- А это моя наследница, - сказал Кольчугин.
Ко мне подошла тоненькая, стройная девушка с еще полудетскими
чертами лица. Она подала мне маленькую горячую руку и назвала себя
Татьяной. Пожимая ей руку и как-то неуклюже раскланиваясь,
Криворученко так внимательно смотрел на девушку, что она смутилась.
У нее были чистые, доверчивые и немного печальные серые глаза.
Природную, естественную грацию подчеркивало даже простенькое сатиновое
платьице. Ткань от частых стирок до того проредилась, что казалась
прозрачной.
Мне захотелось получше рассмотреть Семена. Я подвел его поближе к
свету и вгляделся в обросшее курчавой бородкой и продубленное ветрами
и морозами лицо. Мы долго трясли друг другу руки и в заключение крепко
расцеловались.
- Тут, братцы, можете секретничать как хотите, - проговорил
Кольчугин. - Тут нет никакой опаски, а если кто нагрянет... - Он
подошел к комоду, сдвинул его с места, и мы увидели квадратную дыру в
стене, - сюда ныряйте. Уж там, кроме меня, никто вас не отыщет. А если
хотите одни остаться, то мы с внучкой откомандируемся.
Я решительно запротестовал и дал понять, что не собираюсь таиться
ни от старика, ни от Тани.
Довольный, Фома Филимонович поставил на место комод, подошел к
Криворученко, взял его за борт полушубка и спросил:
- Так это ты пароль Кондратию Филипповичу притащил?
- Я, Фома Филимонович.
- А кто сказал тебе?
- Командир отряда, товарищ Дмитрий. А лесник вам кланяться велел.
- Трофим?
- Да, Трофим Степанович.
- Видать, он тебя и с партизанами свел?
- Наоборот, партизаны с ним познакомили.
Таня сняла с самовара трубу, обтерла его тряпкой, продула и
попросила деда поставить на стол. Но прежде чем Фома Филимонович успел
приподняться, Семен быстро подхватил самовар и водрузил его на стол.
На столе появились фаянсовые кружки, чайник. Белая скатерть с
синей махровой каймой, стираная-перестиранная, оживила скромную
обстановку.
- Ты что, дедок? - удивленно спросил я, видя, что Таня
расставляет тарелки. - Угощать собираешься?
- А как же! Чем богаты, тем и рады. Я же манил тебя в гости, - он
подмигнул мне, - а ты все ломался.
- Напрасно, отец. Время дорого... Мы...
Старик взглянул на меня с таким укором в глазах, что я не окончил
фразы. Видно, мало было радости у этих людей и давно не сидел за их
столом близкий человек.
Я быстро сбросил пальто и сел за стол. Собственно, торопиться мне
было некуда. Прошло всего сорок пять минут, как я покинул Опытную
станцию.
Семен последовал моему примеру. Он отстегнул от поясного ремня
флягу, выразительно посмотрел на меня и приладил ее, чтобы она не
упала, к заварному чайнику.
Таня подала на стол большую сковороду с пузатыми, докрасна
зажаренными карасями и солонку с крупной серой солью.
- Что это за надпись грозная красуется на вашем заборе? - спросил
я Кольчугина.
- Это Таня смастерила, - ответил старик. - Туда, где такая
вывеска, немцы в жисть ногой не ступят. Уж больно боятся они сыпняка.
Пуще, чем черт ладана.
Мы рассмеялись выдумке Тани. Семен разлил спирт по кружкам,
разбавил его водой, мы чокнулись и выпили. Таня, едва пригубив кружку,
поставила ее на стол.
- На-тка, откушай карасика! - И старик подсунул сначала мне, а
потом Семену по жирной, чиненной пшеном рыбине. - Знатная рыбешка! Все
ребята свои выручают, подбрасывают.
22. ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ЛЕСУ ПОД ПЕНЗОЙ
Прикончив пятого карася, я вооружился карандашом, бумагой и
быстро исписал целый листок. Это было мое первое донесение. Я отдал
его Семену, и он молча кивнул.
Потом я спросил Семена:
- Кто у тебя радист?
- Раздушевный паренек шестнадцати годков и ростом с винтовку.
- Постарше не было?
- Да я этого ни на кого не променяю. Золото, а не парень! Был
постарше... Я же дважды к вам прыгал...
- Как это - дважды?
- А так. Накрохина помните?
- Конечно.
- Так вот, первый раз я прыгал с ним.
- Ну... и в чем дело? Что ты тянешь?
- Да тут длинная история...
- Ну, ну, выкладывай!.. Будете слушать? - спросил я хозяев.
И Фома Филимонович и Таня дружно закивали.
- Смотрите, - предупредил Семен, - минут пятнадцать украду у вас,
но послушать стоит, не пожалеете.
Закурили. Семен пересел с топчана на табуретку и начал
рассказывать "длинную историю".
- Погода в тот день стояла неважная. С полудня запуржило, задула
поземка, а к вечеру закрутила метель. Я и Накрохин решили, что в такую
погоду о вылете и думать нечего. Метет так, что за десять шагов трудно
что-нибудь разобрать. И вдруг уже в полночь открывается дверь и входит
в хату весь залепленный снегом известный вам майор Коваленко.
Отряхнулся он и говорит:
"А ну, собирайтесь и живо в сани! Поедем на аэродром".
Очень ветрено было, и, хотя лошадки старательно тащили сани, на
дорогу к аэродрому мы затратили добрый час. Наконец добрались. И прямо
- в землянку к командиру отряда. Невезение началось с первой минуты.
Не успели мы переступить порог, как тут же выяснилось, что у пилота,
который должен был вывозить нас, температура поднялась до тридцати
девяти. Надо же такому случиться!
Пилот доказывал, что может лететь, но командир оставался
неумолимым и приказал ему лежать. Я и Накрохин были уже знакомы с
пилотом. Бывалый, опытный летчик. Я считаю, что половина успеха в
нашем деле зависит от опытности летчика. А тут вдруг... Мы повесили
носы.
Но майор Коваленко сказал командиру отряда:
"Отменять вылет нельзя. Давайте другого пилота".
На счастье, в резерве оказался молоденький хлопец. Машина у него
была какая-то странная, оборудована из рук вон плохо. Кабина пилота
отделялась от кабины пассажиров глухой переборкой так, что общаться с
пассажирами в воздухе он не мог.
Пилот - паренек лет на пять моложе меня - объявил нам басом:
"Как дам белую ракету, прыгайте! Ясно?"
"Ясно, - говорит Накрохин. - Хотя, позвольте... Почему ракету?"
"А что другое предложите? - спросил пилот. - Я же от вас отделен.
Место приземления безлюдное, от передовой далеко, поляна в лесу, там
хоть сто ракет пускай... Лезьте в кабину".
Машина поднялась, сделала круг, легла на курс и стала набирать
высоту.
Мы прилипли к оконцу, затянутому мутным оргстеклом, и сидели так
до решающей минуты. Ощущение было такое, будто мы не летим, а стоим на
месте, вернее - висим в какой-то мутной жиже. Ни горизонта не видно,
ни звезд, ни земли - ничего! На сердце тоскливо и неспокойно.
Я был уверен, что мы заметим передний край по вспышкам выстрелов
и ракет, но мы его не увидели. Минут сорок спустя машина вырвалась из
снежной полосы, показались звезды, поплыли глухие, без огней
деревушки. На душе полегчало. Я знаками спросил пилота, миновали ли мы
линию фронта, и он знаками дал понять мне, что уже давно миновали.
И вот на исходе часа мы ясно увидели, как внизу вспыхнула и
рассыпалась белая ракета, затем вторая. Что бы это значило? Мы знали
точно, что нас никто не должен встречать. Но в этот момент яркая
россыпь белой ракеты, пущенной уже нашим пилотом, ослепила нам глаза.
Сигнал. Пора! Мы быстро вскочили со своих мест. Накрохин дернул дверцу
на себя и решительно нырнул в темноту вниз головой. Я без задержки
последовал за ним. Опускаясь, я отлично слышал в небе звон мотора
нашего самолета и еще подумал с досадой: "Чего он тянет? Летел бы
уж... А то еще, чего доброго, сшибут..."
Спокойно приземлился, освободился от лямок, зарыл парашют в снег,
огляделся: голая степь и снег, белый, чистый, глубокий. А где же лес?
Где поляна? Мне стало не по себе. Я начал всматриваться и наконец на
востоке увидел едва заметную темную каемочку леса. "Значит, пролетели
лес. Но где же Накрохин? - думаю. - Что буду делать без него, без
рации?" Я заметался по степи, как огонь на ветру. Накрохина нигде не
было. Тогда я решил укрыться в лесу.
Вдруг вижу - деревушка, хаток пятнадцать. Можно было, взяв
правее, миновать ее, но я этого не сделал. Знал, что обычно опасность
ожидает разведчика в населенном пункте, но шел. Шел потому, что хотел
узнать, что это за деревня и где я нахожусь.
Я понимал, что могу нарваться на немцев, а поэтому стал
подбираться к деревне осторожно, оглядываясь, вслушиваясь. На окраине
выбрался на наезженную дорогу. Она вела в лес. Я остановился. Тишина.
Ни человеческого голоса, ни лая собаки, ни огонька... Я подкрался к
крайней избенке, кособокой и словно придавленной снегом. "А вдруг в
этой хате немцы?"
Я достал из кобуры пистолет и согнутым пальцем постучал в окно.
Никто не отозвался. Постучал вторично. Тишина. Хотел постучать уже в
третий раз, но увидел, что кто-то прилип носом к стеклу. Вгляделся -
женщина. Она тоже вглядывалась в меня и дрожащим, старушечьим голосом
спросила:
"Чего тебе, непутевый?"
"Как называется ваша деревня?" - спросил я.
Она молчала. На мне был белый маскхалат с капюшоном, и трудно
было разобраться, кто я таков.
"Чего же молчишь?" - спросил я.
"А ты кто такой?" - спросила в свою очередь она.
Я не решился назвать себя и, будто не расслышав ее вопроса,
спросил:
"Немцы есть в деревне?"
И тут она вдруг завопила:
"Роберт Францевич! Роберт Францевич! Вставай скорей! Немцев
спрашивают..."
Размышлять было некогда. Я помчался изо всех сил. Роберт
Францевич, конечно, эсэсовец или комендант. Сейчас он натягивает на
себя шинель, потом схватит автомат, выскочит из избы, даст очередь,
поднимет своих на ноги - и начнется погоня. Я мчался к лесу, не чуя
ног под собой. Леса я достиг в считанные минуты. Посмотрел на часы -
стрелка уже перевалила за пять. Тут мне пришла мысль сбить возможную
погоню со следа. Я обдумывал, как это сделать, и увидел сваленную
ветром сосну. Корни ее, присыпанные снегом, торчали в двух шагах от
дороги, а вершина уходила в лес. Я прыгнул с дороги на корень и пошел
по стволу. Добравшись до конца, я соскочил и побежал в чащу. Бежал
долго, остановился передохнуть и вздрогнул: на меня кто-то шел, ломая
сухие ветки. Я поднял пистолет и крикнул:
"Стой! Кто идет?"
В ответ раздался спокойный голос Накрохина:
"Не дури, Сенька. Это я".
Я бросился к нему, обнял его на радостях и спросил:
"Где же ты пропал?"
"На сосне болтался!"
"Как?"
"Очень просто. Опустился на нее, запутался в стропах и еле
высвободился. Но я не пойму, куда мы попали? Ведь то место я хорошо
знаю".
Я рассказал Накрохину о своем приключении. Он покачал головой.
Плохо дело! Видно, летчик спутал. Мы хотели было сделать перекур, но
тут до нашего слуха долетели ослабленные расстоянием голоса людей.
"Это погоня", - сказал я.
"Только без паники, - говорит Накрохин. - Иди за мной!"
Мы пошли, и минут через десять вновь услышали голоса впереди
себя.
Накрохин выругался и сказал:
"Только бы овчарок не пустили по следу, сволочи, а так мы их
обдурим".
Мы свернули круто влево и прибавили шагу. Мы спускались в овраги,
скользили по снежным увалам, взбирались на пригорки и наконец
выбрались на накатанную дорогу. Она мне показалась знакомой.
Накрохин посмотрел на часы и ахнул: до первого сеанса с Большой
землей оставалось в запасе не более получаса.
"Бежим, - сказал он. - Десять минут по дороге, пять в сторону, а
пять останется мне для раскладки рации".
И тут он втянул голову в плечи и опять выругался: впереди снова
послышались голоса. Нас, как волков, обкладывали со всех сторон. Мы
взяли круто вправо и побежали сколько было сил. На ходу натыкались на
пни, проваливались в ямы, стукались лбами, падали друг на друга,
поднимались и вновь бежали...
Остановились, выбившись из сил, на замерзшем болоте. Прислушались
и ничего, кроме собственного дыхания, не услышали. Погоня, видимо,
отстала или сбилась со следа.
Накрохин сказал:
"Отсюда ни шагу, пока не кончу сеанс. А ты сторожи".
И он передал мне свой автомат. Затем он раскинул рацию, набросал
при свете карманного фонарика радиограмму, начал настраиваться. Потом
сказал:
"Черт знает что... Я хочу им передать, а центр свою передачу
навязывает".
"Принимай! - посоветовал я. - Теперь не до споров".
Накрохин перешел на прием, записал несколько слов и вдруг,
сбросив наушники, захохотал и стал кататься по снегу.
Я опешил, не понимая, в чем дело. Подумал, грешным делом, уж не
рехнулся ли он.
Нахохотавшись вволю, он сунул мне в руку лоскут бумаги. Я осветил
фонариком и обмер: телеграмма была незашифрованной. И она гласила:
"Выходите в первый населенный пункт и сообщите его наименование.
По вине и неопытности молодого пилота вас выбросили на свою
территорию, в Пензенскую область. Майор Коваленко".
Тут уж расхохотались все: и Фома Филимонович, и Таня, и я...
Старик смеялся, бился в кашле и приговаривал:
- Не могу... Ей-богу, не могу!.. Довоевались хлопцы. В Пензенскую
область... Бегали, как зайцы по просу...
- А эсэсовец? - спохватилась Таня. - Эсэсовец Роберт Францевич
откуда взялся? А погоня?
- Сейчас, сейчас. Все по порядку, - успокоил Семен. - Теперь уже
и до конца недалеко. Так вот... Прочел я и до того расстроился, что
едва не заплакал. Ну, а потом наступила разрядка. Мы выложили
здоровенный костер, наломали хвои, улеглись на нее и заснули. И
приснилось мне, будто погоня настигла нас. Меня схватили, оплетают
веревкой, я хочу вырваться и не могу. Проснулся - и в самом деле
связан. И Накрохин тоже. Уже светло. Нас плотным кольцом обступили
бабы, подростки, кто с топором, кто с вилами, кто с граблями.
А предводитель у них старик лет под семьдесят, с малокалиберной
винтовкой.
Накрохин говорит ему:
"Мы свои, дедушка. Ошибка тут вышла".
"Волки вам свои! - объявил дед. - Ишь ты, свои отыскались! Как
научились по-русски болтать, значит, и свои? А это что за цацка? - Он
тряхнул автоматом. - А это что? - Он пнул ногой рацию. - А немцы кому
понадобились?"
"Ну ладно! - в отчаянии проговорил Накрохин. - Веди нас куда
следует, а там разберутся".
А разобрались лишь назавтра к вечеру. А Роберт Францевич мне не
приснился. Тот старик, что предводительствовал бабами, и оказался им.
Его-то я и счел за эсэсовца, а он родом из-под Риги, латыш,
эвакуировался в Пензенскую область и работал в этой деревне кузнецом.
- А как же пилот? - поинтересовалась Таня. - Почему он дал белую
ракету?
- У него выхода другого не было, - ответил Криворученко. - Мы
пролетали над соединением нашей авиации дальнего действия, и с земли,
не зная, чей самолет, потребовали условного ответа. Иначе угрожали
открыть зенитный огонь. Пилот заглянул в табличку, видит, что надо
отвечать белой ракетой. А по белой мы должны прыгать. Вот так оно и
вышло...
Рассказ развеселил всех. Потом я спросил Криворученко, почему он
второй раз прыгал не с Накрохиным, а с новым радистом. Семен объяснил,
что у Накрохина умер сын, и Фирсанов отпустил его на две недели в
Казань.
Я встал. Предупредил Семена, что связь будем поддерживать через
Фому Филимоновича, а когда понадобится, встретимся снова.
Старик проводил меня до забора и пожелал счастливого пути.
Я шел на Опытную станцию довольный и веселый. В радиограмме я
сообщил все, что требовалось и что я намечал.
23. ПОХИТУН ВПАДАЕТ В ПАНИКУ
Гауптман Гюберт ожидал меня в гостиной. Он прохаживался по
комнате, заложив руки за спину.
- Каковы успехи? - опросил он.
Я потер лоб, как бы собираясь с мыслями, и сказал смущенно:
- Я могу задать вопрос?
Гюберт удивленно поглядел на меня:
- Прошу...
- Скажите, пожалуйста, если это можно: какой участи подвергся тот
парашютист, которого вы поймали осенью?
Губы Гюберта дрогнули. Такого вопроса он, конечно, не ожидал.
Устремив на меня пристальный взгляд и, видимо, быстро соображая, он
произнес:
- Передан городским следственным органам. А что?
- Я не могу поручиться наверняка, хотя обычно на зрительную
память не жалуюсь, но, кажется, с тем офицером оказался этот самый
парашютист. Я выследил его. Он вошел в дом 67 по Витебской улице и
остался там.
Гюберт озабоченно нахмурился и сказал:
- Позвольте... позвольте... Как это могло быть?
- Не знаю. - И я пожал плечами.
Мы оба "играли". Это были строго рассчитанные ходы шахматистов.
- Почему же вы не схватили его?
- Во-первых, я решил, что его, видимо, используют в какой-то
комбинации. И во-вторых, он был не один. Распрощавшись с тем советским
офицером, он направился дальше в сопровождении полицейского... Похоже,
что пробравшийся сюда офицер-чекист крепко связан с этим парашютистом.
До вашего указания я решил не действовать.
Гюберт помолчал и сказал:
- Вы поступили правильно. Я выясню, в чем там дело. Они видели
вас?
- Думаю, что нет.
- Это уже лучше...
Я положил пистолет на стол и попросил указаний для дальнейших
действий. Гюберт отмолчался.
Я шел к себе, твердо уверенный, что судьба предателя Наклейкина,
мастерски сыгравшего роль Проскурова, а заодно и судьба гестаповского
переводчика решена окончательно и без вмешательства подпольщиков. Два
предателя получат должное от руки своих же хозяев... И в то же время я
дивился беспечности Гюберта: как мог он, зная, что я посещаю город,
оставлять в нем предателя Наклейкина?.. Неужели даже такой стреляный
воробей сделал промах?
В своей комнате я застал Похитуна у включенного радиоприемника.
Он слушал передачу Советского Информбюро. Похитун был так
сосредоточен, что даже не заметил, как я вошел. Я встал за его спиной
и прислушался. Диктор сообщал об окружении трехсоттысячной немецкой
армии фельдмаршала фон Паулюса под Сталинградом, подробно перечислял
трофеи, захваченные советскими войсками, называл номера разгромленных
вражеских дивизий, фамилии пленных генералов.
Как долго мы ждали этой победы! Мысленно я трижды прокричал:
"Ура!"
Я тронул Похитуна за плечо. Он вздрогнул и, выключив приемник,
разразился площадной бранью.
- В чем дело? - удивился я.
Он встал со стула и, расставив тощие, кривые ноги, посмотрел на
меня дикими глазами. От него несло водкой и чесноком. Он был пьян, но
это не помешало ему, видимо, понять смысл событий, происшедших под
Сталинградом.
- Что? Вы не слышали? - спросил он и икнул.
- Я только что вошел, - спокойно осветил я и потянулся к
приемнику, чтобы включить его.
Похитун отстранил мою руку и снова выругался.
- Что делают, что только делают, а?! - воскликнул он с
возмущением. - Вы подумайте, подумайте только! Ведь это позор на всю
Европу, на весь мир. А что скажут немцы в Германии, что скажут
союзники? Десятки тысяч пленных, целые дивизии полетели в тартарары...
Неслыханное побоище! Я вас спрашиваю: что будет дальше? Почему вы
молчите? - Он уставился на меня каким-то ошалевшим взглядом, ожидая
ответа, затем схватился за голову и сел на кровать.
"Припекло по-настоящему!" - подумал я и сказал:
- Не пойму, что вас вывело из себя. Что стряслось? Вы можете
рассказать толком?
Я учитывал, что нас могут подслушать. Ну и отлично! Пусть Гюберт
знает, как настроены его подчиненные.
- Толком! - усмехнулся Похитун, достал из кармана какую-то
тряпку, мало похожую на носовой платок, и громко высморкался. - Вы
просите толком? Извольте: если верить вашим, то из наших под
Сталинградом сделали блин. Просто блин! Вы это понимаете?
- Довольно смутно, - заметил я. - Каким вашим и из каких наших?
- Блин... блин... блин... Ха! Город сровняли с землей, а он ожил.
Как Феникс из пепла! Чудо двадцатого века! Чудо из чудес! Теперь уже
не мы окружаем русских, а они окружают нас. Судьба играет человеком...
Поднявший меч от меча и погибнет. Позор! Катастрофа! Полнейшая
катастрофа! Что же будет дальше, я вас спрашиваю? Что? Если не мог
устоять Паулюс, то кто же устоит? На кого можно положиться?
- Не понимаю, чего вы так разволновались? - сердито сказал я. -
Война есть война! Подумаешь, стукнули нас разок...
- Вы думаете? - опросил Похитун.
- Конечно.
- Я тоже хотел бы так думать, но...
- Что - но? Не впадайте в панику!
Похитун икнул несколько раз сряду и проговорил:
- Не получается... Не получается, и баста...
- Напрасно.
- Что - напрасно? - воскликнул Похитун. - Совсем не напрасно...
Какой позор! Паулюса следует повесить. Да, повесить!.. Ха! Я вчера
слушал радио. Ваша певичка пела насчет того, что "и не пить им из
Волги воды". Я слушал и смеялся: "А мы пьем, а мы пьем... Ты себе пой,
а мы пьем". А теперь?..
Похитун, пошатываясь, направился к выходу и сильно хлопнул
дверью. Я тотчас же выключил свет и подсел к приемнику.
24. ГАБИШ СТАВИТ ЗАДАЧУ
Мне думалось, что история с Константином не должна пройти даром
для гауптмана Гюберта. Так оно и вышло. Из болтовни Похитуна, который,
как шифровальщик, был в курсе всех событий, я узнал, что назначено
расследование.
На другой день после моей встречи с Криворученко, на Опытной
станции появился немецкий майор, оказавшийся, как удалось мне узнать
позже, следователем. Он снял допросы с Гюберта, Рауха, Шнабеля,
Похитуна. Последним он вызвал меня. Переводчиком был Раух. Из вопросов
следователя я без труда догадался, что ему известен разговор,
состоявшийся у меня с Гюбертом относительно Константина.
После отъезда следователя Похитун сказал мне, что "Гюберту
нагорит, если не вмешается полковник Габиш". По мнению Похитуна, Габиш
очень ценит Гюберта, во всем поддерживает его и не дает в обиду.
Похитун оказался прав. Габиш, очевидно, решил вмешаться и
неожиданно появился на Опытной станции. Это случилось через два дня
после отъезда следователя.
Не знаю, о чем он разговаривал с Гюбертом, кого еще вызывал к
себе, но Похитун "доложил" мне, что там (имея в виду кабинет Гюберта)
"идет беседа на высоких тонах".
В тот же вечер, когда я уже собрался улечься в постель, меня
пригласили к Гюберту. За его столом сидел жирный, с неподвижным, как у
индийского божка, лицом Габиш, а Гюберт стоял у окна. Он, как всегда,
казался холодным и бесстрастным, стоял, сложив руки на груди, молчал и
даже не ответил на мое приветствие.
Я думал, что Габиш начнет разговор о Константине, но он заговорил
не об этом. Сунув мне на этот раз свою пухлую, влажную руку, он
пригласил меня сесть и опросил:
- Как ваши успехи? Как поездка к Доктор?
Я коротко рассказал об учебе и о встрече с Доктором.
- Доктор говорил вам, с какой заданий ви будет ехать обратно
домой?
Я кивнул.
- Ви будет самостоятельно работайт и имейт дел только с Доктор.
Ясно?
- Вполне, - ответил я.
- Для Брызгалоф ви повезет раций, но лично с ним не встречайт.
Рацию ви передайт господину Саврасоф, а он даст ее Брызгалоф. И
Саврасоф пусть устраивайт Брызгалоф работа. У вас будет другой большой
дел. Ви будет работайт так, как работайт немец и как не умеет русский.
И ви будет получать большой деньги.
При этих словах я осклабился и поклонился.
Габиш сказал, что под моим началом будет несколько
железнодорожников, проверенных на деле. Но ограничиваться этими людьми
не следует. Я должен позаботиться о приобретении новых агентов,
способных выполнять задания германской разведки. Моя задача -
организовать непрерывные систематические диверсии на железнодорожном
транспорте, выводить из строя ближайшие к фронту узлы, мосты,
водокачки, депо, поворотные круги, стрелки, систему светоблокировки,
подвижной состав. Особенно важно создавать "пробки" на узловых
станциях.
- Ви должен создавайт массовой диверсионный аппарат, - подвел
итог полковник Габиш. - Вам будет помогайт Доктор. Саврасоф надо
забывайт, Брызгалоф тоже.
Я заявил, что буду только рад забыть Брызгалова, и
поинтересовался, через кого придется мне поддерживать связь с Опытной
станцией.
- И через Доктора, и через радиста, - сказал Гюберт.
- Я, я, рихтиг, правильно, - подтвердил Габиш. - Через Доктор ви
даете отчет вся диверсионный работа, а через радиста будет передавайт
разведывательный информацию.
- Следовательно, вы дадите мне радиста?
- Да, - твердо ответил Гюберт.
- Радист уже есть, - добавил Габиш. - Радист там, ваша сторона.
Он ожидайт ваш приезд.
У меня мелькнула догадка, что речь, вероятно, идет о радисте
Куркове, связь с которым прервалась.
- Но ми с вами будем еще иметь беседа, - предупредил Габиш, вынул
из кармана большой платок, вытер им кончик своего массивного носа и
поинтересовался: - Ви курсе событий, происходящий на фронт?
- Примерно, - ответил я.
- Мы у него в комнате поставили приемник, - вставил Гюберт.
- Очень хорошо! - одобрил полковник. - И не надо быть страх, что
там есть.
- Я понимаю. Война есть война.
- И очень правильно. Котел Сталинград - блеф. Ми будем Москва.
Это тактик фюрер... - Он помолчал и спросил: - Что было у вас с
Константин?
Я рассказал буквально то же, о чем доложил Гюберту, то есть, что
Константин показался мне подозрительным.
И тут Габиш, подобно Гюберту, пустился на хитрость:
- Ви его встречайт в город?
- Нет, не встречал... - Я хотел было добавить, что встречал
Проскурова, но, перехватив предупреждающий взгляд Гюберта, умолк.
- Тогда все есть ерунда, - подвел итог Габиш. - Ми будем
проверяйт Константин. Ми не допускайт его учеба. Ви делает...
Габиш вдруг замолк и прислушался. Лицо его исказилось, стало
каким-то жалким, беспомощным. Снаружи явственно доносился рокот
самолетов, нарастающий, мощный.
- Давайт смотреть воздух, - предложил Габиш и с быстротой, не
свойственной его чину и комплекции, выскочил из-за стола.
Гюберт подал ему шинель, оделся сам.
Рокот приближался, ширился, нарастал, и уже тоненько тренькали
стекла в окнах.
Во дворе Опытной станции толклись почти все ее обитатели. Я
увидел Шнабеля, Рауха, Венцеля, Похитуна, повара, солдат.
Стаяла тихая безветренная ночь, и в тугом, промороженном воздухе,
точно шум мощного прибоя, то замирая, то усиливаясь, наплывал рокот
моторов. Но в бездонном небесном океане, кроме мерцающих звезд, ничего
нельзя было увидеть.
С северо-востока шли тяжелые советские бомбардировщики. Это было
понятно по звуку моторов. Это было ясно и мне, и всем обитателям
станции.
Однако Габиш, стоявший на крылечке дома, счел нужным сказать:
- Наши идут с бомбежка.
Он сказал это, поправил нервным жестом меховой воротник шинели и
начал растирать рукой замерзающие щеки.
Гюберт громко скомандовал по-немецки:
- Выключить движок!
- Гут! - тихо одобрил Габиш.
Среди обитателей станции произошло движение, кто-то побежал в
помещение электростанции, и через несколько секунд монотонный стук
движка умолк.
Самолеты плыли над нами.
Гюберт сошел с крыльца и остановился посередине двора. Его
окружили Шнабель, Раух, Венцель. Я остался рядом с полковником
Габишем.
В небе вспыхнули стремительные лучи прожекторов, и тут же
затявкали автоматические зенитки. Над городом и южнее его вспыхнули
две огромные "люстры". Стало светло, как днем. Я отчетливо увидел
каждое поленце дров, сложенных под навесом, ручку на дверях бани,
провисающие от снега провода антенны, шевроны на шинелях Гюберта и
Шнабеля, каждую морщину на лице Габиша.
Первые самолеты перешли в пике, и их рев перекрыл дикий свист
падающих бомб. Огромные вспышки яркого света раскололи ночь. Раздались
гулкие взрывы. Земля качнулась под ногами, рубленые домишки
заскрипели. Освободившиеся от бомб самолеты чуть не на бреющем полете
уносились прочь, на восток, а новые, идущие оттуда, с ревом и рокотом
устремлялись к земле.
На Габиша нашел столбняк. Он стоял, как жена легендарного Лота, с
помертвевшим лицом, не произнося ни слова.
Гюберт шепнул что-то на ухо Похитуну, и тот со всех ног бросился
в дежурную комнату.
Через короткое время он вновь появился на дворе и на ходу громко
крикнул:
- Аэродром бомбят у Поточного! Больше десятка самолетов...
Я-то уже знал, что бомбят. Значит, Криворученко передал то, что я
сообщил ему устно при первой нашей встрече.
Бомбовые удары следовали один за другим и сериями. За городом
бушевало пламя страшной силы, заливая все вокруг зловещим кровавым
светом.
25. ДЕЛА ОХОТНИЧЬИ
Я бездельничал и не знал, куда себя деть. Мое пребывание в
"осином гнезде" подходило к концу. Об этом сказал мне Гюберт. Я понял
его так, что моя переброска задерживается из-за Доктора, которого
ожидают со дня на день. Но Доктор почему-то не торопился. Шли дни, а
его не было.
С Криворученко я больше не встречался. В этом не было нужды. Фома
Филимонович с отменным усердием выполнял обязанности связного и через
два-три дня уносил от меня коротенькие весточки для Большой земли.
Сегодня, после занятий с инструктором Раухом, я повалялся на
койке, послушал радиопередачу и вышел на воздух, решительно не зная,
что предпринять и чем занять себя.
Фома Филимонович топил баню. Вот-вот должен был вернуться Гюберт.
Он и Похитун отсутствовали уже вторые сутки. В сопровождении двух
солдат и своры собак, взятой в городской комендатуре, они лазали по
окрестному лесу в поисках медвежьей берлоги.
Увидя меня, Кольчугин подошел прикурить и тихо сказал:
- Зайди в баньку, душа моя. Целый короб новостей...
- Зайду, - ответил я.
- Как у тебя в комнате, не холодно?
- Прохладно.
- Ну потерпи. Вот истоплю баньку и за твою печь примусь.
Побродив немного по лесу, я зашел в баню. Фома Филимонович без
верхней рубахи, с закатанными штанами и босой старательно драил
веником лавки и полки. В печи клубился огонь. От котла с водой шел
парок. Въедливый дым стариковского горлодера плавал в воздухе, и от
него першило в горле.
Фома Филимонович подошел ко мне и весело сказал:
- Лихо наши их взвеселили, а?
- Не понял, - заметил я.
- Я про бомбежку, - пояснил дед.
- Узнал подробности?
- А как же! Я все могу узнать... Всякий кулик на своем болоте
велик. Все в аккурат выведал.
- Ну и как? - торопливо опросил я.
- Лихо, лихо вышло! Уж куда лучше: весь аэродром разнесли, только
один самолет уцелел, а остальные прахом пошли. И цистерны с горючим
ахнули. Что там творилось, не приведи господи! Одних грузовиков сорок
штук сгорело. Так что можешь докладывать.
Фома Филимонович сел на лавку, достал из узелка черный-пречерный
сухарь, зачерпнул жестяной кружкой из котла, помочил сухарь и начал
его сосать. Он сосал его и прихлебывал горячую воду.
Я в это время обдумывал текст телеграммы на Большую землю.
- А зверь-то наш! - сказал старик немного спустя. - Тю-тю!
Зверем он именовал предателя Наклейкина, так удачно выступившего
в роли парашютиста Проскурова.
- Что же с ним? - полюбопытствовал я.
- И хвоста от зверя не осталось, - ответил дед и рассмеялся. -
Убрали крапивное семя. И переводчика того, заразу, тоже. Они же сами
убрали. Ай, и здорово ты сработал, Кондрат Филиппович! Мастак ты...
Я спросил о подробностях, и дед охотно рассказал мне.
Дело обстояло так. Третьего дня вечером Таня неожиданно
наткнулась на улице на Наклейкина. Она возвращалась с маслобойки, где
ей удалось раздобыть немного подсолнечного жмыха. Уже темнело. Он был
вместе со своим приятелем - переводчиком гестапо. Он остановил ее,
начал всяческие разговоры разговаривать, посмеялся, что она за жмыхом
бегала. Я, говорит, могу тебе за дружбу хоть каждый день по три банки
консервов дарить. И шоколад есть у меня. Зря ты от меня бегаешь, я
ведь с серьезными намерениями к тебе, все честь по чести будет.
Королевой, говорит, будешь жить. В общем, старый разговор завел,
гадюка. Танька думала было бежать, а потом вспомнила, что с минуты на
минуту должен явиться Криворученко. Боязно ей стало; а что, если этот
пес Наклейкин со своим дружком увяжутся за ней до самого дома?
Нельзя, чтобы Семен попался на глаза предателям. И она решила
поддерживать разговор.
Когда они свернули к дому, где жил Наклейкин, Таня заметила, что
сзади идут четверо неизвестных в гражданском. Она вначале заподозрила,
что это приятели Наклейкина и что он что-то затеял против нее, но
Наклейкин тоже забеспокоился и стал оглядываться.
Короче говоря, на перекрестке неизвестные налетели на Наклейкина
и стали крутить ему руки назад. Переводчик сразу дал ходу, побежал.
Один из нападавших вытащил пистолет, послал пулю вдогонку и уложил
беглеца намертво. Увидя такое дело, Наклейкин изловчился и вытащил
свой пистолет, но выстрелить ему не удалось: сильный удар по голове
свалил его наземь. Таня, насмерть перепуганная, стояла прижавшись к
стене.
Когда Наклейкин затих, неизвестные заговорили между собой, и Таня
поняла, что это немцы.
Один из них подошел к Тане, осветил ее лицо фонариком и,
подмигнув, толкнул в плечо и скомандовал: "Шнелль, марш!.."
И Таня помчалась, не чувствуя под собой ног.
- А сегодня сволокли зверя на кладбище, - закончил Фома
Филимонович.
Так закончилась жизнь предателя.
Затем старик сообщил мне последнюю новость: партизаны ходили в
рейд, разгромили гитлеровский гарнизон, захватили большой обоз с
оружием и продовольствием.
Я поблагодарил Фому Филимоновича за новости. Он предупредил меня,
что скоро придет топить мою печь.
Я вернулся к себе, а часа через три в комнату ввалился Кольчугин
с дровами.
- Гауптман прибыл, - доложил он, складывая дрова.
- С медведем?
- Ну прямо... - усмехнулся старик. - Вместо медведя тетеревов
настреляли.
- Много?
- С полдюжины.
- Ого!
- Да разве это охота? Баловство одно! - заметил Фома Филимонович.
- Двое суток - и полдюжины! Только время убили.
Я высказал предположение, что виновны тут, видимо, не охотники -
война распугала дичь. Старик возразил: дичи в лесу много, а вот
охотники - шляпы. Не знают, где хоронится птица.
- А то Похитун! - возмущался он. - Какой же из него охотник!
Балбеска сущая! Обсевок какой-то... рвань! Смотреть на него
тошнехонько. Он пьяный не отличит тетерева от своих сапог, а еще
хвастается: я да я... А что он? Тьфу! - И дед сплюнул. - Ввернул я ему
как-то, что, мол, не годится, когда курица хочет петухом петь. Так он
обозлился! Ну и пусть себе... А дичинки в наших лесах на всех хватит.
Достав из поддувала уголек и присев на корточки спиной к дверям,
Фома Филимонович начертил на полу неровный круг и объяснил мне, что
это лес. Затем он обозначил Опытную станцию, озеро, реку, протоку,
зимник и поставил крестики там, где, по его твердому убеждению, должна
таиться дичь.
В это время распахнулась дверь, и на пороге появился Гюберт. На
нем был охотничий, ладно сшитый костюм и мягкие меховые сапоги.
Он пнул носком сапога Фому Филимоновича пониже спины. Тот
вскочил, и Гюберт прошел в комнату.
В глазах старика, как мне почудилось, мелькнул недобрый огонек. Я
по себе знал, что самая сильная обида это та, на которую нельзя
ответить, и отлично понимал Фому Филимоновича. Бросив несколько
поленьев дров в печь, он собрался уже выйти, как Гюберт спросил,
подозрительно разглядывая примитивный чертеж на полу:
- Чем занимаетесь?
Вопрос мог быть обращен и ко мне и к Кольчугину. Я решил ответить
за обоих и сказал:
- Спорим насчет охоты.
Гюберт сел на стул и, уставившись на Фому Филимоновича холодными
глазами, спросил:
- А ты понимаешь что-нибудь в охоте?
- А почему я не должен понимать? Чай, годков тридцать брожу по
лесу. Собаку на этом деле съел.
- Собаку... - усмехнулся Гюберт, что с ним бывало редко. (И я
решил, что он вернулся из лесу в хорошем настроении.) - А ходишь на
охоту?
Фома Филимонович поскреб затылок:
- Это дело сложное. Надо коменданту города в ножки кланяться, а я
не хочу - стар уж, да и характер не таков. И опять-таки с ружьишком
дело дрянь... Совсем дрянь!
- Плохое?
- Никакого нет.
- Выходит, что дрянь не с ружьишком, а без него? - заметил я.
- Так оно и выходит, - согласился Фома Филимонович, порываясь
покинуть комнату.
Но Гюберт его остановил:
- Погоди!.. Ты и в самом деле охотник? - спросил он.
- А зачем мне брехать при седой голове, - ответил старик. - Я,
можно сказать, потомственный охотник. Прадед мой, дед и батька - все
были отчаянные медвежатники да и дичинкой не гнушались. Особенно
боровой. Мне довелось еще промышлять в лесу с батьковским самопалом.
Старинная такая штуковина! Как вдаришь из нее, так и оглохнешь сразу.
В глазах Гюберта я заметил искорки заинтересованности. Лицо
заметно оживилось. Я еще не видел его таким и вспомнил слова доктора:
"Гауптман Гюберт - какой-то маньяк".
Гюберт, не сводя глаз с Кольчугина, спросил:
- Почему же ты до сих пор молчал?
- А зачем лезть на глаза? - смело ответил Фома Филимонович. - Да
и опять-таки, проводник у вас есть, господин начальник.
- Это кто же? - подняв брови, осведомился Гюберт.
- А господин Похитун...
Гюберт опять усмехнулся и проговорил:
- Какой из него проводник? Он понимает в охоте так же, как ты в
астрономии.
- Вот, вот!.. - подхватил Фома Филимонович. - И я то ж говорю...
С его мордой пристало только кассы взламывать. Кабы такой егерь в
доброе старое время моему хозяину попался, он бы за него и щенка
последнего не дал. Ей-богу!
Я опасался, что прямота в высказываниях Кольчугина не понравится
гауптману, но этого не произошло.
- Твой хозяин, видно, требовательный был человек?
- Он был человек правильный, серьезный и охотник отменный!
Царство ему небесное. - И старик перекрестился, заведя под лоб хитрые
глазки.
- Это хорошо, - одобрил Гюберт. - А как звали твоего хозяина?
- Карлом Карловичем Эденбергом... Первостатейный был хозяин.
- Эденбергом?! - воскликнул в удивлении Гюберт.
- Да, - подтвердил Фома Филимонович.
- Так ты у Эденберга служил?
- Без малого семнадцать годков. И не служил, а работал, -
поправил дед. - Сам и в могилу положил старика в шестнадцатом году.
Золото, а не человек! Такого днем с огнем теперь не сыщешь:
требовательный, и добрый, и горячий. Для всякого человека у него
хорошее слово припасено. На семь годков старше меня был и рано ушел.
Такому жить бы да жить...
Во мне зрело твердое убеждение, что Фома Филимонович врет самым
отчаянным образом. Я был поражен его смелостью и находчивостью и,
признаться, немного струхнул за деда. Струхнул потому, что у меня
складывалось впечатление, что по странному совпадению Гюберт знал
этого Эденберга. Я побаивался, что старик запутается. Действительно, в
здешних местах до революции существовал такой помещик. Об этом мне
Фома Филимонович как-то рассказывал. Это было связано с Наклейкиным,
отец которого служил управляющим имения у этого помещика. Но Фома
Филимонович не работал у помещика, работал его двоюродный брат, по
фамилии тоже Кольчугин. И по рассказу Фомы, не таким уж милым
человеком был этот Эденберг, каким расписывал он его сейчас...
А Фома Филимонович продолжал говорить, не моргнув глазом и
нисколько не смущаясь. И чем дальше он говорил, тем естественнее и
правдоподобнее звучал его рассказ. Я сам готов был верить ему. Старик
делал вид, что воскрешает в памяти сохранившиеся детали, и, пользуясь
тем, что Гюберт слушает его со вниманием, продолжал плести.
- А какой охотник был покойный Карл Карлович! - проникновенно
говорил он. - Куда там! А без меня в лес - ни шагу! Точно... Звал меня
Хомкой. Ружья его всегда у меня в избе висели. Я за ними и
присматривал. Никому более не доверял...
Он умолк и неожиданно обратился к Гюберту, попросив у него
разрешения закурить.
Гюберт, к моему удивлению, разрешил. Фома Филимонович достал
кисет, свернул цигарку и задымил.
- Так-так... - задумчиво промолвил Гюберт. - Значит, ты знал
Эденберга... - И, повернувшись ко мне, продолжал: - Представляете
себе?
Я кивнул.
- Самого старика Эденберга я, правда, почти не знал, - сказал он.
- Видел лишь один раз, даже плохо представляю, как он выглядел, а вот
с сыном его мы вместе учились.
- Правильно! - подтвердил Фома Филимонович. - Был у него
наследник, один-одинешенек. И его я знал, Как же! Тоже Карлом звали,
как и батьку.
- Совершенно верно, - подтвердил Гюберт. - Карлом, как и отца.
Я диву давался. Искусство старика поражало меня. Откуда такая
бойкость? Я и не представлял себе, что с гауптманом Гюбертом можно
было заговорить о чем-либо, не относящемся непосредственно к делу.
- Сынок-то его больше по разным странам ездил, - продолжал Фома
Филимонович, - к нам сюда редко заглядывал. Непоседа был, за девками
все волочился и такой хлюпенький с виду, не в батьку... А одевался с
шиком, всем, бывало, господам нос утрет. И в музыке силен был. Выйдет
в сад, в беседку, и в сопилку свою дует и дует... И как у него терпежу
только хватало. А за год до смерти батьки пропал куда-то. Совсем
пропал. Слух прошел, что громом его убило где-то в горах...
- Ерунда! - заметил Гюберт. - Он в крушение попал в Польше в 1915
году и погиб.
- Видишь... - покачал головой Фома Филимонович. - Хорошим людям
не везет. А хозяин после его смерти совсем сдал. Любил его шибко...
- Да... В хороших руках ты был, старик! - одобрительно произнес
Гюберт. - Придется попробовать тебя.
- Попробуйте, - отозвался Кольчугин.
- Ружье тебе дам отличное, - сказал Гюберт. - Посмотрю, какой ты
охотник.
- А чего смотреть, - заметил Фома Филимонович. - Я ведь зазря не
гож болтать, господин начальник. Непривычный к этому сызмальства.
Каков есть, таков есть. Будут у нас и зайчишки, и тетерева, и глухарей
сыщем. Они, правда, одно время откочевали отсюда, подались на
Смоленщину, а ноне, как я примечаю, опять тут объявились. Недавно за
дровами с солдатами ездил, своими глазами двух видел. Здоровенные,
сытые, красавцы! Я все загодя проверю, обнюхаю и поедем наверняка. Мне
вот все недосуг было. То трубы почистить надо, то дровишек запасти, то
с конями, а тут опять снегу поднамело. Не в обиду будь сказано -
ленивые солдаты вам попались!
Гюберт энергично потер ладонью о ладонь и встал.
- Попробуем. Обязательно попробуем... - сказал он и обратился ко
мне: - Почему вы не подстригаете бородку?
Я провел рукой по голове и признался:
- Разленился.
Гюберт покачал головой и ничего не сказал.
- Можно идти мне, господин начальник? - спросил Кольчугин.
Гюберт вдруг принял свой обычный холодно-безразличный вид. Он
надменно кивнул. Старик вышел, а вслед за ним и Гюберт. Минуту спустя
ко мне забрел Похитун.
Уставший и голодный, он был мрачен. Хоть он и бахвалился, что
является завзятым охотником, я этому не верил. Вид его после охоты
говорил об обратном.
- О чем вы тут? - спросил он, наверняка зная, что у меня был
Гюберт, и притом необычно долго.
Я рассказал о беседе Гюберта с Кольчугиным.
- Ядовитый старикашка! - отозвался Похитун о Фоме Филимоновиче. -
И языкатый... Вы обедали?
- Не успел.
- Пойдемте. У вас ничего нет?
- Пока нет, но к вечеру выдадут.
Похитун разочарованно сморщился, и мы отправились в столовую.
26. МОСКОВСКИЕ РОДСТВЕННИКИ
Следующий день начался с того, что меня вызвали к Гюберту. Он
принял меня в своем кабинете и объявил, что завтра начнутся пробные
прыжки с парашютом.
Я выразил полную готовность.
Затем Гюберт вынул из кармана ключи в кожаном чехольчике и
подошел к сейфу. Дверца сейфа открылась с шипящим свистом.
Гюберт подал мне листок бумаги, на котором его рукой по-русски
были написаны шесть фамилий и адреса передаваемых мне на связь
агентов, а также пароли. С этими людьми мне предстояло "работать" на
нашей стороне.
- Запишите, если не сможете вызубрить и запомнить, - сказал
Гюберт. - Они будут знать лишь вас одного. Друг с другом незнакомы.
Я придвинулся к столу и вооружился карандашом.
- Я сейчас вернусь, - сказал Гюберт и вышел.
Мне слышно было, как он пересек гостиную, как хлопнула дверь
другой комнаты. Я остался в кабинете один. На столе лежали какие-то
заметки, расшифрованные телеграммы на специальных бланках, гербовая
круглая печать и рядом с ней открытый металлический футляр для ее
хранения. С моего места была отлично видна внутренность сейфа, стопка
папок, какие-то книги в цветных коленкоровых переплетах, пистолет
"Парабеллум" без кобуры.
Стоило мне протянуть руку - и любой документ или печать оказались
бы у меня. Я мог сделать несколько оттисков гербовой печати. Я мог
ознакомиться с содержанием расшифрованных телеграмм. Я мог, наконец,
поинтересоваться содержимым сейфа. Но я даже не шелохнулся. Я вспомнил
сверток, доставленный Доктору. Значит, проверка не прекращалась.
Конечно, все предметы разложены на столе с таким расчетом, чтобы можно
было легко и сразу определить, к чему я прикасался. А возможно, что
Гюберт наблюдает за мной откуда-нибудь.
Я сидел не двигаясь минут восемь-десять, стараясь запечатлеть в
своей памяти все, что надо было, о шести предателях-агентах. Потом я
сделал себе условные пометки на листке бумаги.
Вернулся Гюберт.
- Ну как? - поинтересовался он.
- Кое-что записал, а потом сожгу, - сказал и вернул ему список.
Гюберт положил листок в сейф, закрыл дверцу, окинул коротким
взглядом стол и сел.
В это время в соседней комнате послышались шаги и раздался
осторожный стук в дверь.
- Да! - бросил Гюберт.
Вошел Похитун. Он на цыпочках пересек комнату по диагонали,
приблизился к столу и осторожно положил перед Гюбертом бланк
телеграммы.
Я уже давно заметил, что, являясь перед "грозные очи" гауптмана,
Похитун становится как бы меньше ростом. Так было и сейчас.
Гюберт пробежал телеграмму глазами и, взглянув на Похитуна,
строго спросил:
- Ну, кто оказался прав?
- Вы, господин гауптман, - подобострастно ответил Похитун и
спросил: - Можно идти?
- Нет. Вы мне нужны. Садитесь.
Похитун сел на самый дальний стул, в углу комнаты, у окна, и
смиренно сложил руки на коленях. Он всегда старался держаться подальше
от гауптмана.
Гюберт посмотрел на него, потянул носом воздух и сказал:
- Сколько раз предупреждать вас: когда являетесь ко мне, не
начиняйте себя чесноком!
Похитун встал.
- Что вы молчите? - спросил Гюберт.
- Виноват... - произнес Похитун и хотел было сказать еще что-то в
свое оправдание.
Но Гюберт вдруг набросился на него и распушил на чем свет стоит.
Бледный, с трясущимися ногами, Похитун сел.
Гюберт взял лист бумаги, карандаш, написал несколько строк и
подал мне:
- Зашифруйте, - предложил он. - Посмотрим, как получится.
Я без труда в течение нескольких минут зашифровал предложенный
текст и вернул его Гюберту.
- Расшифруйте, - сказал он Похитуну.
Тот вгляделся в текст, поморщил лоб и, даже не прибегая к
карандашу, слово в слово доложил Гюберту то, что было мною
зашифровано.
- Можете идти! - бросил Гюберт Похитуну. - Телеграммы "шестого"
докладывайте вне всякой очереди.
- Слушаюсь, - пробормотал Похитун и исчез. Он не любил
задерживаться в кабинете Гюберта.
Когда дверь закрылась, Гюберт взял телеграмму, принесенную
Похитуном, и сказал:
- Ваш радист заработал.
Я нахмурился и сказал, что не понимаю, о ком идет речь.
Гюберт ...
