Георгий Михайлович Брянцев. Конец "Осиного гнезда"
страница №9
..., черт возьми!- Где же вы пропадали?
- Как это понять? - усмехнулся я.
- Давно приземлились?
- Пожалуй, больше часа. Еле выбрался на дорогу.
- Фу ты черт! А мы с ног сбились. Скорее в машину! - И он
подхватил мой парашют. - Сторожили вас на станции, кругом все
облазили. Замерзли?
- Наоборот. Весь мокрый. Вот в машине, наверное, замерзну.
- Не успеете. Лезьте в кузов. Я бы вас в кабинку посадил, да мне
надо дорогу показывать. Машина чужая...
Сколько человек было в закрытом брезентом кузове, я в темноте
определить не мог. По голосам можно было предположить - не меньше
четырех. Я оперся спиной о кабину, а ногами о что-то твердое.
Некоторое время мы ехали по шоссе, затем кузов накренился набок,
машина перевалила через кювет и запрыгала на ухабах. Я был в каком-то
блаженном состоянии.
Вскоре наша машина остановилась и послышалась команда:
- Вылезайте, товарищи!
Спрыгнув на землю, я увидел среди степи одинокий самолет, почти
слившийся с белым снегом.
- Быстрее в самолет! - раздался тот же голос. - А то погода час
от часу все хуже.
Я поднял голову - с неба опять начала сыпаться мелкая пороша.
Через несколько минут я снова был в воздухе. В самолете было
светло, тепло, уютно. Мягкие кресла покрыты парусиновыми чехлами. Меня
угостили бутербродами с ветчиной, горячим чаем из термоса, преотличным
"Беломорканалом".
Как быстро все изменилось! Какой-нибудь час назад я сидел во
вражеском самолете, бок о бок с оккупантами, с гитлеровцами Гюбертом и
Рихтером. Час назад мне жал руку матерый диверсант, фашистский волк
Гюберт. А сейчас я обменивался рукопожатиями с товарищами, советскими
разведчиками. Всегда - и в детстве, и в зрелые годы - я увлекался
приключенческими книгами, зачитывался романами Жюля Верна, Майн Рида,
Луи Буссенара, Фенимора Купера. Я тайно и явно завидовал подвигам
смелых патриотов-героев, борцов за справедливость и свободу, мечтал о
путешествиях и приключениях, но разве мог я думать, что подлинная
жизнь бросит меня в такой водоворот борьбы, опасностей, приключений!
Разве мог я думать, что стану участником таких необычайных событий!
С самолета я вновь попал в машину, из машины - в горячую ванну, а
из ванны - за накрытый стол. Московская ночь была уже на исходе.
Распоряжался за столом майор Петрунин, тот, кто подобрал меня на
шоссе, - широкобровый, скуластый и очень энергичный. Помогал ему
маленький лейтенант с пушком на верхней губе, которого все звали
Костей. Они были радушны, оказывали мне самое сердечное внимание,
проявляли трогательную заботу.
За столом я почувствовал, что меня начинает пробирать мелкий
озноб. Этого только не хватало! Неужели простудился или подхватил
грипп? Я высказал свои опасения товарищам. Тотчас же Костя сбегал к
квартирной хозяйке и возвратился с тремя таблетками кальцекса.
- Эту утром, - поучал он меня, выкладывая таблетки на стол, - эту
в обед, а эту перед сном. И как рукой все снимет, товарищ майор!
Действительно, все как рукой сняло. По-видимому, озноб был вызван
сильной нервной реакцией. Я встал здоровым.
В полдень меня принял полковник Решетов. Я увидел то же хмурое,
суровое лицо, те же внимательные и как будто сердитые глаза. Он
по-прежнему то и дело массировал свою поврежденную левую руку.
Встретил он меня приветливо: вышел из-за стола, обнял, довел до
кресла и усадил.
Беседа затянулась часа на три.
Полковника интересовало буквально все, что происходило на Опытной
станции. Я восстановил в памяти все события и изложил их
последовательно, день за днем, перечислил всех обитателей станции, дал
им характеристику, а затем отвечал на бесчисленные вопросы полковника.
- Вы уверены, что Габиш полковник? - спросил он.
- Конечно. Я видел его в форме полковника, и обращаются к нему
все как к полковнику.
- Значит, русским языком он владеет сносно?
- Вразумительно. Может обходиться без переводчика.
- А Гюберт?
- Хорошо. Так же, как и своим, только с акцентом.
Полковник Решетов вставал, прохаживался по кабинету, вертел
карандаш между пальцами, вглядывался в карту, висевшую на стене, и
снова усаживался против меня в кресле. Он все время был в движении, в
мыслях и ставил все новые вопросы.
- Значит, гауптман Гюберт - заядлый охотник?- спросил он.
Я подтвердил.
- Это интересно. Очень интересно! А кто из них - Габиш или Гюберт
- посоветовал вам заинтересовать Саврасова деньгами?
Я ответил, что Гюберт.
- А как отнесся к этому Габиш?
- Он рассмеялся и сказал, что "это есть умно"!
- А какую цель преследовали вы, давая указание Кольчугину
закрепиться на Опытной станции?
Я пояснил. Фома Филимонович, став необходимым спутником гауптмана
в охоте, сможет упрочить свое положение и информировать Криворученко
обо всем, что происходит на Опытной станции.
- Разве я поступил не так? - спросил я.
- Вы поступили совершенно правильно! - успокоил меня полковник. -
Кольчугин, говорите, человек вполне надежный?
- Да. За него я могу поручиться.
- Ну хорошо, - сказал Решетов. - На сегодня довольно. Я полагаю,
что пора послать гауптману Гюберту такую телеграмму... Пишите. - Он
подал мне блокнот и карандаш. - "Саврасов месяц назад арестован
присвоение крупных денежных сумм и подделку отчетных документов
осужден десять лет". Как вы находите?
- Пилюля для них неожиданная и горькая...
- Что поделать, - усмехнулся Решетов. - Все равно придется
глотать. Раз он так любит деньги... Не меньше, чем вы. - Мы
рассмеялись. - Вы не кладите карандаш, пишите дальше: "Брызгалов из
больницы выписался, веду розыски. Сообщите, как поступить
радиостанцией". Вот так. Теперь все.
- Когда отправить эту телеграмму?
- Дней через десять - двенадцать после того, как вы уведомите
Гюберта, что прибыли благополучно.
- Понимаю.
Полковник взял из моих рук блокнот, перечитал телеграмму вслух и
заметил:
- Пожалуй, так будет правильно. Вы дали Саврасову телеграмму, а
вам ответили, что его нет. Вы выехали или вылетели на место и
разузнали все подробности. Времени вполне достаточно. Все коротко и
предельно ясно. Для порядка порадуйте их кое-какой информацией. Ну, а
этих ваших новых "друзей", шестерых железнодорожников, мы постараемся
сегодня же устроить... О них можно будет сообщить дополнительно и
по-разному. Все это мы обсудим. Кстати, вы хорошо запомнили фамилии,
имена, пароли, не перепутали?
- Надеюсь, что нет... А Константина вы видели?
- А как же! Он сидел в этом же кресле, в котором сидите вы.
- Интересно, какое впечатление произвел он на вас?
- Как вам сказать... - Решетов на мгновение задумался. - Во
всяком случае, человек решительный и преданный. Ведь он очень много
перенес, много выстрадал и не согнулся. Ну и дал же он вам
аттестацию!..
- Я думаю...
- Когда я назвал Константину имена Отто Бунка, Гюберта, Похитуна
и прочих гадов из этого гнезда и сообщил, что пилот, который его вез,
- уцелел, парень задумался.
- То есть? - поинтересовался я.
- Задумался и сказал: "Вот оно что... Значит, кто-то вас
информировал? Понятно! Вопросов я вам, товарищ полковник, задавать не
буду, так как знаю, что вы мне на них не ответите, но теперь мне
кое-что ясно. Придется произвести переоценку некоторых фигур". С
уверенностью он, конечно, ничего сказать не может...
Мы помолчали. Полковник искоса поглядывал то на меня, то на свою
руку, затем встал и спросил:
- Вы хотели бы повидаться с женой?
Ну что я мог ответить? Конечно, хотел бы, но пока идет война,
это, вероятно, невозможно. Я так и сказал.
- Невозможного ничего нет, - объявил Решетов. - Так вот... Завтра
возьмите мою машину и съездите в Л., на аэродром. И встретите жену.
Самолет должен прилететь к шестнадцати часам...
Кажется, я изменился в лице.
- Завтра? - растерянно, глупо улыбаясь, переспросил я.
- Да, да. Ее по нашему вызову отпустили на пять суток. Ведь она
работает в госпитале. Мы подумали с Фирсановым и решили, что, чем вам
ехать туда, лучше ее сюда вызвать. Тем более что вы с самого начала
войны не виделись. Да и вообще ей надо немного... - Что "немного",
полковник не договорил, а сделал неопределенный жест рукой. - Идите
отдыхайте!
Я скатился с седьмого этажа, не чувствуя ступенек, и пришел в
себя лишь на морозном воздухе.
Значит, Маша работает в госпитале? А как же дочурка, как Танечка?
Возьмет ее Маша с собой? А почему бы и нет? Таньке сейчас... Я
подсчитал... Да, ей сейчас уже четыре года и восемь месяцев. Конечно,
они прилетят вместе.
Но прилетела одна Маша.
Я сразу заметил ее среди пассажиров, вышедших из самолета, и
бросился навстречу. Она была меньше всех, в своей старенькой беличьей
шубке, с маленьким чемоданом в руке. Она стояла и искала меня глазами,
а увидев, пошла быстро, ровными, мелкими шажками, такой знакомой и
родной походкой. Но не дойдя до меня шага два, она остановилась,
прижала руку к груди и как-то странно посмотрела на меня. Я подумал,
что ей стало плохо, только не мог догадаться отчего. Потом она
улыбнулась. Улыбнулась тихой улыбкой, как улыбаются лишь тяжело
больные или чем-то потрясенные люди.
Я схватил ее, обнял, прижал к груди, заглянул в глаза. Она опять
улыбалась, а из глаз ее градом катились слезы.
- Машенька! Что с тобой? - Я расцеловал ее в теплые щеки, в
глаза, в губы. - Я же тут, с тобой!.. Успокойся.
Но она все плакала и только через минуту, тяжело вздохнув,
проговорила:
- Нет у нас больше Таньки, Кондрат!..
У меня сжало горло. Я почувствовал смертельную усталость и
слабость во всем теле. Все вокруг стало чужим и безразличным. Потом,
боясь, что мужество совсем покинет меня, я взял Машу под руку и повел
сам не знаю куда.
Мы медленно шли по расчищенной от снега, асфальтированной
дорожке, и Маша тихо, как бы опасаясь, что кто-то услышит про наше
горе, рассказывала, как все случилось.
Это произошло еще в августе сорок первого года, когда эшелоны с
эвакуированными пробивались в глубь страны, на восток. В ночь на 26
августа на поезд налетели фашистские бомбардировщики... Осколок убил
девочку мгновенно, она даже не проснулась. В Машу угодило два осколка.
Она выжила. Ее увезли в один из уральских военных госпиталей, а когда
встала на ноги, осталась там работать. Меня убивать страшной вестью не
хотела. Она знала, что я занят. Оказывается, Фирсанов переписывался с
нею. И как знать, плохо или хорошо она поступила, утаив от меня смерть
дочери...
Маша умолкла и молчала до самой квартиры. И я молчал. И думал.
Много горя выпало на долю Маши. На шестой день войны погиб ее старший
брат - командир артиллерийского полка. Месяцем позднее разбился второй
брат, летчик-испытатель. А теперь Таня...
Я знал, что у каждого человека, рано или поздно, бывает своя
невозвратимая утрата. У Маши уж слишком много!
Итак, произошло это в ночь на 26 августа сорок первого года. Эту
дату я не забуду. И врагам ее припомню. Сделаю все, что в моих
силах!..
Когда пять суток спустя я провожал Машу в обратный путь, она
сказал:
- Кондрат... В степи, недалеко от станции Выгоничи, есть
маленький холмик. Я обложила его камнем... Четырнадцать шагов от
выходной стрелки железнодорожного пути, став спиной к водокачке -
строго вправо. Семь шагов от березы-двойняшки. Она одна растет там...
Я все вымерила своими шагами... Там лежит Таня. Если тебе придется...
- Хорошо, хорошо! - прервал я ее. - Я все понял...
Шесть дней спустя, в ночь на воскресенье, меня разбудил
телефонный звонок.
Рассвирепев, я вскочил, схватил трубку и крикнул:
- Какого дьявола вам надо?!
- Вас, майор, именно вас! Впрочем, кто у телефона?
- Майор Стожаров.
- Порядок! Говорит Петрунин. Неужели вы так крепко спите? Я
барабаню с полчаса. Скажите, вы правительственные награды имеете?
- Не заработал еще. Что за пустяшные вопросы среди ночи?
- Считайте, что имеете. Михаил Иванович Калинин подписал Указ о
награждении вас орденом Красного Знамени, Криворученко и радиста
Ветрова - орденами Красной Звезды, а Кольчугина - медалью "За боевые
заслуги". Ясно?
Я ничего не ответил - не нашелся. И принял это сообщение довольно
равнодушно. Еще слишком сильна была боль, от которой я не мог
оправиться. Все думал о Тане. Не хотел думать, глушил в себе мысли,
но... ничего не получалось. А тут...
- Вот и все, - подвел итог майор Петрунин. - И прошу учесть, что
я первый вас поздравил.
- Учту, - угрюмо бросил я.
Через несколько дней мне приказали вылететь к подполковнику
Фирсанову. Я быстро с радостью собрался. Горестные мысли и щемящая
печаль уступят место удесятеренной ненависти к врагу. Скорее к новым
делам, к беспощадной борьбе.
Теперь все эти дни в прошлом. Теперь это воспоминания. Они
приходят непрошено, и от них никуда не уйдешь.
32. ДОКТОР НАНОСИТ ВИЗИТ
День был на исходе. Я, майор Петрунин, лейтенант Воронков и еще
два офицера из отдела полковника Решетова ехали "встречать" Доктора.
В два часа ночи он должен был выброситься на нашу территорию.
Этому предшествовал оживленный обмен радиограммами между мной и
Гюбертом: уточнялись даты, место приземления.
Машина плавно катилась по чистому и ровному шоссе. Я сидел в
кабине, откинувшись на спинку сиденья, и дремал: долгая езда укачала
меня.
В пути мы дважды попадали под дождь, и я серьезно опасался,
сможет ли машина добраться до отдаленного от шоссе и жилых мест пункта
встречи, к которому вел длинный отрезок обычной грунтовой дороги.
Перед развилкой Петрунин забарабанил по крыше кабины и крикнул:
- Сворачивай направо!
Шофер остановил машину, сошел на землю и, оглядев дорогу,
проворчал:
- Гиблые места!
- Не паникуй, Петя! - сказал Петрунин.
Петя почесал в затылке и полез обратно в кабину. Машина съехала с
шоссе на большак и сразу завиляла из стороны в сторону. Мы поехали по
жидкой грязи медленно, на второй скорости. Спасало то, что под верхним
оттаявшим слоем земли лежал еще мерзлый слой.
- Жми, жми, Петя! - подбадривал Петрунин.
- "Жми, жми"! - ворчал тот. - Начнешь жать - обязательно
заночуешь в кювете!
Он ловко выруливал машину, а машина так и норовила сползти с
горбатого большака в кювет. А тут еще клонящееся к закату солнце
играло своими лучами в лобовом стекле и слепило глаза.
Кое-как, перегрев мотор, мы преодолели этот злосчастный участок,
но перед самой деревенькой все-таки основательно завязли. Задние
колеса затянуло в канаву, и машина прочно села на дифер. Мы выбрались
из кузова.
Шофер повздыхал, выругался и отправился в деревню. Вслед за ним
ушел и Петрунин.
Вернулись они с двумя бревнами. Мы стали "вываживать" машину и
кое-как вытянули ее из канавы.
В деревню попали затемно. Остановились в доме председателя
колхоза и остаток вечера прокоротали за чаем и разговорами. В половине
первого я и майор Петрунин покинули дом, предварительно еще раз
проинструктировав остающихся. Мы взяли с собой мешок с сухой паклей,
банку с машинным маслом, бутылку с бензином, ракеты и ракетницу.
Ночь стояла тихая, полная какого-то значительного спокойствия.
Все небо было усеяно звездами. Луна уходила за горизонт и, прячась за
тучку, как бы подмигивала нам.
Подмораживало. Лужицы, затянутые тонким матовым ледком,
похрустывали под ногами.
- Погодка на нас работает, - заметил Петрунин. - Обратно по
морозцу быстро выберемся.
Мы вышли из деревни, миновали кладбище, обогнули небольшую
березовую рощу, наполненную бодрящим весенним ароматом, перебрались по
мостику через крошечную речонку и зашагали по открытому полю. Пройдя
два километра, увидели белый шест - метку, поставленную нами заранее.
Мы вынули из мешка паклю и выложили из нее на земле круг трех метров в
диаметре. Паклю полили машинным маслом.
Петрунин зарядил ракетницу, я приготовил карманный фонарик. Мы
закурили и стали ждать.
Минут за пятнадцать до назначенного времени с запада послышался
стонущий рокот мотора. По звуку мы без труда определили, что идет
немецкий самолет.
- Смотри, еще спутает, - заметил Петрунин. - Возьмет да и пройдет
стороной.
- Не должен, - сказал я. - На всякий случай надо посигналить.
Я поднял в небо сильный фонарик и просигналил условленным шифром.
Кажется, Петрунин оказался прав - самолет явно отклонялся в
сторону и удалялся. Шум его мотора становился глуше. Тогда я плеснул
из бутылки бензина на паклю, чиркнул спичку, и пакля, мгновенно
вспыхнув, загорелась круговым пламенем. Звуки мотора стали вновь
нарастать и приближаться. Наш сигнал заметили. Самолет снизился и
проплыл над головами.
Я отошел в сторону, и снова начал сигналить фонариком.
Самолет трижды подмигнул нам зеленым огоньком.
- Все идет, как по нотам, - проговорил Петрунин и начал подливать
в огонь масло.
Самолет развернулся и снова пошел на нас. Под его крылом на
мгновение зажегся красный фонарик.
- Прыгнул, - сказал я. - Гаси костер.
Красный огонек подтверждал прыжок. Петрунин начал затаптывать
костер. Я напряженно всматривался в звездное небо и наконец заметил в
нем купол парашюта и болтающуюся на стропах человеческую фигуру.
Доктор не мог похвастаться точностью приземления. Его сносило к
деревне, и я побежал.
Он опустился шагах в четырехстах от огня, упал животом на землю и
остался лежать неподвижно. Я подходил, мигая фонариком, но он не
поднимался. Я решил было, что Доктор ушибся или потерял сознание, но
тут же услышал, как щелкнул затвор пистолета. Доктор готов был ко
всяким случайностям.
- Кто? - повелительно крикнул он, когда я остановился от него в
двух шагах.
- Хомяков, - ответил я. - Вы не ушиблись?
- Как будто нет.
- Ну вот и великолепно! А помните, как вы боялись прыгать?
- Было, было... - И Доктор упругим движением вскочил на ноги.
Я осветил его лучом фонарика. На нем была армейская шапка-ушанка
с вдавлинкой вместо звезды, стеганый ватный костюм и солдатские
кирзовые сапоги.
- Выключите фонарь, - сказал он мне и протянул руку. -
Здравствуйте, Хомяков! Жребий брошен! Точь-в-точь, как в американском
кинобоевике...
Я почувствовал, что рука Доктора по-прежнему была в тонкой
перчатке. Доктор сунул пистолет в карман.
Я спросил:
- Кто вас провожал?
- Гауптман... А кто там вытанцовывал над огнем?
- Один из тех шести, - ответил я. - Он достал машину. Сам за
шофера. Он сейчас подойдет.
Доктор угостил меня сигаретой, осветил зажженной спичкой мое лицо
и спросил:
- Куда мы сейчас?
- В Москву. Куда же еще? Я ведь сообщил, что все подготовил.
- Понимаю, понимаю. - И он, пыхтя дымом, поглядел по сторонам.
Подошел майор Петрунин.
- Познакомьтесь, - предложил я.
Доктор протянул руку, не называя себя, и лишь промолвил:
- Очень приятно.
- Звонарев, - отрекомендовался Петрунин.
- А как с парашютом? - спросил Доктор.
Я сказал, что оставлять здесь парашют нельзя и что его придется
захватить с собой, а по дороге где-нибудь припрятать. Доктор
согласился. Петрунин скатал парашют, затиснул его в мешок из-под пакли
и взвалил на плечо. Мы тронулись к деревне.
- Значит, прямо в Москву? - спросил Доктор.
- Сначала зайдем в деревню, - ответил я.
- А зачем? - поинтересовался Доктор.
- Машина наша стоит у отца Звонарева.
- А как там?
- Это что-то на вас не похоже, Доктор, - усмехнулся я. -
Деревушка глухая, в девятнадцать дворов. Остались одни бабы да деды...
- Оно конечно, - бодро ответил Доктор, но тут же спросил: - А нас
по дороге в Москву не прихлопнут на контрольных пунктах?
- Мы ночью не поедем, а днем не проверяют.
- А где же мы будем торчать до утра?
- У отца Звонарева.
- Удобно?
- Удобнее и быть не может, - вмешался в разговор Петрунин. -
Старику моему уже за восемьдесят стукнуло, и он глух, как доска.
Немного помолчали, потом я спросил:
- Что нового на станции? Все живы?
- Там все по-старому, вот у вас тут дела неважные...
- Именно?
- А Саврасов? Завалился?
- Тут уж я ни при чем. Без меня это стряслось.
- Идиотина! - сказал Доктор. - Денег ему не хватало!.. А
Брызгалова не отыскали?
- Нет.
- Ну этого-то я найду, - уверенно заявил Доктор.
"Едва ли", - подумал я.
Подходя к деревне, Доктор осведомился:
- Радист Курков далеко?
- А что?
- Надо же отстучать Гюберту.
- Все сделаем. К обеду господин Похитун доложит гауптману
телеграмму.
Когда вошли в деревню, Доктор заметил:
- Действительно, медвежий уголок. Тут можно целый десант
высадить, и никто не почешется. Сказано, Русь-матушка...
У дома председателя колхоза я предупредительно пропустил Доктора
вперед и сказал:
- Сюда... вот сюда...
Доктор толкнул дверь, вошел в освещенную комнату и тут же, без
команды, поднял руки: на него в упор смотрели три пистолетных ствола.
33. НОВОСТИ
К моменту прибытия Доктора люди полковника Решетова проделали
большую работу. Помимо Саврасова и Брызгалова, были выловлены и
разоблачены еще шесть вражеских агентов, переданных Гюбертом под мое
начало. Многое сообщил Курков, явившийся с повинной и не пожелавший
работать на врага.
Доктор не стал запираться. Умный, умудренный многолетним опытом,
искушенный в делах разведки, он понял сразу, что попался крепко. Он
избрал правильный путь, решил признаться во всех своих преступлениях и
хотя бы частично искупить этим вину. И он признался. Он вывернул себя
наизнанку. Прежде всего он собственноручно написал, по выражению
Решетова, свой "послужной список", а потом принялся за Габиша, Гюберта
и остальных.
Он не пытался смягчить свои преступления, дал себе убийственную
характеристику, но не пожалел красок и для своих шефов. Они предстали
перед нами во всей своей красе.
То, что удалось разведать мне за время пребывания в "осином
гнезде", составило лишь крохотную долю того, что сообщил Доктор. Он
выдал серьезную шпионскую группу Бурьянова, о которой я не мог даже
подозревать. Он сообщил о том, что станция Габиша проводила широкую
вербовочную работу среди предателей и пособников оккупантов и сейчас
подготавливает из них три группы шпионов и диверсантов для подрывной
работы на нашей территории.
Доктор назвал их имена и фамилии, а также известных ему агентов,
в разное время переброшенных за линию фронта.
Он вернулся к прошлому, к довоенным годам, выложил историю с
Робушем и сказал, что на нашей территории должна существовать еще одна
небольшая, но строго законспирированная шпионская группа, созданная
самим Гюбертом при первом его визите в Советский Союз.
Полковник Габиш высказывал намерение передать эту группу также
под руководство Доктора, но потом почему-то передумал.
Доктор располагал своим шифром и кодом, специальными позывными и
волнами для радиста, и, если бы он не стал сразу на путь признания, мы
попали бы в затруднительное положение. Разоблачив себя, Доктор не счел
нужным утаивать что-либо и великолепно понял, что именно от него
требуется. Он "доложил" Гюберту о благополучном прибытии. С помощью
Доктора полковник Решетов продолжал искусно водить за нос капитана
Гюберта, время от времени передавая ему выгодную нашему командованию
лжеинформацию.
Комбинация с Доктором натолкнула Решетова на совершенно новую,
смелую мысль. Он задался целью совершить налет на "осиное гнездо" и
захватить все документы и материалы, там хранящиеся.
Операция эта предварительно была продумана, оставалось
разработать детали. Руководство одобрило этот план. В Москву вызвали
подполковника Фирсанова и начальника разведки штаба майора Коваленко.
Мне предложили засесть за телеграммы, поступившие за это время от
Криворученко, и составить по ним обзор о положении дел в его группе и
на станции.
Я пересмотрел кипу телеграмм и выбрал из коротеньких сообщений
все, что только было возможно.
Складывалась такая картина. В конце зимы Гюберт перенес свою
резиденцию на новое место. Он перебазировался на восемьдесят
километров западнее прежней стоянки и разместился в бывшем доме
отдыха. "Осиное гнездо" по-прежнему прикрывается вывеской "Лесной
опытной станции", стоит в лесу между городом и большим селом, районным
центром. От города до него восемьдесят километров, а от села - всего
четыре.
Похитун объясняет это перемещение тем, что близость города могла
привести к полной расшифровке Опытной станции, и Гюберт решил
предвосхитить события.
Изменений в личном составе Опытной станции никаких не произошло,
только на вакантную должность помощника Гюберта прибыл некий майор
Штейн.
Гюберту присвоено звание майора. Он награжден железным крестом.
Штейн владеет русским языком и отличается более крутым, нежели
покойный Отто Бунк, характером. Он завел на Опытной станции овчарок.
В своих показаниях Доктор дал аналогичные сведения и лишь
добавил, что Штейн, по его мнению, является преемником Гюберта, так
как были разговоры о переводе Гюберта на новую должность.
В группе Криворученко теперь не двое, а пятеро: сам Криворученко,
радист Ветров, Логачев, пришедший из партизанского отряда, Березкин -
из городского подполья и Таня Кольчугина. Она попала в группу после
какой-то удачно проведенной комбинации, но какой именно - мне было
непонятно. Можно предположить лишь, что уход Тани в лес был связан с
отъездом из города Фомы Филимоновича.
Да, старик покинул свои "хоромы". Он выполнил мое задание. Он
сумел войти в такое доверие к Гюберту, что тот захватил его с собой на
новое место. Старик и в самом деле заделался егерем. Мог ли я
предполагать, что его разговор с Гюбертом об охоте приведет к таким
результатам?
Фома Филимонович выполнил и второе мое задание: ему удалось
наладить отношения с Похитуном; он поступился своим характером и стал
неразлучным "другом" грязного шифровальщика.
Фома Филимонович ездит на охоту с Гюбертом, и весенний сезон, по
словам Криворученко, прошел у них на славу. Но Гюберт стал более
осторожен. Если раньше он ездил в сопровождении двух автоматчиков, то
сейчас берет с собой по три-четыре, а то и по пять солдат.
Группа Криворученко стоит лагерем в лесу, в девятнадцати
километрах от Опытной станции. Лагерь именуется "Полюсом
недоступности". Встречи с Фомой Филимоновичем проводятся в лесу, между
"осиным гнездом" и Полюсом недоступности, но иногда и в селе. В лесу с
ним встречаются поочередно Криворученко, Логачев и Березкин, а в
райцентре - только Березкин.
Старик свободно пользуется лошадью Опытной станции, часто ездит в
лес на охотничьи разведки. Пользуясь этим, Фома Филимонович даже
приезжал на Полюс недоступности.
В марте группе Криворученко выбросили на парашюте мешок с грузом.
В мешке были батареи для радиостанции, медикаменты, боеприпасы и
продукты первой необходимости.
Так выглядели дела на той стороне...
Вскоре полковник Решетов вызвал Фирсанова, Коваленко, Петрунина и
меня, чтобы посовещаться о плане налета на Опытную станцию. Единодушно
было решено снова выбросить меня в тыл врага, возглавить группу
Криворученко и уже там, на месте, разработать до мелочей два-три
варианта операции, которые мы здесь наметили в общих чертах.
- Сколько вам надо времени на подготовку? - обратился ко мне
Решетов.
Я ответил, что недели три.
- Мало, не успеете. Месяц! - заключил Решетов и на этом отпустил
нас.
34. СНОВА В ДОРОГУ
Быстро бежало время. Ушла весна с запоздалыми снегопадами и
теплыми ветрами. Отгромыхал первыми грозами, омыл землю прямыми
крупными дождями веселый, прозрачный май. Пришло лето.
Электричка мчала меня в Подмосковье. Я сидел у окна.
Зеленый ковер сменялся сосновыми борами, березовыми рощицами,
мелькали дачные места. В пруду с шумом и гамом плескались ребятишки.
Подготовка моя закончилась. Сегодня ночью я должен был выехать
поездом на прифронтовой аэродром, а там... там опять прыжок. Я шел на
новое задание с большим подъемом. Несомненно, сказывались опыт и
связанная с ним уверенность в своих силах.
Электропоезд на полминуты остановился на маленькой станции. Из
вагонов хлынул поток озабоченных пассажиров. Я сошел с платформы и по
дорожке, так похожей на партизанскую тропу, направился лесом к домику,
в котором жил все это время.
Да, пришло лето. С осин летели пуховые "гусеницы", отцвела
черемуха, доцветала сирень, елки выбросили молодые побеги салатного
цвета. Воздух - сочный, густой, настоенный на зелени, - пьянил. Солнце
узкими полосами пробивалось через пушистые кроны деревьев и вносило
яркую пестроту в лесной полумрак.
Вот и мой домик. Он уже стар, почернел от времени, покосился
немного и, кажется, грозится заглянуть в овраг, в речушку. На лужайке
перед домом лето выткало чудесный зеленый ковер. Такой чудесный и
нежный, что мне жаль топтать его ногами! Я его обхожу.
Дом обнесен ветхим частоколом, маленькие окна полускрыты кустами
сирени. По углам крыши на длинных шестах закреплены две скворечни. Из
них доносится писк. Старый скворец, нахохлившись, сидит на скворечне и
греется на солнышке.
Я уже привык к своему временному жилью, и мысль о том, что через
несколько часов я его покину, навевает какую-то безотчетную грусть.
Войдя в комнату, я увидел майора Петрунина. Он сидел, странно
выпрямив корпус. Его всегда беспокойные руки сейчас неподвижно
покоились на коленях. У майора были недюжинные организаторские
способности. Я невольно заражался его энергией. Все привыкли видеть
его в постоянном движении, за каким-нибудь делом. И я удивился, застав
его на этот раз в необычной для него позе.
- Распрощались? - спросил он и тут же встал.
- Да. А вы о чем призадумались?
Майор сделал круговой жест рукой. На диване, на стульях, на
столе, на кровати, на полу и подоконниках - везде, где только можно, -
лежали пистолеты, гранаты, патроны, автоматы, подсумки, компасы. На
вешалке болтался заплечный мешок, а на спинке стула - парашютный. У
порога лежал ручной пулемет.
- Соображаю, что еще надо взять, - озабоченно сказал майор.
Сначала мы составили список, а потом отобрали и отложили в
сторону два автомата, два пистолета, боеприпасы к ним, пятнадцать
противотанковых гранат, полдюжины бутылок с самовоспламеняющейся
жидкостью "КС", ракетницу, набор ракет трех цветов, два компаса,
аптечку, нательное белье, спирт в металлических флягах, сахар,
консервы, концентраты, сухари, табак, спички, - словом, все то, что
попросил в последней телеграмме Криворученко и что добавил я сам. Все
это надо было уложить в один мешок, который сбросят на грузовом
парашюте перед моим прыжком.
- Боюсь, что не влезет в один мешок, - засомневался я.
- Это уж мое дело, - сказал Петрунин и приступил к укладке.
Все отлично улеглось.
В сумерки укладка была закончена. На полу лежал здоровенный,
пухлый, туго перетянутый ремнями мешок.
А минут через десять на машине подкатил Костя Воронков, и мы
поехали в Москву.
35. ОДИН В ЛЕСУ
Все слышали такие странные клички, как "тихоход", "огородник",
"этажерка", "примус", "утенок", "король воздуха". В этих словечках
заложены любовь и юмор, теплота и дружеская фронтовая шутка. Так
окрестили в годы войны замечательный нехитрый самолетик У-2,
завоевавший славу смелого соколенка и приумноживший заслуги нашей
боевой авиации.
Это он во мраке ночи незаметно, тихо появлялся над тщательно
замаскированными вражескими объектами и подвешивал огненные "люстры" -
ориентиры и своеобразные светофоры для своих старших
братьев-бомбардировщиков. Это он в погоду и непогоду, зимой и летом,
весной и осенью скрытно подкрадывался к переднему краю противника и
добросовестно обрабатывал его гранатами, сам оставаясь неуязвимым. Это
он подвозил к передовой, в дивизионные санбаты, драгоценную
человеческую кровь, возвращавшую жизнь тысячам бойцов, и доставлял в
безопасный тыл тяжелораненых, которым требовалась немедленная и
сложная операция. Это он развозил по всему необъятному фронту, от
Черного моря до Ледовитого океана, офицеров связи с приказами и
планами, которые нельзя было доверить ни коду, ни шифру, ни телеграфу,
ни телефону, ни радио, - сокровенные замыслы и предначертания
советского командования. Это он первым опустился на Малую землю, к
народным мстителям - доблестным партизанам, и связал их с Большой
землей.
"Рус фанер" - с презрением и издевкой отзывались о нем в первые
дни войны гитлеровцы. Но когда они познакомились с ним вплотную, когда
он стал отбивать у них аппетит и превращать спасительную ночь в яркий
и беспощадный день, они начали называть его не иначе, как "стоячая
смерть".
Я питал большую любовь к этой маленькой и удобной,
нетребовательной и выносливой, безотказной и маневренной машине. Она
оказала мне при полетах в тылы врага много неоценимых услуг. Я
предпочитал ее любой другой машине. Но, признаюсь честно, когда в эту
ночь повис в ней над линией фронта, то особого удовольствия не
испытывал.
Подо мной внизу кипел тяжелый бой, разгоревшийся с вечера.
Басовито ухали дальнобойные пушки, и разрывы снарядов угадывались по
взметавшимся вверх языкам пламени, взлетали ракеты, освещая все вокруг
мертвенным светом, огненный пунктир трассирующих пуль чертил воздух,
что-то горело, и огонь метался из стороны в сторону.
Попав под многослойный зенитный огонь, "утенок" жалко вздрагивал
всем своим хрупким телом. На нижних плоскостях появились пробоины. Но
он, словно преисполненный презрения к смерти, упорно полз через линию
фронта.
Нас спасало лишь то, что немцы били наугад, так как после первого
выстрела летчик почти совсем сбросил газ, и мы плыли бесшумно. Но зато
мы теряли высоту и снижались.
Я вздохнул облегченно не тогда, когда огонь, преследовавший нас,
остался позади, а когда снова услышал мотор, заработавший на полных
оборотах. Значит, все обошлось и на этот раз. И на этот раз "утенок"
оправдал себя.
Потянулась территория, захваченная противником. Летчик внес
поправку в куре, взял правее, и спустя некоторое время я увидел внизу
сигналы Криворученко. Пять костров, выложенных в форме конверта,
показались мне маленькими светящимися точками. Самолет шел на них,
сделал разворот, и мне подали сигнал.
Я удачно сбросил мешок с грузом, а сам немножко замешкался. Я
зацепился лямками за что-то в кабине и прыгнул на несколько секунд
позднее, чем следовало. И эти несколько секунд обошлись мне очень
дорого.
Выбираясь на плоскость, я подумал, что и этот очередной прыжок
дается мне как первый в жизни, потом ступил в пустоту и провалился.
Когда я опускался, сигнальные огни появлялись то позади, то
впереди меня и, как казалось, разгорались все ярче и ярче. Я следил за
ними, но с каждой секундой убеждался, что меня относит в сторону. И
вдруг я обнаружил, что спускаюсь не на землю, а на воду. Было это
озеро, болото или пруд - я не успел определить, Зеркальная водная
поверхность отчетливо рисовалась на густо-черном фоне леса, в воде
мерцали отраженные звезды. В моем распоряжении оставались считанные
секунды. Раздумывать и гадать было некогда. Ясно, что, если я опущусь
на воду, не освободившись от парашюта, меня накроет, я запутаюсь в
стропах и, конечно, не выплыву. Когда до воды оставалось несколько
метров, я отстегнул лямки и камнем полетел вниз.
Я нырнул удачно и довольно глубоко, но дна не достал. На
поверхность выбрался с трудом: движения связывал вещевой мешок. От
сапог я освободился так же решительно, как от парашюта. Затем, не
сбросив заплечного мешка, я стал медленно подгребать к берегу. Вскоре
ноги мои коснулись дна, я попробовал встать, но тотчас погрузился до
колен в липкую и густую жижу. Меня охватил естественный в таких
случаях страх. Я решил, что попал в одну из зыбких трясин, из которых
спастись можно лишь чудом. Кое-как высвободив ноги, я поплыл как можно
быстрее и наконец ощутил под ногами более или менее твердую почву.
Передохнул. От напряжения меня мутило, в висках стучали молотки.
Сердце колотилось часто и гулко.
До берега оставалось еще шагов восемь - десять.
С исколотыми об осоку и изрезанными в кровь босыми ногами я
наконец на четвереньках выбрался на кочковатый, сырой берег и
растянулся пластом.
Мокрый, не чувствуя от усталости холода, я пролежал неподвижно
минут пятнадцать. Затем встал, прислушался, осмотрелся. Где-то
далеко-далеко ворчала артиллерийская канонада, а здесь вокруг меня
стояла глухая тишина. Лишь болото, из которого я выбрался, тяжело
вздыхало, булькало, чмокало, как огромное чудовище, - это вода
заливала мои глубокие следы в илистом дне.
Только теперь я почувствовал, что начинаю коченеть: зубы
лихорадочно застучали, озноб охватил все тело. Я хотел сразу бежать в
лес, чтобы согреться, но вспомнил о парашюте: нельзя бросить его на
болоте, надо спрятать. Ночью этого не сделаешь, придется ждать утра...
Да и куда бежать? Прыгнув с опозданием, я перед приземлением не
мог засечь сигнала, а в болоте окончательно потерял ориентировку. В
каком направлении надо идти, где искать Криворученко и его ребят? До
рассвета оставалось часа два - срок небольшой, но у меня зуб на зуб не
попадал, всего трясло. И все-таки надо что-то предпринимать.
Прежде всего я выбрался на сухое место, снял с себя одежду,
белье, выжал то и другое и снова натянул на себя. Теплее не стало.
Озноб усиливался. Я отхлебнул из фляги, закрепленной на поясе, и это
ненадолго согрело меня.
Можно бы развести огонь, обсушиться и обогреться, благо зажигалка
моя работала, но нет, нельзя: неизвестно, где я находился, неизвестно,
кого мог бы привлечь мой костер.
Я прыгал на месте, делал коротенькие пробежки, приседал, согревал
себя этим на короткое время и вновь мерз.
Потом я забрался в густой молодой ельник. Мне казалось, что в
нем, укрытый от промозглого дыхания болота, я согреюсь. Из ельника
меня выжила мошкара. Она гудела, наседала, липла к лицу, рукам, мокрой
одежде и жалила беспощадно. Я опять выбрался на чистое место и
принялся плясать. Тьма постепенно редела. Никогда розовеющее на
востоке небо не приносило мне такой радости. Я прыгал, бегал, ждал,
считал секунды. Я видел, как меркли звезды, но мне казалось, что они
гаснут слишком медленно и слишком уж долго и ярко горят на западе.
Я успокоил себя мыслью, что ребята, конечно, ищут меня, возможно,
что бродят где-нибудь вблизи и не решаются окликнуть.
Я хотел было подать голос, но не рискнул. В тылу врага опасность
подстерегает на каждом шагу. Могло быть и так, что невдалеке проходит
дорога, что появление самолета замечено врагом и меня уже ищут.
Небо бледнело. Я различил на руке циферблат часов с замершими
стрелками, гряду леса, очертания болота и, наконец, увидел свой
парашют. Он белел посередине болота, окруженный чашеобразными цветами
кувшинок.
Когда солнце показалось над вершинами осин, я решился: снял с
себя влажную одежду и бросился в темно-зеленую воду. Сразу стало
теплее.
Парашют дался мне с большим трудом. Я долго барахтался в болоте,
пока наконец не выволок его на сушу.
Я спрятал парашют под трухлявый пень, уселся на солнышко и
принялся развязывать вещевой мешок. Вытряхнув на землю его содержимое,
я грустно покачал головой: все пропало! Сахар, соль, шоколад, табак,
сухари - все превратилось в месиво, облепившее белье. Единственное,
что было годно к употреблению, - это две банки рыбных консервов и
десяток папирос, хранившихся в металлической коробочке.
Я решил поесть. Но перочинный нож, уже второй за войну,
подаренный мне Костей Воронковым, видимо, выпал из кармана при прыжке.
Я пустил в ход все, что можно: поясную пряжку с острым штырем, пряжки
от парашютных лямок, острые сучки - и кое-как, изодрав в кровь пальцы,
исковеркав банку, добрался до консервов.
Солнце пригревало все сильнее. Я не стал дожидаться, пока моя
одежда высохнет, и оделся. Я был уверен, что на мне она просохнет
быстрее.
Спрятав в заплечный мешок оставшуюся единственную банку
консервов, флягу со спиртом и пару белья, я решил, не углубляясь в
лес, обойти вокруг болота. Мне казалось, что где-то на этом маршруте я
натолкнусь на друзей, а если и не на них, то на следы костров, которые
они жгли. По моим расчетам, сигнальные костры отстояли от болота
недалеко, я лишь не знал, в какой стороне. А что друзья, разыскивая
меня, так или иначе возвратятся к месту, где раскладывали костры, я ни
на минуту не сомневался.
Я закурил, двинулся в путь и, ощутив во рту неприятную горечь,
бросил папиросу. Это был верный, знакомый признак: при малейшем
повышении температуры я не мог курить.
Пройдя немного, я почувствовал, что во рту пересохло, руки стали
влажными, а на лбу выступила испарина. Обеспокоенный, я прибавил шагу.
Осиновый лес, окружавший болото, был угрюм и мрачен. Лишь кое-где
проглядывали атласно-белые стволы берез. Воздух здесь был сырой,
полный испарений, затхлый.
Я обошел часть болота, вдававшуюся острым клином в лес, и ощутил
неимоверную усталость. Все тело горело, суставы ныли, в ушах стоял
звон.
Поляны, где ночью горели костры, я не обнаружил, а поэтому решил
отдалиться от болота и немного углубиться в лес. Осины отступали. На
смену им пошли ели, березы, дубки; лес стал веселее и приветливее.
Пройдя с километр, я вышел наконец на небольшую, поросшую сочной
травой и папоротником полянку. Меня мутило и покачивало от усталости.
Надо было передохнуть. Положив на траву свернутый вещевой мешок, я
прилег, и перед глазами поплыли круги - белые, желтые, синие.
Мне казалось, что стоит только закрыть глаза, уснуть, и я больше
не поднимусь. Чудилось, что я уже утратил ясность сознания и
воспринимаю окружающее сквозь какой-то горячечный туман. Я решил
проверить себя, приподнялся, сел и посмотрел на стену леса. Нет,
сознание мое еще не помутилось: я отличил березу от ели, ель от сосны,
сосну от жидкой осины.
Над моей головой промчалось что-то, со свистом рассекая воздух. Я
быстро повернулся и увидел стаю уток, удалявшуюся "уголком".
Я прислушался к лесным звукам: что-то трещит. Конечно, это
коростель, а вот - перестук дятла. Я различил "позывные" кукушки,
квохтанье дрозда, заливчатый голос иволги, теньканье синицы.
Но жар усиливался. Для того чтобы в этом убедиться, мне не надо
было градусника.
Я вновь прилег, уставившись глазами в безмятежно спокойное и
чистое небо, какое бывает в эту пору лета.
Вокруг меня недружно, вразнобой и монотонно стрекотали кузнечики,
над головой неприятно гудел мохнатый шмель. Когда я прищуривал глаза,
шмель превращался в самолет, круживший надо мной низко-низко.
"Надо уснуть. Усни! - подсказывал мне внутренний голос. - Ведь ты
не спал ни в прошлую, ни в позапрошлую ночь. Усни, и тебе сразу станет
легче".
Я внял этому голосу, закрыл глаза, и на меня сразу навалились
какие-то огромные мягкие глыбы. Одна, другая, третья... Стало трудно
дышать. Но нет, сдаваться нельзя! Если болезнь меня одолеет, свалит с
ног здесь, в лесу, - я, конечно, погибну. И кто знает, отыщут ли даже
мое тело.
Я встал и, шатаясь, побрел обратно к болоту. Может, там ищет меня
Криворученко?
Я брел, словно опоенный ядом, неровной, шаткой походкой.
Вдруг передо мной открылась новая поляна. Где же болото? Я
остановился, пораженный: значит, заблудился, шел не в ту сторону...
Меня охватило отчаяние, я хотел крикнуть и, если память мне не
изменяет, кажется, крикнул, но звука своего голоса не услышал.
Вдруг перед моим горячечным взором возникла дряхлая-предряхлая
избенка. Я впился в нее глазами. Завешанная прозрачной дымкой тумана,
она стояла на самом конце поляны, точно выхваченная из сказки, похожая
на театральную декорацию.
Качаясь, я двинулся к избушке. Но не дошел до нее, упал.
А сознание твердило: "Нет, нет... Только не здесь... Вставай!
Иди!"
До избушки оставалось каких-нибудь полсотни шагов. Собственно,
это была не избушка, а полусгнивший, покосившийся сруб, с
провалившейся кровлей, обросший мхом, точно плющом.
Я полз, тяжело дыша, по поросшей голубикой поляне и видел только
сруб - и ничего больше. Дверей в нем не было, вместо них зияла черная
квадратная дыра. Возле сруба заметил маленький островок широкоперой
ржи-падалицы, бог весть кем и когда занесенной сюда.
Я перелез через трухлявый порог и вытянулся на неровном,
устланном горбылем полу. Так ничком, не шелохнувшись, я пролежал
несколько минут. Потом перевернулся на спину и уставился глазами в
черный, прокопченный потолок. Бугристый, весь в трещинах и дырах, он
угрожающе нависал надо мной. Я смотрел, не мигая, боясь сомкнуть,
веки; слезы бежали из глаз, катились по щекам, и я не смахивал их. Все
стало безразлично. Слух автоматически уловил кваканье лягушек, и я
подумал, что где-то близко вода, возможно - болото. Это была последняя
мысль. Сознание оборвалось.
36. "ПОЛЮС НЕДОСТУПНОСТИ"
Я очнулся в полдень, на открытом воздухе. Я лежал на земле, между
березами, осыпанный солнечными брызгами. Наверху с легким шелестом
трепетали листья.
Где я? Куда попал?
Опустив глаза, я увидел большое болото и опушку леса за ним.
Лежал я на ворохе душистой хвои, застланной сверху сухим сеном.
Подо мной и на мне были серые немецкие шинели. Один вид их заставил
меня вздрогнуть и вызвал вереницу страшных догадок.
Тело уже не болело. Я ощущал, если можно так сказать, приятную
слабость. Я приподнялся на локте, чуть повернул голову вправо и едва
сдержал крик радости: почти у моего изголовья, свернувшись клубочком,
спала Таня Кольчугина. На ней была темная юбка, армейская гимнастерка
и легкие, из опойки, сапожки. Тугую темно-русую косу, перекинутую на
грудь, Таня держала в руке.
Я облегченно вздохнул и снова лег. Я и не старался понять, как
очутился здесь, среди своих. И вообще, кажется, в тот момент у меня не
было никаких мыслей. Отдавшись ощущению покоя, я бездумно лежал с
открытыми глазами. Я очнулся в каком-то новом, праздничном мире. Мне
было очень хорошо. Сквозь ветви небо казалось необыкновенно чистым и
голубым. На болоте что-то промышляли длинноногие кулики, бродившие по
берегу с писком и пересвистыванием. Золотокрылый дятел, усевшийся на
суку, спугнул синюю сойку. Я ощущал аромат земли, леса и трав,
нагретых солнцем. Слышал тихое дыхание Тани, жужжание насекомых, крики
уже оперившихся, но еще не поднявшихся на крыло молодых уток.
Я заснул, опять проснулся, снова заснул. Проснувшись не знаю уж в
который раз, я увидел возле себя высокого, крепкого парня. Он стоял ко
мне вполоборота и исследовал в бинокль небо. Там, в облаках, гудел,
точно комар, самолет. По звуку я сразу определил, что это
"мессершмитт".
Я не знал в лицо троих из группы Криворученко: Ветрова, Березкина
и Логачева. Кто же этот парень? Сильная грудь физкультурника распирает
гимнастерку, фигура ладная, силищей так и дышит. Наверное, это
Логачев, о котором я был наслышан от Тани и Фомы Филимоновича. На
парне была летняя армейская форма, новая, - вероятно, из мешка,
сброшенного на грузовом парашюте.
"Конечно, это Логачев", - окончательно решил я и окликнул парня:
- Товарищ Логачев!
Нет, он не вздрогнул от неожиданности, хотя мгновенно обернулся в
мою сторону. Я увидел белозубую улыбку на крупном, открытом и
приветливом лице.
Шагнув ко мне и наклонившись, он проговорил:
- Правильно, товарищ майор, я - Логачев. Наконец-то вы пришли в
себя!
Я попытался опереться на локоть, но он мягко, но настойчиво
потребовал:
- Лежите! Лежите спокойно!
- А вы разве доктор? - усмехнулся я.
- Не доктор, но в отряде кое-чему научился, всяких больных
повидал.
- Вот как?.. И сколько же мне лежать?
- Хотя бы сегодня. Ведь вы только очнулись. Нельзя же так, сразу.
- Хорошо, - согласился я. - А где остальные?
- Криворученко и Березкин в разведке, а Таня и Сергей здесь. Я
сейчас позову их. Только вы, пожалуйста, не вставайте, а то мне
нагорит.
Логачев сделал несколько шагов, и мне показалось, будто он
провалился сквозь землю. Он непостижимо исчез из моих глаз. Не успел я
удивиться, как все объяснилось. Послышались голоса. И на том месте,
где исчез Логачев, на уровне земли появилась сначала голова Тани,
затем ее плечи и наконец вся Таня. За нею из-под земли выбрался
небольшого роста паренек, видимо радист Ветров, и наконец Логачев.
Оказывается, впереди был обрыв, и, лежа, я не мог видеть его.
Первой подбежала Таня:
- Кондратий Филиппович! Ожили! - Она опустилась возле меня,
поцеловала в заросшую многодневной щетиной щеку, смутилась, начала
поправлять постель, на которой я лежал.
- Тише ты, тише... - наставительно и серьезно проговорил
подошедший хлопец, в котором я без труда признал радиста Сергея
Ветрова. - Здравствуйте, товарищ майор! - Он подал руку и назвал себя.
Голос у него был басовитый, а может быть, он нарочно старался так
говорить. Хотя на нем было все, что положено разведчику в тылу врага:
на шее автомат, на поясном ремне пистолет в кобуре, компас, финский
нож, обоймы к автомату в парусиновых чехлах и через плечо на тоненьком
ремешке кожаная потертая планшетка, - ничего героического его вид не
являл. Ростом он был на самом деле с винтовку. Большие глаза, тонкая
девичья шея. Из-под короткого ежика выступал мальчишеский выпуклый
лоб, курносое лицо густо усыпано веснушками.
"Какой же ты малец!" - чуть не рассмеялся я, глядя на него.
Держал себя Ветров с подчеркнутой важностью: он хмурился, на
переносице собирались от сосредоточенности морщинки, светлые глаза
пос...
