Георгий Михайлович Брянцев. Конец "Осиного гнезда"
страница №11
...лимоновичу.Я сказал им:
- Кольчугина пропускайте, себя не обнаруживайте и ждите. Если
вслед за ним появятся немцы, исходите из того, сколько их. Если
человек пять-шесть, на худой конец - семь-восемь, топайте окружным
путем к нам, и мы их здесь сообща встретим, а если их больше,
пропустите на приличное расстояние и подавайте сигнал.
Я считал нецелесообразным ввязываться в драку с врагом, намного
превышающим нас в численности и вооружении. Я учитывал и то, что нам
не удастся застать немцев врасплох. Уж если они лезут сюда, то знают
зачем и будут, конечно, наготове.
Мы долго думали, на каком сигнале остановиться. Расстояние не
позволяло прибегать к подражанию крику птицы или животного или к
свистку - мы могли не услышать ни того, ни другого. Ракета ненадежна:
во-первых, в лесу мы могли ее не заметить и, во-вторых, ракетой можно
обнаружить себя так же, как и выстрелом.
Все же пришлось остановиться на выстреле как сигнале отступления.
Выстрел давался в том случае, если враг намного превысит нас числом.
Предупредив нас выстрелом, Березкин и Ветров должны были уйти на
запад, в заболоченные места, а оттуда уже добираться до Полюса
недоступности.
Я и Логачев должны были задержаться, чтобы предупредить Фому
Филимоновича и помочь ему оторваться от немцев, если те движутся по
его следам. Я ставил себя на место врагов, как делал всегда в таких
случаях, и пришел к заключению, что дистанция между стариком и
выслеживающими его солдатами должна быть не маленькая.
Вместе с Фомой Филимоновичем мы должны были уйти в болотистое
место, лежавшее в полутора километрах от зимовья. Этот маневр
преследовал единственную цель - сбить со следа овчарок, если люди
Гюберта ведут их с собой.
Итак, учтя все возможные случайности, я и Логачев выбрали удобную
позицию, с которой хорошо просматривалась поляна, и стали ждать.
Примерно за полчаса до обусловленного времени мы услышали скрип
тележных колес. Я и Логачев замерли, почти не дышали... Потом мы
услышали, что кто-то поет, и по голосу сразу узнали Фому Филимоновича.
Он пел тихо, вполголоса, старую русскую песню: "То не ветер ветку
клонит, не дубравушка шумит". Слов разобрать было нельзя, но мотив мы
улавливали отлично.
Едва я и Логачев успели переглянуться, как на поляну, к руинам
зимовья, выехала одноконная телега. На ней восседал Фома Филимонович.
Мы наблюдали за ним и продолжали сидеть не двигаясь. Мы ждали или
появления немцев, или сигналов, или, наконец, подхода Березкина и
Ветрова. Но пока стояла тишина и, кроме Фомы Филимоновича, никто не
показывался.
Я взглянул на часы. Старик явился раньше двенадцати, и
обнаруживать себя было еще рискованно. В нашем распоряжении имелось
чуть ли не полтора часа. Мы могли ждать и наблюдать.
Фома Филимонович слез с телеги и, продолжая напевать, обошел
поляну, всматриваясь в каждое дерево и отыскивая условный знак. Старик
прошел в десятке шагов от нас, ничего не заметив. Это меня успокоило -
уж если глаза Фомы Филимоновича не смогли нас обнаружить, то немцев
можно было не опасаться!
Пробормотав что-то про себя, он подошел к телеге, развязал
супонь, снял дугу, вожжи, чересседельник, хомут и пустил лошадь
пастись.
Это была ребристая кобыла гнедой масти, очень спокойная на вид.
Фома Филимонович не "проявлял ни малейших признаков беспокойства.
Это было важно, однако не давало никаких гарантий, что все в порядке.
Фома Филимонович снова взобрался на телегу, достал кисет и
бумагу, скрутил самокрутку и закурил.
А сигнала от ребят все не было, не было и их самих. Прошло
полчаса, три четверти, час - положение оставалось прежним.
Вдруг Фома Филимонович, сидящий на телеге, насторожился, склонил
голову набок и затем стал всматриваться в растущие вблизи деревья.
Я и Логачев застыли. В чем дело? Что произошло? Что заметил или
услышал старик?
Фома Филимонович слез с телеги, взял дарственную централку,
подошел к отдельно стоящей березке и, взглянув на ее крону, стал
постукивать прикладом о ствол. И только тут я заметил малюсенькую
пушистую белку, испуганно метавшуюся в ветвях березы. Так вот кого
увидел старик.
Я посмотрел на Логачева. Он улыбнулся. Значит, и он заметил
белку.
Неопытная, должно быть вышедшая на свою первую самостоятельную
прогулку, она, увидев незнакомое двуногое существо, и не знала с
перепугу, что делать. Береза стояла на отшибе, перепрыгнуть зверьку
некуда, и белка, пометавшись, прижалась к стволу и замерла.
- Спускайся, спускайся, дурочка! - ласково звал ее Фома
Филимонович. - Ишь какая крохотулька! Ну, спускайся же, а не то я сам
доберусь до тебя.
Только теперь я убедился, что Фома Филимонович ни о чем не знает
и никакая опасность нам пока не грозит. Я взял Логачева за руку, и мы
вышли из засады. Старик тотчас же повернулся к нам лицом.
- О! Кондрат, Миколка! Смотрите! - И Фома Филимонович показал на
белку. - Словим? Это Таньке. Она страсть как любит всяких зверюшек.
Ну-ка, Миколка, ты половчее меня...
Теперь у меня окончательно рассеялись все сомнения. По настроению
Фомы Филимоновича было ясно, что в "осином гнезде" не произошло ничего
непредвиденного для нас.
Логачев положил на землю автомат и полез на березу. Видя
опасность, белка тоже стала взбираться повыше. Наконец белка достигла
самой верхушки. Дальше лезть было некуда. Она дрожала и поглядывала на
приближавшегося врага.
- Смотри не сорвись, - предупредил я Логачева.
Но все окончилось благополучно, если не считать двух-трех укусов,
которыми наградила белка Николая, когда он ее схватил и сунул за
пазуху.
Мы разглядывали зверька, погладили его шерстку. И по совету
старика Логачев опять спрятал ее за пазуху.
- Вот девка-то будет рада! Приручит ее... До войны она пару
выходила, я ей из лесу принес. Забавные были... - проговорил Фома
Филимонович и, сразу переменив тему и напустив на себя строгий вид,
обратился к нам: - А кому же это зуботычки полагается надавать, а? Кто
заставил меня понапрасну трясти кости прошлый раз? Над кем мне
расправу учинить? Ты? - кивнул он на Логачева.
Тот покачал головой.
- А кто же: Семенка, Мишутка?
Мы молчали. Я не знал, как сообщить Фоме Филимоновичу о смерти
Семена. Держать же старика в неведении было совершенно невозможно.
И я прямо сказал:
- Семена, Фома Филимонович, уже нет... Семен погиб!..
Что-то дрогнуло в лице старика. Он отступил на шаг и, уставившись
на меня, спросил:
- Ты... ты что мелешь, Кондрат?..
Руки Фомы Филимоновича повисли, точно плети, он побледнел и,
словно еще не веря тому, что услышал, сказал неверным голосом:
- Как погиб? Почему ты молчишь?
Я коротко рассказал о случившемся.
Фома Филимонович опустился на землю, схватился за голову и
заплакал:
- Как сына родного любил!.. Он был ближе сердцу моему, чем кора
дереву... Семенушка, голубчик!.. Закопала Танюшка свое счастье в
землю... - бормотал он.
Я взял старика за плечи и заставил подняться:
- Мужайся, крепись, Филимоныч. Не тебе одному тяжело - и Тане, и
мне, и всем... Что ж теперь плакать - поздно!
Фома Филимонович затих, глядя на какую-то точку, и после долгого
молчания проговорил:
- Все пройдет, Кондрат... Все стерплю! Дай только опомниться! -
Он вдруг сильно затряс головой, как бы стараясь от чего-то
освободиться, и сказал жалобным голосом: - Нельзя же так враз - и
забыть Семенку... Нельзя!..
- А мы и не забудем! - твердо произнес Логачев. - Никогда не
забудем! И фашистам припомним...
Фома Филимонович грустно покачал головой, думая о чем-то своем.
Чтобы рассеять его немного и отвлечь от мыслей о Семене, я
сообщил о наших подозрениях и о том, как мы подготовились к этой
встрече.
Фома Филимонович сказал:
- Я никого в тот раз не видел. Я пришел, прождал час и ушел... А
теперь мне кое-что ясно.
- Что тебе ясно? - насторожился я.
Оказывается, в день гибели Семена со станции на проческу леса
ушли двое солдат, прихватив с собой самого крупного и злющего кобеля,
под кличкой Спрут.
- Они вышли раньше тебя?
- Раньше. Их до Ловлино довезли на машине.
- А зачем они поехали в Ловлино?
Несколько дней назад из райцентра на Опытную станцию приезжал
гестаповец и сказал, что около деревни Ловлино, в лесу, староста
обнаружил зарытый в песок парашют, и коль скоро гестапо не располагало
собаками-ищейками, он попросил Гюберта обследовать местность. Гюберт
отрядил солдата - проводника овчарки, а второго прислало гестапо.
Солдаты уехали и не вернулись.
- Ты знал в лицо обоих? - спросил я.
- Одного знал хорошо, второго видел один раз.
Я предложил сходить к кустам, где мы спрятали трупы.
Фома Филимонович без труда узнал в одном проводника собаки и
твердо заявил:
- Это Артур. Он самый...
О приезде гестаповца, обнаружении парашюта и посылке солдат в лес
Фоме Филимоновичу рассказал Похитун.
Мы вернулись на полянку. Теперь ясна стала причина появления
немцев так далеко от "осиного гнезда" и так близко к Полюсу
недоступности.
- Что же теперь говорят на станции? - поинтересовался Логачев.
- Разное плетут, - ответил Фома Филимонович. - Одни говорят, что
солдаты заблудились в лесу, другие - что напали на след, а след их
завел далеко. Штейн считает, что они отправились в Раковку и хлещут
там самогон. Он обзвонил все окрестные деревни и наказал старостам и
полицейским учинить розыск. Да где же теперь искать... - Старик
усмехнулся и махнул рукой. Немного погодя он добавил: - Значит, я был
здесь, когда все уже свершилось...
- А что случилось, почему ты досрочно пришел? - спросил я.
- На уток готовимся ехать, Кондрат. Вот какое оно дело!
- Когда?
- С субботы на воскресенье.
- В эту субботу?
- Да нет... В будущую. Через девять дней.
- Решили открыть охотничий сезон пораньше? - усмехнулся Логачев.
Старик кивнул головой и заметил:
- Выходит так. Утка еще не везде готова, но ему мало дела до
этого. Сказал: "Ищи, чтобы наверняка".
- Нашел? - полюбопытствовал я.
- Есть на примете озерцо... За мной дело не станет. Ну, я и
заторопился свидеться. Видишь, Кондрат, как оно оборачивается!.. -
Фома Филимонович нахмурился (видно, тяжелые мысли опять одолели),
помолчал и продолжал: - Тут, однако можно устроить бал-маскарад.
Озерцо-то в самой глухомани, а нас, охотников, будет раз-два - и
обчелся! Ты смекаешь, куда я клоню? Одно дело - громить их гнездо. Это
- стоящее дело, слов нет! А сцапать майора живьем тоже недурно. А?
Я, как говорят в таких случаях, весь загорелся. Так вот почему
Фома Филимонович просил о внеочередной встрече!
- Где это озеро? - спросил я.
- От Селезневки версты четыре будет.
- От Селезневки, говоришь? - переспросил я, быстро достал из
планшетки карту и разостлал ее на траве.
Да, озеро было обозначено. В двух километрах к востоку от него
пролегала лесная дорога на железнодорожный разъезд.
- Это? - спросил я старика.
- Оно самое, - подтвердил он. - Мы будем добираться до него на
подводе.
Тысячи мыслей зароились в моей голове. Неожиданное обстоятельство
облегчало наши планы. Жизнь давала нам в руки редкую... редчайшую
возможность.
Я не отрывал глаз от карты, вымерил расстояние от озера до
Полюса, до Опытной станции и спросил:
- Значит, точно в субботу?
- Это как водится. Как он велел, так и будет.
- А кто поедет с ним?
- Вот этого не скажу. Весной он брал солдат, на двух подводах
ездили, а как решит сейчас - не скажу.
- Ты был уже на озере или только собираешься? - спросил я.
- Собираюсь. Во вторник туда поеду. Гюберт велел поразведать все
досконально, соорудить там шалашик, скрадки...
- Хм... во вторник... Чудесно! В котором часу ты там будешь?
- Как сейчас, в полдень.
- Договорились! Я тоже подойду.
- Правильно. Так-то лучше! - одобрил Фома Филимонович. - На месте
виднее будет, а к тому времени я проведаю, кто поедет с нами. Однако у
меня еще есть что рассказать тебе...
И Фома Филимонович сообщил новость, не очень приятную. Вчера его
вызвал к себе Штейн и поинтересовался, куда именно, в какой город
выехала его внучка и получает ли Кольчугин от нее какие-либо известия.
Старик рассказал, что документы ей дали до Франкфурта-на-Майне, но
никаких вестей от нее он не имеет и очень беспокоится. По этому поводу
он уже дважды обращался к Гюберту, но тот заверил, что все обойдется
хорошо и со временем выяснится.
Штейн ничего не сказал на это и начал расспрашивать о сыновьях
Фомы Филимоновича: какого они возраста, кто по профессии, где работали
до войны, с кем водили дружбу, служили ли в армии, почему не остались
в городе, а эвакуировались, что он знает о них в данное время и так
далее... Выслушав ответы Кольчугина, Штейн заговорил о помещике
Эденберге, стал расспрашивать, как жил Эденберг, какое у него было
хозяйство, кто работал у него по найму, как часто Кольчугин бывал с
ним на охоте.
Фоме Филимоновичу не составило никакого труда ответить на все
вопросы Штейна: со слов брата он знал всю подноготную о помещике, сам
подолгу живал у брата. Но самый факт такого допроса насторожил
старика.
- Видать, хочет, злыдень, вывести меня на чистую воду, - заключил
Фома Филимонович. - Я уж прикидываю: не пора ли мне сматывать удочки?
Разумеется, для этого были серьезные основания, но уход
Кольчугина со станции именно теперь, когда предстояли решающие
операции, грозил серьезным осложнением, если не срывом дела. Во всяком
случае, пришлось бы решительным образом перестраиваться.
Поэтому я попросил старика:
- Потерпи до субботы!
- А потом?
- Потом ты сможешь плевать на всех, в том числе и на Штейна.
- Что ж, до субботы так до субботы, - согласился Фома
Филимонович. - Тебе виднее, Кондрат.
На этом мы закончили беседу, распрощались, и каждый отправился
своей дорогой.
40. ПОСАДОЧНАЯ ПЛОЩАДКА
Дождь зарядил с утра в пятницу и лил с небольшими перерывами до
половины воскресенья. Это был мелкий, убористый, похожий на осенний,
дождь. Сразу похолодало. Как всегда при затяжном дожде, казалось, что
теплые, солнечные дни уже никогда не вернутся. Но с полудня в
воскресенье подул ветерок, разогнал тучи, и вновь засветило горячее
солнце. Мы все приободрились. Одна лишь Таня не видела ничего вокруг.
Она окаменела в своем горе, будто заживо умерла.
Я не на шутку тревожился за нее. Мы все горевали о Семене, о
нашем замечательном друге и боевом товарище. Но Таню смерть Семена
убила. Она отказывалась от еды, почти не спала, похудела, взгляд ее
потух. Без радости приняла она подарок деда - белку, но все-таки не
расставалась с ней ни на минуту.
Березкин сказал мне по секрету, что, будучи дежурным, он видел,
как Таня украдкой ночью покидала землянку, усаживалась у могилы Семена
и оставалась около нее почти до рассвета.
Так можно было вконец извести себя. Я понял, что прежде всего
надо расшевелить Таню, вдохнуть в нее жизнь какой-либо трудной и
важной работой. А потому, как только позволят обстоятельства,
отправить ее с Полюса недоступности, где все так живо напоминает о
Семене.
Кстати, нужно было подыскать посадочную площадку для самолета с
Большой земли. Я обратился к карте, но подходящей по размерам поляны в
нужном радиусе не обнаружил.
- Неужели нам придется принимать самолет за сотню километров
отсюда? - спросил я ребят. - Не может быть, чтобы в этом лесу не было
хоть одной большой поляны.
- Есть, Кондратий Филиппович, - спокойно заметил Сережа Ветров.
- Где?
- Правда, я не могу поручиться, что она подойдет... -
нерешительно начал он. - Я видел ее только ночью. Не знаю, достаточных
ли она размеров.
- Где же она? - торопил я. - Покажи!
Сережа долго водил кончиком карандаша по карте, затем вздохнул и
положил карандаш:
- Таня должна хорошо помнить ее. Я был там ночью, а она провела
на ней весь день, пока мы перебирались сюда со старого места.
- Зови Таню!
Сережа выбежал из пещеры. Я внимательно проводил взглядом его
маленькую фигурку. В последние дни я заметил между светлых бровей
Сережи морщинку. Ее раньше не было. Эта морщинка придала Сережиному
лицу новое, взрослое выражение.
Меня удивляло спокойствие Сережи. Он, как мне казалось, легче
всех нас, не говоря уже о Тане, перенес утрату Семена, хотя ему
довелось больше, чем кому-либо другому, жить с Семеном один на один в
лесу в тяжелых условиях с осени прошлого года.
Но вчера я понял, что сильно ошибался. В полдень, улучив момент,
когда дождь прекратился на короткое время, я пошел на край острова и
на самом берегу болота увидел Сережу. Он лежал и плакал. Плакал
горько, безутешно, как может плакать только сильно и несправедливо
обиженный ребенок. Он рыдал, вздрагивая всем телом.
А за обедом, час спустя, Сережа сидел, как всегда, спокойный и
уравновешенный. Я подумал было, что кто-то из ребят обидел его, хотя,
зная его характер, сомневался в этом. Под вечер я пригласил Сережу на
прогулку и привел к тому месту, где он плакал. Мы сели на бережок,
закурили, помолчали, а потом, глядя ему в глаза, я сказал:
- Я видел тебя здесь перед обедом. Что с тобой случилось?
Он нахмурился, покраснел и, пересилив себя, ответил дрогнувшим
голосом:
- Семен!.. - и, тяжело вздохнув, добавил: - Я не могу представить
его мертвым... Только вы не говорите ребятам...
Я обнял его за плечи, молча прижал к себе и сказал:
- Будь солдатом, Сережа! Война... А за Семена мы отомстим так,
что ворон костей вражеских не найдет...
И вот Сергей привел Таню.
- Вы меня звали? - тихо, даже робко спросила она.
- Да. Садись... - бодро ответил я. - Ну, Серега, допрашивай!
Таня вопросительно посмотрела на меня, затем перевела взгляд на
Сережу.
- Да я вот говорил о поляне, - произнес он.
- О какой поляне?
- А помнишь, та, на которой ты сидела весь день и ждала меня?
- Помню.
- Велика она? - спросил я.
- Ну, как сказать... - Таня немного задумалась.- По-моему, очень
большая... Да, большая.
- Больше той, на которой я должен был приземлиться?
Таня махнула рукой:
- Что вы! Конечно больше! На ней десять таких поместится.
- Вот это номер! - поразился я. - А на карте такой поляны нет!
Таня заявила, что она не ошибается.
- Дорогу до нее найдете? Не заплутаетесь? - спросил я.
Таня и Сережа заговорили в один голос и заверили меня, что
выведут на поляну без всякого труда.
- Отлично! - сказал я. - Завтра утром мы выступим и больше,
пожалуй, сюда не вернемся. Пойдем на поляну, а оттуда на озеро,
встретим там Фому Филимоновича. Сейчас займемся сборами. Когда у тебя
сеанс, Сережа?
- В двенадцать, - ответил он.
- Так. Передашь, что утром мы оставляем Полюс недоступности и
пусть нас слушают завтра в это же время.
Сережа кивнул головой, а на лице Тани появилось выражение
физической боли.
Я понял ее, но продолжал в том же тоне:
- Засветло надо уложиться и распределить весь груз по мешкам...
Ты как себя чувствуешь, Таня? Как здоровье?
- Что? - недоуменно спросила она.
- Можно на тебя рассчитывать? Выдержишь? Не придется нам на руках
тебя тащить?
Таня смутилась.
- Что вы... - проговорила она.
- Тогда готовь и себе мешок, - сказал я. - Выносите все наружу.
И закипела работа. Окончили укладку, когда начало темнеть.
Приближалась ночь.
- А теперь спать! - приказал я. - Дежурить буду сам.
Все улеглись. Я не верил в то, что ребята уснули, но, когда
заглядывал в землянку, там царила полнейшая тишина.
Чуть свет я поднял всех на ноги. Позавтракали всухомятку. Потом
взвалили на себя вещевые мешки. Каждый мешок весил чуть ли не два
пуда. В них были гранаты, взрывчатка, самовоспламеняющаяся жидкость,
ракеты, патроны, батареи к радиостанции, запальный шнур, детонаторы,
другое боевое имущество и кое-что из продуктов.
Перед уходом мы постояли в молчании у могилы, прощаясь с Семеном,
и покинули Полюс недоступности навсегда.
Здесь, под березами, каждый из нас оставил частицу своей души. Мы
шли вперед, и расстояние между нами и Семенам с каждым шагом
увеличивалось. Он остался один оберегать наш временный и свой вечный
приют...
Мы шли гуськом. Первым шагал Логачев, за ним Таня, затем Ветров,
Березкин, замыкающим - я. Идти было очень трудно: давал о себе знать
груз за плечами. Но никто не роптал, не охал, не жаловался, Через
четыре часа, сделав пять привалов, мы достигли наконец цели. С первого
взгляда на поляну я понял, что о лучшем не стоит и мечтать.
Все устали, всем зверски хотелось есть, отдохнуть, но, когда я
предложил сейчас же обойти поляну и тщательно осмотреть ее, все, в том
числе и Таня, захотели сопровождать меня.
Мы облюбовали в лесу, у самого края, сухую впадину, вероятно
воронку от разрыва большой бомбы, уже густо поросшую мягкой травой, и
сложили в нее все наше имущество.
Я сказал:
- Что ж, все хотят идти? Придется жребий бросать, кому остаться.
Выручил Логачев.
- Я останусь, - заявил он. - Ночевать тут будем?
- Тут.
- Хорошо, ступайте, я найду себе работенку.
Я решил пройти поляну от края до края, чтобы убедиться, нет ли на
ней пней, опасных неровностей или сырых, заболоченных мест.
И мы зашагали вчетвером. Чем дальше шли, тем больше убеждались,
что эта поляна - идеальный естественный аэродром. Она была ровна и
тянулась с востока на запад километра на два - два с половиной.
- Эге! - воскликнул Березкин. - Да тут можно сажать тяжелые
бомбардировщики!
- Видите, Кондратий Филиппович, - сказала Таня, - я не ошиблась.
Тому, что Таня сама вызвалась пойти с нами, и тому, что она
заговорила, я, кажется, был рад не меньше, чем этой находке.
С нас градом катился пот, мы чуть волокли уставшие ноги, но
продолжали самым тщательным образом обследовать поляну.
Часа через два обессиленные, но довольные мы вернулись к своему
новому лагерю.
Логачев, пока мы ходили, не сидел сложа руки. Над воронкой уже
возвышался скелет шалаша из длинных жердей. Николай накрывал его
заготовленной хвоей. В сторонке ярко, бездымно горел костер.
- Ну, Танюша, засучивай рукава! - сказал я. - От еды, я думаю,
никто не откажется.
- Я помогу тебе, Таня, - предложил Сережа Ветров.
Таня не отказалась от помощи и спросила:
- Только что готовить? У нас есть пшенный и гречневый
концентраты, есть рыбные и мясные консервы. Можно наделать лепешек из
муки, есть немного сала.
- По-моему, - выразил общее мнение Березкин, - давай то, что
побыстрее. Я до того отощал, что готов за поясной ремень приняться.
Таня и Сережа занялись стряпней. Березкин стал помогать Логачеву,
а я засел за составление радиограммы.
Затем я достал свою рабочую схему и нанес на нее и озеро и
поляну. Поляна стояла почти на полпути к "осиному гнезду" и километрах
в шести от озера. В километре от поляны пролегала лесная дорога,
идущая от Ловлино на юго-восток к железнодорожному разъезду. Дорогой
этой, как мы знали, оккупанты не пользовались...
Наевшись до отвалу гречневой каши, приправленной кусочками сала,
и запив ее горячим чаем, мы, установив порядок дежурства, проспали до
трех часов дня.
Я проснулся последним и почувствовал, что от усталости не
осталось и следа. В воздухе пахло хвоей и свежей, сочной травой. День
был в самом разгаре, и солнце припекало основательно.
Сережа Ветров сидел, опершись спиной о ствол сосны: в его руках я
увидел карандаш и походную записную книжку, с которой он никогда не
расставался. Но он не писал, а разговаривал с Таней, которая сидела
против него на траве и перебирала крупу. Я прислушался. Они спорили.
Сережа доказывал, что без радиосвязи работа в тылу неприятеля
невозможна. Таня горячо спорила.
- А наше подполье в городе, - говорила она, - работало и
продолжает работать, не имея радиосвязи. У многих партизанских отрядов
также нет рации.
- Это не работа, а чепуха! - безапелляционно заявил Сережа.
Таня от возмущения даже крупу рассыпала.
- Как ты смеешь так говорить?! Ведь главное не радио, а люди,
наши люди! Они и без радио знают, что делать.
- Не спорь! Ты просто недооцениваешь технику...
С каждой минутой оба все больше распалялись, говорили, перебивая
друг друга. Я слушал и лишь немного спустя сообразил, что Сережа
просто "заводит" Таню. Он умышленно порет нелепости, чтобы отвлечь ее
и не оставлять наедине с тяжелыми мыслями.
Я в душе поблагодарил хлопца. Еще ни разу со дня смерти Семена я
не видел Таню такой оживленной и взбудораженной. Она наскакивала на
Сергея, упрекала его в политической безграмотности, жестикулировала, и
Сережа уже не знал, как выкарабкаться из неудобного положения.
Я нарочито громко зевнул, потянулся и встал. Спор моментально
прекратился. Сережа облегченно вздохнул, спрятал карандаш, записную
книжку и подошел ко мне.
- А Логачев и Березкин дрова носят, - доложил он.
- Какие дрова? - не понял я.
Сережа усмехнулся:
- Как - какие? Для сигнальных костров. Когда-нибудь все равно
надо будет носить.
В двенадцать часов Сережа Ветров передал мою радиограмму. Я
сообщал в ней координаты поляны, размеры и грунт ее, ориентиры с
воздуха, просил прислать самолет "ЛИ-2" в ночь с субботы на
воскресенье, точнее - в воскресенье, в два часа ночи.
Как только стемнело, мы, попив чаю и пожевав сухарей, улеглись
спать.
41. ТАНИНА УХА
Сережа Ветров растолкал меня на рассвете и подал расшифрованную
радиограмму. В ней было сказано:
Самолет придет два ноль-ноль воскресенье. Выкладывайте шесть
костров два ряда коридором. Расстояние между кострами в длину
пятьдесят метров. Направление посадки дайте две ракеты - белую и
красную.
- Вот это здорово! - обрадовался я и так шлепнул Сережу по спине,
что он чуть было не упал. - Давай буди ребят, надо обрадовать всех
День занимался теплый, прозрачный. Трава, густо покрытая росой,
отливала сединой. В небе уже звонко заливались жаворонки, где-то
далеко за поляной четко постукивали перепела.
Ничто вокруг не напоминало о войне: чистое, глубокое лазурное
небо, торжественно спокойный лес, благодатная тишина, нарушаемая
гомоном пробудившихся птиц...
Раздевшись до пояса, мы старательно полоскались у болотца с
застоявшейся темно-зеленой водой, отдававшей запахом прели.
После мытья Николай Логачев всем на зависть проделал несколько
спортивных номеров. Он сделал стойку "жимом", прошелся на руках вокруг
болотца, проделал четыре раза сряду сальто и затем нырнул в болотце
еще раз.
Пока Таня умывалась, расчесывала и заплетала косу, белка сидела у
нее на плече и, держа в передних лапках крепкую, еще не созревшую
шишку, покусывала ее своими острыми зубками. Таня ласково поглядывала
на нее.
Позавтракали мы остатками вчерашней каши и занялись сортировкой
имущества. Мы решили оставить здесь часть боеприпасов и продуктов,
кое-что из снаряжения и одежды, а остальное нести с собой к озеру. Я
предупредил друзей, что на поляну мы вернемся только ночью в
воскресенье, чтобы встретить самолет.
Итак, в начале десятого мы покинули свой аэродром и,
сориентировавшись по карте и компасу, отправились навстречу Фоме
Филимоновичу, к озеру, навстречу решающим событиям.
Идти было теперь значительно легче, да и путь был в два раза
короче вчерашнего.
Мы не торопились, делали частые короткие привалы. На полпути
пересекли лесную дорогу, о которой я уже упоминал, внимательно
осмотрели ее. По-видимому, никто по ней не ходил и не ездил за
последние недели.
В полдень мы добрались до озера. Оно лежало в низине и мало чем
отличалось от болота. Берега покрывал густой и высокий камыш.
- Какая глухомань! - пробормотал Сережа Ветров.
Мы начали обходить озеро и, когда добрели до чистого берега,
услышали, как кто-то шумно бултыхнулся в воду.
И тут же раздался голос Фомы Филимоновича:
- Внучка, отворотись! Я вылезать буду!
Таня прыснула и скрылась в кустарнике. Мы увидели Фому
Филимоновича, скакавшего на одной ноге. Он натягивал брюки, и вода
сбегала с его бороды веселыми струйками. На отмели, в траве, недалеко
от воды, трепыхались и поблескивали красноперые окуньки с ладонь
величиной и несколько щук.
- Видали? - похвастался Фома Филимонович, кивая на рыбу. - Чем не
рыбак?.. Таня, выходи!
Таня подбежала к деду, обняла его, уткнулась лицом в его грудь и
заплакала.
- Не надо, Таня, не надо... - приговаривал Фома Филимонович,
лаская девушку. - Семенка-то не любил слез... Помнишь, как говаривал
он? Не надо, доча, не надо... Все мы люди, и все мы смертны. Война,
Танюша! Не у одной тебя горе, оглянись-ка вокруг...
В сторонке, под деревьями, стояла уже знакомая нам одноконная
телега, а возле нее - ребристая гнедая кобыла. Она лениво мотала
головой и помахивала куцым хвостом, будто нехотя отбиваясь от
надоедливых слепней.
Фома Филимонович заправил рубаху в брюки, подошел к телеге,
достал из-под вороха сена чугунок и подал его Тане:
- Чисть рыбешку, милая, да закладывай уху. Она как раз ко времени
поспеет. В мешке возьми лук и укроп.
Сережа Ветров сейчас же бросился на помощь Тане. Он быстро развел
огонь, наполнил чугунок водой и пристроил его над костром. Потом
вооружился ножом и стал вместе с Таней чистить рыбу.
- Ну как дела, Филимоныч? - спросил я.
- А так, помаленьку.
- Как чувствует себя Штейн?
- Зверь-зверем ходит. То к одному привяжется, то к другому. Такая
уж у него волчья натура! Похитуна совсем затюкал. Как встретит
пьяного, так в зубы. Похитуну хоть в гроб живьем ложись. Теперь он
брыкаловку сосет только ночью, под одеялом, а днем ни-ни... Боится.
Логачев и Березкин рассмеялись. Я был рад, что Кольчугин снова
бодр и весел. Подходили горячие дни, и каждому нужна была большая
внутренняя собранность.
- Охота не сорвется? - опросил я.
- Ни в какую! И Похитун поедет. Сам мне вчера говорил. Гюберт
солдат прихватит, а сколько - не ведаю. Приказал две подводы готовить,
а раз две - значит, не одни поедем.
- Когда вас здесь можно ожидать?
- До захода солнца пожалуем. Раз едем с ночевкой, то нет смысла
терять вечернюю зорьку. А Гюберт любит это дело, вкус понимает. А
знатное местечко я подыскал?
Я окинул взглядом озеро и кивнул головой.
- Знатное местечко! - продолжал Фома Филимонович. - Уток здесь
видимо-невидимо, тьма-тьмущая. Он меня сегодня загодя командировал.
Приказал шалашик разбить, плоток сколотить. Но мне сдается, что
незачем зря тратить время. - И старик подмигнул. - Нам будет не до
уток. Да и боюсь, что не довезу я своих господ до озера. Как, Кондрат?
- Хорошо было бы, - сдержанно ответил я.
- Что ж... Хлопцы, айда обзор места делать! День-то у меня
короток - короче медвежьего хвоста. Задерживаться не резон. - И старик
зашагал прочь от озера.
Логачев, Березкин и я последовали за ним.
Пройдя шагов двести по колее, проложенной телегой Фомы
Филимоновича, мы остановились у остатков моста через неширокий проток.
Здесь торчали полусгнившие сваи и бревна. Часть их уже давно засосала
тина.
- Тут мы все и совершим, - сказал Фома Филимонович. - Место на
редкость подходящее для засады.
Потом мы прошли еще немного и вышли на лесную дорогу.
- Это в Селезневку? - спросил я.
- Ага, прямиком, - ответил старик.
Дорога выглядела неезженой, и это меня успокоило.
Мы вернулись к озеру и расположились в холодке.
Фома Филимонович задумался о чем-то, а потом, покачав головой,
заметил:
- Рискованное дело затеяли мы, хлопцы! Уж больно рискованное.
- Без риска нельзя, - проговорил Березкин.
- А ты помолчи, цыган! - прикрикнул старик.
Березкин рассмеялся.
- Спланировали-то мы ладно, а вот как оно обернется... -
осторожно продолжал Фома Филимонович.
Хитрый старик решил, видимо, прощупать мое настроение.
Я ответил:
- Все будет зависеть от тебя, Филимоныч. На тебя вся Москва
смотрит. А мы уж не оплошаем...
- А я что? Я маленький человек...
- Нечего вам казанской сиротой прикидываться! - выпалил Березкин.
- Помолчи, цыган! - огрызнулся старик.
Теперь уже все рассмеялись.
С полчаса ушло на черчение подробного плана Опытной станции. Фома
Филимонович водил прутиком по песку, я задавал вопросы, а Логачев
переносил все на листок бумаги. Старик тщательно провел разведку и без
запинки перечислил весь личный состав Опытной станции, показал, где и
кто размещен.
- Да, запамятовал, - спохватился ой. - Завтра Штейн уезжает. Если
верить Похитуну, то в город, а из города в ту деревню, где было имение
Эденберга.
- Хм... Интересно. Это зачем же? - поинтересовался Березкин.
- Бог его знает.
- Это мне не нравится, - сказал я. - Уж лучше бы он остался в
своем "осином гнезде".
- Вот такие дела... - покачал головой Фома Филимонович и спросил
Таню: - Как уха, стряпуха?
- Еще минут пять, деда, - откликнулась Таня и присела возле
старика. - У тебя дела плохие? - спросила она, стараясь заглянуть ему
в глаза.
- Кто это тебе в уши надул? У меня дела преотличные! - И Фома
Филимонович неожиданно и громко рассмеялся.
У костра что-то зашипело.
- Уха бежит! Спасайте! - взметнулась с места Таня. А вместе с ней
и Березкин,
Чугунок окутало облаком пара вперемешку с дымом, но Березкин
ловко выхватил его и поставил в сторонку.
- Видать, весь жирок убежал, - с сожалением проговорил Фома
Филимонович и почесал затылок.
Все достали из-за голенищ деревянные ложки.
- Да здравствует уха и ее творец - Таня! - провозгласил Сережа
Ветров.
Все расселись вокруг чугунка. Ели с завидным аппетитом, и через
короткое время чугунок опустел. Старик облизал свою ложку, спрятал ее
и пошел закладывать лошадь.
- Чугунок оставлю вам, - бросил он на ходу. - Авось пригодится.
Пока Кольчугин запрягал лошадь, я рассказал ему кое-какие
подробности предстоящих операций, посоветовался с ним.
- Ты гляди, Кондрат, чтобы хлопцы в субботу в меня не стреляли.
Вот будет тогда потеха!
Я проводил старика до лесной дороги. Перед прощанием Фома
Филимонович предупредил меня:
- Ночью огня не разводите. Боже упаси! Хоть и тихо кругом, а все
же...
- Знаю, знаю, Филимоныч, - успокоил я его.
- И близко к станции не суйтесь. Ну и за внучкой приглядывай,
Кондрат.
Я заверил Фому Филимоновича, что все будет в порядке, пожал его
шершавую, покрытую мозолями руку и пожелал счастливого пути.
42. РЕКОГНОСЦИРОВКА
В среду утром, пока Таня варила кашу, мы выкупались в озере,
поплавали и распугали всех уток. Когда перевалило за полдень, Логачев,
Березкин и я отправились в разведку, которая на языке военных
называется рекогносцировкой. Таня и Сережа остались в лагере.
Было бы неправдой сказать, что в предвидении близких событий я
оставался спокоен. Конечно, я очень тревожился, но старался ничем не
выдать своего беспокойства. Налет на "осиное гнездо" - сложная
операция, которая может окончиться и не так, как мы бы хотели. И в то
же время я твердо верил в успех дела. Тревожился, но верил. Ни на одно
специальное задание в тылу противника я не шел с такой твердой верой в
успех, как на это. Значительно неувереннее чувствовал я себя и в дни
пребывания в "осином гнезде", и при выполнении предыдущих заданий.
Можно объяснить это тем, что раньше в большинстве случаев я
действовал один, только дважды - с Криворученко, а сейчас меня
окружали друзья. Пусть нас было немного, это неважно. Но наш маленький
отряд был крепко спаян чувством боевого содружества, каждый чувствовал
рядом крепкое и надежное плечо товарища. Как много это значит!
Собственно, своих друзей, исключая Фому Филимоновича, я знал
очень мало. Но главное я уже ясно видел: их, таких непохожих друг на
друга, с такими разными характерами, привычками, возрастом, роднили
драгоценные качества, присущие миллионам советских людей, - честные
убеждения, чистые помыслы и стремления, любовь к Родине.
Ради этой любви они готовы были идти на все испытания и жертвы.
Разведчиками в неприятельском тылу они стали по велению сердца. Они
гордились своим участием в разведывательной группе, и в их стойкости и
надежности я не сомневался.
Это были простые, трудящиеся советские люди. Никто из них
нисколечко не походил на загадочных и таинственных
разведчиков-сверхчеловеков из некоторых приключенческих книжек: ни
Логачев, работавший до войны инспектором техконтроля на фабрике, ни
Березкин, перевозивший на тракторе-тягаче кругляк с места порубки на
лесной склад, ни Ветров и Таня - вчерашние обыкновенные школьники, ни,
наконец, старик Кольчугин, бывший столяр городского коммунхоза. Никто
из них не думал и не помышлял стать разведчиком. Но пришли грозные дни
народной, священной войны - и они просто и естественно встали в ряды
бойцов советской разведки.
Повторяю, я знал друзей очень мало, но уже любил каждого из них.
Любил Таню - девушку с нежной и ясной душой, разделявшую опасную жизнь
своего деда и отдавшую сердце моему покойному другу Семену; любил
горячего парня, мастера на все руки, "цыгана" Мишу Березкина; любил
уравновешенного, полного силы и здоровья, немногословного Николая
Логачева; любил Фому Филимоновича - старика с плутоватыми глазами и
чудесным сердцем; любил мечтателя и умницу Сережу Ветрова.
Любил их и верил им. Это придавало мне силы и вселяло веру в
успех дела.
План налета на "осиное гнездо" был в общих чертах намечен еще в
первые дни моего пребывания на Полюсе недоступности. Гибель Семена и
то новое в обстановке резиденции Гюберта, о чем сообщил Фома
Филимонович, внесли серьезные поправки в план. Точное время и дату
операции установил, как ни странно, сам Гюберт, которому приспичило
предпринять в субботу вылазку на охоту. Не ведая того, он заставил
события развертываться с гораздо большей быстротой, чем это
предполагалось.
Сегодняшняя наша рекогносцировка преследовала единственную цель -
разведать путь, которым мы будем подбираться к "осиному гнезду", и
подходы к нему.
Нам предстояло пройти туда и обратно более двадцати километров.
Мы шли налегке, захватив с собой лишь оружие, бинокль и по нескольку
сухарей. Наш маршрут проходил лесом, по бездорожью, по прямой линии,
от озера до "осиного гнезда".
Селезневка осталась вправо. Прежде чем пересечь большак, идущий
от Ловлино на Селезневку, мы просидели перед большаком в засаде три
часа.
Наши спины жарило послеполуденное солнце, а мы лежали и наблюдали
за движением по большаку. Собственно, то, что мы увидели, нельзя было
назвать движением. За все время в обе стороны проследовали четыре
телеги и одна грузовая машина. Подводы были местные, крестьянские, а
машина военная. Ее кузов был доверху завален набитыми мешками, на
которых восседали четыре гитлеровских солдата.
Мы пересекли большак и, уклонившись немного от основного
маршрута, выбрались к дороге между Опытной станцией и Селезневкой.
Дорога эта была мертва - никаких следов движения! - хотя, судя по
всему, поддерживалась в надлежащем порядке.
Березкин высказал догадку:
- А что, если проезд закрыт?
Я послал его проверить дорогу. Он сторонкой, лесом, направился на
разведку, а через полчаса вернулся и доложил:
- Так и есть. Написано: "Внимание! Мины! Проезд закрыт".
Затем мы предприняли вылазку на большак, ведущий из районного
центра в "осиное гнездо". И здесь проезд был закрыт. Наконец мы
решились на самый опасный шаг - подобраться поближе к "осиному
гнезду". Затея чрезвычайно рискованная, но риск был оправдан.
Предстоящая операция требовала ясного представления о месте, где нам
придется действовать.
Соблюдая величайшую осторожность, мы подбирались к "осиному
гнезду" густым лесом. Идти было трудно, но такой лес нас вполне
устраивал. Только на самых подступах к бывшему дому отдыха, где Гюберт
разместил свою Опытную станцию, лес стал редеть.
Дальше мы не пошли. Я выбрал сосну, возвышавшуюся над остальными
деревьями и взобрался на нее. С высоты станция была видна как на
ладони. По моим подсчетам, до нее оставалось не менее километра, но
меня выручил девятикратный бинокль. Я выбрал сук попрочнее, уселся на
него верхом, раздвинул ветви и стал наблюдать.
Мое представление (со слов Фомы Филимоновича) о станции полностью
совпало с тем, что я увидел. Это имело огромное значение.
Следовательно, все детали нашего плана надежны и точны.
Я отчетливо увидел каждое строение, радиоантенну, колодец посреди
двора, гараж, баню, склад. По двору сновали люди.
На этом наша рекогносцировка на местности окончилась.
К озеру мы вернулись, когда солнце уже закатилось. С воды
поднялась стая уток, со свистом промчалась над головами, покружилась и
снова шлепнулась на воду. Послышалось недружное приглушенное
кряканье...
Перед сном я спросил Логачева:
- Сколько времени тебе понадобится, чтобы добраться до партизан.
- Сутки, - не задумываясь, ответил он.
- Не дури! - сказал я. - За сутки не обернешься. Километров
пятьдесят будет, не меньше.
- Обернусь, если надо.
- Спешка не нужна. Ты должен вернуться в субботу утром. Не
позднее. Утром в субботу, а сегодня среда. Понял?
Логачев кивнул головой.
- Пойдешь с рассветом.
- Хорошо.
При свете карманного фонарика я сочинил письмо командиру
партизанского отряда, свернул в трубочку, вставил в винтовочную
гильзу, заткнул пулей и вручил Логачеву.
43. ПАРТИЗАНЫ
Ночью с пятницы на субботу прошел дождь, густой, стремительный,
короткий, и промочил нас до нитки. Мы забились под елку, но и елка не
спасла. Волей-неволей, чтобы обогреться и просушить одежду, мы
вынуждены были развести огонь.
Правда, это было уже под утро, когда небо побледнело и на востоке
погасли звезды. Костер нам дался не так легко. Мы исчиркали целый
коробок спичек, прежде чем удалось разжечь влажную березовую кору.
Потом мы поочередно раздували слабенький огонек. Дули старательно, изо
всех сил, до того, что кружилось в голове и двоилось в глазах. В конце
концов костер разгорелся. Мы обогрелись, высушили одежду, сварили суп,
заправленный пшенной крупой.
Сережа провел очередной радиосеанс с Большой землей, сообщил, что
все остается без изменений, свернул рацию, стал прятать ее в мешок и
вдруг, пригнувшись, испуганно и безмолвно выбросил руку вперед, в
сторону озера. Все обернулись: над камышом в воздухе, в туманной дымке
мерно плыли человеческие головы, Да, именно головы! Их было два
десятка - в кепках, шапках и фуражках. Это походило на мираж. Мы
пришли в себя, только когда показался первый всадник.
Тогда мы вскочили на ноги. Все стало ясно: всадников по шею
закрывала пелена низко стелющегося тумана.
- Да это же Николай! - воскликнула Таня, узнав в первом всаднике
Логачева.
Логачев приветственно поднял руку.
- Партизаны! Ура! - крикнул, не сдержавшись, Сережа и подбросил
вверх кепку.
Да, это были партизаны, все на лошадях. Я насчитал восемнадцать
человек, кроме Логачева. Они обогнули край озера и направились к нам.
Мы поспешили навстречу. Логачев вырвался вперед, ловко соскочил с
седла и, вручая мне записку, доложил, как заправский служака:
- Товарищ майор, ваше задание выполнено!
- Молодчина, Николай! - сдержанно ответил я, развернул записку и
прочел:
Наслышан краем уха о вас, товарищ майор,
и о ваших делах. Рад помочь в общем деле.
Вместо пятнадцати ребят посылаю восемнадцать.
Надеюсь, что все вернутся в целости и
сохранности. За старшего у них Трофим.
Ребята подходящие, бывалые, обстрелянные.
Принимайте под свою команду. Желаю победы!
Надеюсь, что все кончится хорошо.
Подписи не было. "Правильно! - отметил я про себя. - Командир
отряда, видно, стреляный воробей". Я смял записку и бросил ее в огонь.
Партизаны поспешно сняли оружие и бросили поводья на руки трем
коноводам.
- Лошадей в лес и глядеть в оба! - хрипловатым басом скомандовал
широкоплечий, приземистый человек лет под пятьдесят и, окинув нас
быстрым взглядом, крупно, вперевалку зашагал ко мне.
Но по пути его перехватил Сережа Ветров. Он бросился к нему,
схватил его за руку и воскликнул:
- Трофим Степанович!
- А, и ты здесь? Наш пострел везде поспел! - добродушно сказал
партизан, взял Ветрова под руки, легко приподнял и расцеловал в обе
щеки.
Я догадался, что этот Трофим, о котором, видимо, шла речь в
записке командира партизанского отряда, и тот Трофим Степанович -
лесник, о котором я слышал от Фомы Филимоновича и Криворученко, одно и
то же лицо.
Он поставил смущенного Ветрова на землю, вгляделся в него,
похлопал по плечу и проговорил:
- Ты, Серега, сдается мне, на вершок прибавился. Выше стал.
Ей-богу!
Сережа нахмурил брови, стараясь сохранить серьезный вид, и
досадливо повел плечом.
- Хлопцы! - обратился Трофим Степанович к партизанам. - У кого
есть рулетка? Надо обмерить парня!
Все дружно захохотали. Сережа еще пуще насупил брови, но не
сдержался, прыснул, и всю его важность как рукой сняло.
- Вот так-то лучше! - рассмеялся Трофим Степанович и, подойдя ко
мне, подал руку с широкой обветренной ладонью. - Майор Стожаров? -
спросил он.
Я улыбнулся в ответ и кивнул.
- Приятное знакомство. А я - Карягин. Трофим Карягин.
Каждому из нас пришлось выдержать восемнадцать рукопожатий. Я
окинул взглядом прибывшее пополнение и обратился к Тане:
- А ведь надо накормить товарищей. Что можно...
- Вот это зря, - решительно перебил меня Карягин. - Совсем зря.
Такую ораву разве накормишь? Мы прихватили кое-что с собой, а час
назад основательно подзаправились. Миколка не даст соврать.
Логачев подтвердил.
- А вот табачком мы не богаты. Угостишь - не откажемся.
Я оглянулся на Таню, и она тотчас извлекла из "неприкосновенного
запаса" пачку махорки. Но, ее оказалось недостаточно, и пришлось
извлечь вторую. Все восемнадцать человек вертели такие цигарки, от
одного вида которых могла закружиться голова.
Партизаны быстро освоились, окружили нашу группу, и завязалась
веселая фронтовая беседа. Это были и в самом деле ребята на подбор -
молодые и средних лет, рослые, крепкие, с продубленной ветрами и
солнцем кожей на лицах, спокойные и деловитые.
Я и Карягин подсели к костру и завели разговор.
Вокруг нас зеленели лес и трава, сзади голубела гладь озера. Дул
легонький теплый ветерок.
- Как же это вы не уберегли Семена? - сказал Карягин и
укоризненно покачал головой. - А какой был парень! Огонь! Как
рассказал мне Миколка, у меня сердце зашлось. И командир наш горевал.
Часто он вспоминал Семена. Да...
Мы помолчали, потом я сказал:
- Мне нужен список ваших людей.
- Сейчас?
- Да, лучше заранее.
Карягин встал, позвал молодого парня и отошел с ним в сторонку.
Через несколько минут мне был вручен написанный на обратной стороне
фашистской листовки поименный список на всех восемнадцать человек. Я
пробежал его и спрятал в карман гимнастерки.
- С народом будешь говорить? - спросил Карягин.
- Обязательно!
- Правильно, - одобрил Карягин. - А ну, хлопцы, давай сюда в
кучу! - позвал он партизан.
Я расстелил перед собой рабочую схему действий, план Опытной
станции и начал рассказ о предстоящей операции:
- Наша задача слагается из двух частей. Первая - захват живыми
тех гостей, которые пожалуют сегодня к этому озеру поохотиться на
уток. Вторая - налет на вражеский разведывательный пункт,
расположенный неподалеку. Налет преследует цель захватить важные для
нас документы, а разведпункт уничтожить вместе с его обитателями.
Никто не должен уйти живым.
Партизаны одобрительно закивали.
- Теперь насчет гостей, - продолжал я. - Охотничками займусь я со
своими ребятами, а вы возьмите на себя сопровождающих их солдат. О
налете на разведпункт надо потолковать поподробнее.
Все наклонились над схемой и над планом Опытной станции. Я
постарался коротко и ясно объяснить, что от нас требуется. Я
рассказал, каким путем придется добираться до "осиного гнезда".
Объяснил, что разведывательный пункт находится в лесу, в бывшем доме
отдыха. Территория его обнесена глухим трехметровым забором, поверх
забора идет колючая проволока. Проникнуть на территорию станции
придется обычным путем - через калитку, предварительно убрав часовых
одного снаружи, другого внутри.
Во дворе имеются три жилых дома, столовая с кухней, радиостанция,
сарай, в котором стоят три машины - легковая и грузовые. В первом доме
четыре комнаты. В двух размещаются девять солдат, три шофера,
электромонтер и три радиста. В двух других - радиостанция. Жилые
комнаты имеют по два окна, выходящих на одну сторону. Во втором доме
шесть комнат, наверху - большой чердак. В доме живут восемь человек -
офицеры и лица, к ним приравненные. В доме шесть окон, и выходят они
на три стороны. Есть подвал. В последнем, третьем доме, что в углу
двора, имеются четыре комнаты, в них живут начальник разведпункта
Гюберт и его помощник Штейн.
- Пулеметы у них есть? - спросил Карягин.
- Есть. Два. Один зенитный, другой обычный. Оба стоят во дворе
около часового у грибка.
Вместе с Карягиным мы определили роль каждого участника операции.
Выделили людей для охраны подходов и обеспечили их двумя пулеметами,
привезенными партизанами; назначили минеров для минирования большака;
наметили расстановку людей у каждого окна. Поименно назвали,...
