Георгий Михайлович Брянцев. Конец "Осиного гнезда"
страница №10
...матривали с напускной суровостью.Логачев и Таня расположились на траве, по обе стороны от меня, а
Ветров опустился на корточки в ногах.
Оказывается, ребята отыскали меня лишь на третьи сутки после
прыжка, но не в избушке, а на поляне, рядом с вещевым мешком.
- Мы трое суток сряду, не смыкая глаз, искали вас днем и ночью, -
рассказывал Логачев. - И чего только не передумали...
- Я нашел ваш вещевой мешок с банкой консервов и флягой в первый
же день, вечером, на поляне, - вставил Сережа Ветров.
- Верно, - подтвердила Таня. - И мы решили не брать мешок, а
установить возле него дежурство. Семен был уверен, что вы придете к
мешку, и он оказался прав. Пока все искали вас, Березкий и Ветров
дежурили поочередно возле мешка. А на третьи сутки, рано утром, в
дежурство Сережи Ветрова вы и сами заявились. - Таня озорно улыбнулась
и добавила: - Ветров здорово испугался вас...
Сережа возмущенно тряхнул головой.
- Ничего удивительного! - сказал он. - Тут кто хочешь испугается.
Вид у вас был такой!.. Вы шли, падали, поднимались, кричали что-то в
бреду, а когда я связал вас и уложил, городили такое, что у меня
волосы дыбом поднимались.
- А у тебя и волос-то нет, - деловито поправил Логачев. - Ты
стриженый.
Все рассмеялись. Сережа шмыгнул носом, нахмурился. Он сидел,
обхватив руками колени, и покачивался из стороны в сторону.
- Что же со мной стряслось? - поинтересовался я.
Отвечал Логачев:
- По всей видимости, горячка.
- Сколько времени прошло с той ночи?
- Семь суток, - сказала Таня.
Я ахнул. Шутка сказать: семь суток, и я ничего не помню!
Абсолютно ничего! Потом друзья рассказали мне все подробно.
До лагеря ребята несли меня на руках, пять километров... Клали
мне на голову и сердце холодные компрессы, пичкали разными снадобьями
из неприкосновенного запаса, ночью держали в землянке, а на день
выносили на воздух.
- А если бы Сережа не нашел ваш мешок, - сказал Логачев, - было
бы плохо. Ведь мы искали вас совсем в другой стороне.
Мы проболтали до самого вечера. Собственно, говорили ребята, а я
больше слушал. Уже в сумерки в лагерь вернулись Криворученко и
Березкин.
Встреча с Семеном была бурной и радостной. Он расцеловал меня и
тут же предложил побрить. Я не возражал.
Познакомился я и с пятым участником группы - Березкиным. Он мне
пришелся по душе. Небольшого роста, худощавый, подвижный, в кепке с
залихватски заломленным козырьком, с темным лицом и наголо остриженной
головой, он походил на цыгана. Чувствовалось, что он подвижен как
ртуть, очень энергичен и не может сидеть без дела. Пока шли бритье и
беседа, в которой мы вновь и вновь возвращались к недавним событиям,
Березкин нашел себе работу. Остро отточенным перочинным ножом он
искусно выстрогал и тщательно отделал две узенькие дощечки, сложил их
вместе, обтянул брезентом и, достав из кепки иголку с суровой ниткой,
обшил. Получились прекрасные ножны для охотничьего ножа, которые он
тут же и вручил Логачеву.
Из рассказов ребят выяснилось, что, если бы Фоме Филимоновичу не
удалось закрепиться около гауптмана Гюберта в качестве егеря, друзья
несомненно потеряли бы "осиное гнездо" из виду.
Никто, кроме Гюберта и его нового помощника Штейна, не знал, куда
будет перебазирована Опытная станция. Не знал даже Похитун. Но старик
Кольчугин спас положение. Он отправился со станцией на новое место,
обосновался там и немного спустя отпросился на пять дней в отпуск
домой. Через Березкина он сообщил Логачеву о новом местонахождении
Опытной станции.
Я очень обрадовался, узнав, что через четыре дня Фома Филимонович
обещал сам пожаловать на Полюс недоступности. Обрадовался, а потом
встревожился.
- Это не опасно? - спросил я.
- Да нет, - успокоил меня Криворученко. - Мы не злоупотребляем
этим. Он придет второй раз, а обычно мы встречаемся в лесу. Гюберт
отпускает его по разным охотничьим делам. То он тетеревиные тока
отыскивает, то утиные выводки, то скрадки оборудует, шалаши всякие
строит. Да и осторожен Фома Филимонович. В лесу его черта с два
найдешь, а он любого увидит...
Через два дня я впервые встал и сделал небольшую прогулку. Я
очень ослаб, похудел, но ко мне вернулся прежний аппетит, и дело
быстро шло на поправку.
За эти дни я лучше узнал Логачева, Березкина и Ветрова. Это были
верные, надежные люди, отлично подготовленные. С Сережей Ветровым мы
откровенно побеседовали как-то вечерком, в его дежурство. Он был очень
смешлив, но изо всех сил старался не смеяться. Сережа сдерживал себя,
когда речь шла о смешном; на его крутой, выпуклый лоб набегали
тоненькие, как паутина, морщинки. Видно было, что он изо всех сил
старался выглядеть солиднее и старше своих семнадцати лет.
Он рассказал о себе. Его отец и старший брат воевали на фронте:
отец - комбатом, брат - командиром орудийного расчета. Мать и сестра
живут в Москве, обе работают.
Сережа поделился со мной своими жизненными планами. Он стал
радистом, потому что с детства увлекался радио и твердо решил
посвятить себя этому делу. Он будет изобретать, экспериментировать, и
о нем еще услышат. Он не прочь и попутешествовать. Например, он
собирается побывать на Южном полюсе и говорит об этом так уверенно,
как будто все зависит только от него.
Десятилетку Сережа не окончил - помешала война, но после войны
обязательно закончит, а потом собирается учиться на радиофакультете.
Криворученко говорил о Ветрове очень тепло. Он еще в бытность мою
на Опытной станции расхваливал радиста, а сейчас души в нем не чаял.
Сережа за все время не сорвал ни одного сеанса, не перепутал ни одной
радиограммы, ухитрялся вести прием и передачи даже в походе, когда
группа меняла место стоянки.
А Березкин слыл мастером на все руки. Все ребята курили из
мундштуков, сделанных Березкиным. Он чинил оружие, правил бритвы, плел
корзины для ловли рыбы, ремонтировал зажигалки и карманные фонарики.
Взяв в руки какой-нибудь предмет, он сразу начинал соображать и
прикидывать, что полезное можно из него сделать. Все, что попадалось
ему на глаза, превращалось в строительный материал. В сумке из-под
противогаза у Березкина хранились напильники, буравчики, стамеска,
шило, металлическая линейка, клещи, плоскогубцы, два ножовочных
полотна, оселки, сапожные ножи, иглы.
После купания в болоте я думал, что навсегда лишился часов. Я уже
хотел их выкинуть. Но Березкин не позволил: полдня ковырялся в них и
вернул. Часы, к моему удивлению, бодро тикали, отставали лишь на одну
минуту в сутки от Сережиного хронометра.
37. ТАНЯ ЕДЕТ ВО ФРАНКФУРТ-НА-МАЙНЕ
Ребята удачно окрестили свой лагерь Полюсом недоступности. Среди
болот, раскинувшихся на сравнительно большой площади, стоял небольшой,
метров двести в длину и немного меньше в ширину, сухой островок,
заросший смешанным лесом. Тут росли сосны и ели, береза и ольха,
орешник и дуб, осина и шиповник. Северная сторона острова, где лес рос
особенно густо, была пологой и опускалась в болото, а южная кончалась
отвесным десятиметровым обрывом.
В отвесной стене, замаскированной густым кустарником и
толстенными, в руку человека, корнями, ребята вырыли и оборудовали под
жилье вместительную пещеру. Перед входом устроили нечто вроде балкона.
К пещере вели два хода: один сверху - с вершины обрыва, другой -
снизу, с едва заметной на болоте тропинки.
- Сюда не всякий рискнет пробраться, - говорил мне Криворученко.
- Первые дни мы ходили через болото не иначе, как по двое, а потом
освоились. Теперь даже ночью ходим свободно.
За болотами тянулся густой смешанный лес с непроходимыми
зарослями орешника, рябины, молодой березы, ольхи.
- Местечко это высмотрел и посоветовал нам Фома Филимонович, -
сказал Криворученко. - Не ошибся дед!
Место действительно было очень удобное, поистине недоступное, но,
к сожалению, не очень здоровое. Над болотными хлябями подолгу
задерживался влажный туман, от них тянуло сыростью даже в жаркие дни.
Вода и после кипячения отдавала тиной. Комары и гнус водились здесь
тучами. По вечерам и ночам они ватагами толклись в воздухе, и все
звенело от их жужжания. Но менять стоянку не имело смысла, тем более
что задерживаться здесь надолго я не собирался. Мое задание было
ограничено хотя и не совсем точными, но все же недолгими сроками.
В тот день, когда в лагерь должен был прийти Фома Филимонович, я,
выражаясь официальным языком, окончательно принял на себя командование
группой и провел с ребятами обстоятельную беседу.
Это происходило прохладным, росистым утром.
Мы проверили наличие имущества, оружия, боеприпасов, специальной
техники, продуктов и взяли все на учет. Того, чем располагала группа,
и того, что было сброшено в мешке, было вполне достаточно для
выполнения поставленной перед нами задачи.
Затем я сказал Семену, что хочу осмотреть Полюс недоступности и
подступы к нему. Мы обошли остров, а потом отправились через болото в
лес.
В болоте гнездилось множество дичи. Кулички и бекасы выпархивали
из-под самых ног.
И я невольно сказал:
- Вот бы сюда централочку!
Семен, шагавший рядом, тряхнул своим непокорным чубом, усмехнулся
и сказал:
- Нет, мы ведем себя тихо.
- И правильно. А вблизи никто не появляется?
- Вблизи нет, - ответил Семен, - а вот на озере, километрах в
семи отсюда, Березкин как-то видел двух крестьян. Рыбу ловили
бреденьком. Но это было еще весной.
Дальше он рассказал мне, что группа помимо наблюдения за
резиденцией Гюберта вела и обычную разведку. Ребята поочередно
выходили в отдаленные населенные пункты и, называя себя партизанами,
что было удобнее всего, беседовали с жителями и узнавали от них
различные новости. Ребята также совершали вылазки на шоссейную дорогу
и наблюдали за прохождением воинских транспортов. Все сведения
передавались на Большую землю.
- А партизаны далеко? - поинтересовался я.
- Не особенно, - ответил Семен, - километров двенадцать. Столько
же, сколько до шоссе, но в другую сторону. Логачев дважды проведывал
их.
Обход занял около трех часов. Я получил полное представление о
Полюсе недоступности.
Возвращались в лагерь проголодавшиеся, уставшие и еще издали
заметили царившее там оживление. До нас доносился громкий говор, смех,
а когда мы вышли из зарослей орешника, то увидели Фому Филимоновича в
окружении Тани и ребят.
Они сидели у пылающего костра, под березой, где я впервые пришел
в себя. Над огнем висел закопченный котел, из него валил пар.
Фома Филимонович, увидев меня, поднялся с земли и заторопился
навстречу.
Он обнял меня и долго тискал, приговаривая:
- Заждался тебя, душа моя! Заждался! Грешным делом, подумывал,
что не свидимся... Какой же ты чахлый!
- Маленько прихворнул, - ответил я, вглядываясь в подсушенное
временем и заботами лицо старика.
- Слыхал, слыхал... Ребятки все рассказали. И угораздило же тебя
влипнуть в это болото, пропади оно пропадом! - Старик покачал головой
и потянул меня к костру.
- Ты надолго? - спросил я.
- Да часика на три... - ответил Кольчугин и обратился к Тане: - А
ну-ка, дочка, давай глухаря налаживать.
Таня бегом бросилась в куст орешника и вернулась с ощипанным и
выпотрошенным глухарем.
- Ну-ка, Мишутка, - обратился старик к Березкину, - спроворь мне
листьев, да покрупнее. Живенько!
Березкин побежал выполнять поручение.
Фома Филимонович поглядел ему вслед, подмигнул мне и спросил:
- Как паря?
- Хорош!
Кольчугин усмехнулся и заметил:
- Сущий цыган... ни дать ни взять. И большой умелец. У него из
рук ничего не вывалится!
Фома Филимонович поворошил палкой костер, сгреб в сторонку
горящие поленья и золу и, вытащив из-за голенища большой нож, вырыл им
в земле вместительную ямку, На самое дно ее он насыпал золы. Когда
Березкин принес листья, старик аккуратно обернул в них глухаря,
положил в ямку, засыпал ровным слоем золы и земли и передвинул костер
на прежнее место.
- Вот так... - проговорил он, вытирая о траву нож.
В котле бурлило какое-то варево, и аппетитный запах щекотал
ноздри.
Все расположились вокруг костра, смолистый дымок обкуривал нас и
разгонял мошкару. Сквозь зеленые кружева ветвей проглядывало
густо-синее безоблачное небо.
Фома Филимонович подвинулся, положил руку на мое колено и сказал:
- Значит, сон в руку выдался. Привиделось мне сегодня в ночь,
будто я от тебя письмишко получил. И вручил мне его Похитун. Пришел -
а ты уже тут.
- А как Похитун? - спросил я.
- А что Похитун? Он не живет. Прикидывается, что живет. Все
мертвую закладывает. Съедает его винный червячок, съедает. Все свои
беды и радости вином заливает. Пропащий человек! А мы с ним "душа в
душу", Сошлись мы... Ты прав был, Кондратушка: надо... для пользы
дела. Тьфу!..
- Ты что же, пешком?
- Зачем пешком, на кобылке! Я ее на заброшенном зимовье оставил.
Стреножил и оставил. Пусть пасется. Сено ноне выдалось высокое,
жирное. Хорош был бы укос. Э-хе-хе! И погодка стоит подходящая. Я
кружным путем до зимовья ехал, а сюда, конечно, пешочком, с ружьишком.
Пока шел, глухаря и двух тетерок взял...
Ребята внимательно слушали. Березкин тоже слушал, но по
укоренившейся привычке был занят делом: накалял в огне тоненький
железный прут, видимо обломок шомпола, и выжигал им какой-то
замысловатый узор на очищенной от коры тросточке. Делал он это так,
будто в этом состоял весь смысл его жизни.
Таня сидела возле деда. Она стала просто неузнаваемой. Жизнь на
свежем воздухе, в лесу, преобразила ее. Она загорела, окрепла,
возмужала, стала подвижнее. В ее спокойных и когда-то печальных глазах
появился задорный, веселый блеск.
Семен Криворученко то и дело поглядывал на Таню. Сегодня,
смущаясь и ища нужные слова, он сказал мне, что Таня - его невеста.
Все уже решено и договорено: и друзья знают, и Фома Филимонович
одобряет.
Что можно было сказать на это? Я был очень рад за обоих: ведь я
так любил Семена, моего верного, близкого, боевого друга-товарища, и я
успел полюбить нежную и отважную Танюшу. Хорошо, что они будут вместе.
Я поздравил своего друга, пожелал ему большой любви и посоветовал
беречь счастье.
Танюшу я не успел еще поздравить. Я надеялся, что подыщу для
этого удобный случай, а пока спросил:
- А как же Таня попала на Полюс недоступности?
Ответил Фома Филимонович. Когда стало известно, что Опытная
станция меняет свое место и Гюберт увозит с собой старика, встал
вопрос о Тане. Оставлять ее одну в городе было опасно, брать с собой
невозможно. Надо было найти какой-то выход, и, хотя времени было мало,
ребята сообща додумались. За несколько дней до перебазирования Опытной
станции Фома Филимонович пробрался к Гюберту и заявил, что намерен
отправить свою внучку в Германию. Пусть, мол, она поживет в такой
великой стране, как Германия, поработает на первых порах, а потом,
глядишь, и подучится чему-либо, а то и образование настоящее
получит... Гюберт отнесся к просьбе Фомы Филимоновича положительно и
поинтересовался, чем он может помочь. Кольчугин объяснил, что хорошо
бы получить от Гюберта "бумаженцию", которая дала бы внучке
возможность добраться до Германии по-людски, в пассажирском поезде, а
не в общем эшелоне. Он добавил, что внучка у него, как-никак,
одна-единственная, да и сам он "служит верой и правдой". В тот же день
Гюберт вручил Фоме Филимоновичу деньги и документы на индивидуальный
проезд в город Франкфурт-на-Майне Кольчугиной Татьяне Фоминичне.
- А дальше? - полюбопытствовал я.
- Дальше пошло все как по маслу, - усмехнулся Логачев.
- До вокзала я довез Таню на машине, - продолжал Кольчугин, - а с
машины она попала на подводу к Семену - и прямо в лес.
- И волки сыты, и овцы целы! - заключил Березкин.
- Здорово! - одобрил я. - И смело! А Гюберт не интересовался ее
судьбой?
- Было дело, - ответил Фома Филимонович. - Как-то он
полюбопытствовал и спросил, что пишет внучка, а я почесал затылок и
сказал, что молчит... Видать, забыла, дрянная девчонка, старика.
Увидела свет, голова вскружилась, и забыла. Гюберт успокоил меня и
сказал: "Не унывай, найдется. В Германии все люди на счету!" А я про
себя подумал: "Хитрый ты, чертяка, слов нет, однако мы похитрее
оказались и обдурили тебя". Потом как-то, по наущению Семена, я сам
подошел к Гюберту во дворе и сказал: "Как же быть мне, господин майор?
Пропала ведь Танька. Ни слуху ни духу! Уж не приключилась ли с ней
беда?.. Ведь времечко-то военное, тревожное". И Гюберт опять успокоил
меня: "Не волнуйся, старик, все выяснится, ничего страшного не
случится. Объявится, мол, твоя внучка да еще пригласит тебя в гости".
На том и окончились все разговоры.
Варево побежало из котла через край, и костер зашипел. Таня
спохватилась, сняла с котла деревянную крышку, и клубы горячего пара
смешались с дымом.
Я выжидал и берег сюрприз до удобной минуты.
Таня разостлала в сторонке от костра плащ-палатку, положила на
нее крышку. Семен Криворученко снял котел обеими руками и водрузил на
крышку. Появились деревянные ложки, черные, уже тронутые плесенью
сухари.
- Где же моя фляга? - спросил я.
- В порядке, товарищ майор, - ответил Березкин. - В целости и
сохранности. Доставить сюда?
Я кивнул, и Березкин побежал в землянку.
Когда он вернулся и мы по капельке спирта разлили в кружки, я
объявил, что Указом Президиума Верховного Совета Фома Филимонович
Кольчугин, Криворученко и Ветров удостоены правительственных наград.
Вначале все опешили от этого известия, особенно Сережа Ветров. Он
покраснел, как бурак, и мне показалось, что глаза его подернулись
влагой. Он судорожно глотал воздух и, не в состоянии выговорить ни
слова, смотрел в огонь. Фома Филимонович хмурился и пощипывал свою
обкуренную бороду.
- Чего же приуныли?! - громко воскликнул Логачев. - Выпьем за
первые и не последние!
Все встрепенулись.
- Медаль!.. - сдержанно проговорил Фома Филимонович и покрутил
головой.
Таня обняла деда и крепко расцеловала.
- Начинайте, Фома Филимонович, - обратился к Кольчугину Березкин.
- Вы старейший, вам и начинать. - И он подал старику огромную
деревянную ложку, могущую сойти за черпак.
- Старейший - это еще не старый, - ухмыльнулся Кольчугин.
Вооружившись ложками, все дружно бросились в решительную атаку на
суп, черпая его прямо из котла. Суп из двух тетеревов, заправленный
концентратами из пшенной крупы, выдался на славу. Все наперебой
хвалили повара - Танюшу.
- Ешь, Кондрат, до отвала, нагуливай жирок! - приговаривал Фома
Филимонович.
Сам он ел степенно, не торопясь, держа под ложкой сухарь.
Сережа Ветров подражал ему.
Когда деревянные ложки стали скрести по дну котла, Фома
Филимонович сдвинул костер и извлек из ямки глухаря. Он дымился паром
и издавал непередаваемо аппетитный запах.
Старик разрезал глухаря на куски и предложил:
- Угощайтесь!
От второго блюда все пришли в еще больший восторг. Когда я
расправился с первым куском, Фома Филимонович подсунул мне второй.
Я наотрез отказался:
- Хватит! Так наелся, что шевельнуться не могу. Сам ешь!
Фома Филимоиович покачал головой:
- Тоже не могу. Душа больше не принимает.
Выручил Криворученко:
- Ну-ка, переправьте этот ломтик сюда! Моя душа примет...
Обед разморил всех. Не хотелось подниматься, двигаться.
Подбросили свежих поленьев в костер, и, заняв позы поудобнее, ребята
начали доставать кисеты и крутить цигарки. Фома Филимонович отказался
от табака, предложенного мною, и свернул самокрутку из своего
горлодера. Выхватив из костра горящее полешко, он дал прикурить мне и
прикурил сам.
Березкин запалил свою цигарку солнечным лучом, через
увеличительное стекло.
Возобновился прерванный разговор. Я попросил Фому Филимоновича
рассказать, что представляет собой новый помощник Гюберта - майор
Штейн.
Старик сел поудобнее, подобрал под себя ноги и начал:
- Это такой злыдень, такая выжига, что Гюберта за пояс заткнет!
Злой, как цепной пес! Ест всех поедом. Все жилы выматывает. Такому
палец в рот не клади! А с полковником Габишем - друг. Тот сам его
доставил к нам, на своей машине.
Оказывается, с появлением Штейна на Опытной станции положение
Фомы Филимоновича несколько изменилось. Через Похитуна Кольчугин
узнал, что Штейн с первых же дней настроился к нему очень враждебно.
Ему не понравилось пребывание Фомы Филимоновича на станции. В
присутствии Похитуна Штейн как-то сказал Гюберту: "Напрасно вы держите
здесь эту старую дрянь. У русских есть очень удачная поговорка:
"Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит". Гюберт ответил
ему: "Волк волку рознь. Зубы старого волка никого не пугают". Штейн
заметил: "Кроме зубов, у него есть глаза и уши". Тогда Гюберт
объяснил, что не опасается Кольчугина, что внучка его живет в
Германии, что до революции старик несколько лет работал у такого
верного их соотечественника, как покойный помещик барон Эденберг. Тот
был не настолько глуп, чтобы держать около себя всякую дрянь. Штейн не
унимался и утверждал, что нельзя сравнить нынешние времена с
дореволюционными, что тогда люди смотрели на все иначе. Гюберту,
видно, надоело пререкаться, и он заявил, что знает, что делает, и
попросил своего помощника не касаться больше этой темы. Штейн только
пожал плечами.
Однако точка зрения Гюберта не изменила отношения Штейна к Фоме
Филимоновичу. Он еще пуще невзлюбил старика, не отвечал на его
приветствия и при встречах глядел на него так, что Фоме Филимоновичу
становилось не по себе.
Однажды Гюберт, выйдя во двор и увидев Кольчугина, приказал
отыскать и вызвать к себе Штейна. Старик разыскал Штейна на
радиостанции за беседой с радистом Раухом и передал приказ. Штейн
сразу изменился в лице, затопал ногами, разразился бранью, назвал
Кольчугина старым дураком и строго-настрого наказал, чтобы он даже
близко не подходил к радиостанции.
- Он по-нашему, по-русски, здорово говорит, - пояснил Фома
Филимонович.
- Так, так... - заметил я, слушая старика. Такой оборот дела мне
не особенно нравился. В лице Штейна появилась определенная угроза. -
Продолжай, отец...
Фома Филимонович рассказал, что Штейн завел на Опытной станции
новые порядки. Если раньше она охранялась одним караульным у входа, то
теперь установлен еще и внутренний пост, во дворе. Кроме того, Штейн
завел овчарок.
- Злые, как черти! - говорил Кольчугин. - Признают только
проводника своего да повара. Но ко мне мало-помалу принюхались. Не
гавкают уже и не кидаются. А первые дни - страсть одна! Так и
наскакивают. Я их мясцом приманиваю. Их держат полуголодными, а я
нет-нет, да и подброшу кусок. Поначалу рычали, скалились и мясо не
брали. Должно, так приучены. А потом пообвыклись.
- Значит, Штейн - человек опасный? - уточнил я.
Фома Филимонович махнул рукой.
- Какой это человек! У него желчь одна и злоба. Разве может
человек обидеть бессловесное существо? - И Фома Филимонович рассказал
случай, дополнивший характеристику Штейна.
Как-то Штейн ездил куда-то верхом и вернулся домой на взмыленной
лошади. Она хромала на заднюю ногу, и Кольчугин сразу подметил, что у
лошади повреждено сухожилие. Когда Штейн надавил на больное место,
конь вздрогнул, бросился в сторону и задел копытом ногу Штейна. Тот
выругался, вытащил пистолет и выпалил два раза сряду коню в ухо.
- Вот он какой подлец! - заключил старик. - Бессловесную скотину,
коня, расстрелял. Бешеный!
- Да-а... - протянул я. - Видно, трудный характер у нового
помощника Гюберта. Чем же еще он отличился?
- А он, что ни день, то и отличается. Как-то дал зуботычину
Похитуну. Повстречал его пьяного в столовой и так запросто сунул ему в
зубы. Вот уж проклинал его после Похитун. Боже ты мой!.. Он такую
затаил против него злобу, что слопать готов с потрохами. И еще Штейн
придумал штуку: два раза в неделю, как по расписанию, солдат и
проводник берут самую здоровую овчарку, Спрутом ее звать, и марш в
лес... Часа по четыре, по пяти болтаются в лесу и прочесывают всю
округу.
- И что-нибудь получается?
- Ничегошеньки. Один раз пожилую бабу задержали с лукошком, в
другой - напоролись на подростков. Подростков пороли шомполами.
Рассказал Фома Филимонович и еще одну подробность. В апреле на
станции появился молодой парень, белорус, по имени Тарас. Он прожил на
станции около месяца. С ним занимались Раух и Похитун. А перед самым
маем Гюберт вернулся из города, вызвал к себе Тараса и так исколотил
его, что парня на руках вынесли из его кабинета. Этой же ночью Венцель
и Раух вывели Тараса в лес и расстреляли.
- Страшные дела творятся, Кондрат! - сказал Фома Филимонович. -
Лежишь ночью в своей дыре, а в голову лезет всякая дурь. Выведут так
же вот в лес - и будь здоров!
- До этого еще далеко, - заметил я. - Да и мы постараемся не
допустить этого. Теперь послушайте, что я вам скажу.
Я изложил друзьям суть задания, с которым прибыл, и задачи на
ближайшие дни.
- Ой, беда с тобой, Кондрат! - проговорил Фома Филимонович, когда
я окончил. - Помереть спокойно не дашь!.. Все планы плануешь. Что ж
заварили кашу - придется расхлебывать. Хм... А каша, душа моя,
крутенькая получилась. До того крутенькая, что и ложкой не провернешь.
Я предложил Фоме Филимоновичу по-новому приглядеться к Опытной
станции, рассмотреть и запомнить все так, чтобы можно было начертить
ее подробный план. Старик больше не должен появляться на Полюсе
недоступности. Это не вызывалось необходимостью и в то же время могло
повлечь за собой тяжелые последствия. Он согласился. Мы договорились
об очередной встрече и о знаках в лесу на тот случай, если возникнет
надобность в срочном свидании.
Я, Криворученко и Логачев проводили Фому Филимоновича до
заброшенного зимовья и лишь под вечер вернулись обратно.
38. СЕМЕН, СЕМЕН...
Четыре дня спустя, рано утром, меня разбудил сдержанный разговор.
Я прислушался и услыхал голос Миши Березкина.
- Вот и пойдем вместе, - говорил он. - Я хочу прогуляться с тобой
- Ты у меня, как хвост у коня, - ответил Семен Криворученко. - Но
сегодня я не вижу надобности в совместной прогулке.
- А я вижу, - настаивал Березкин.
- "Я, я"! - передразнил его Семен. - Сиди уж. Может, ты
понадобишься Кондратию Филипповичу.
Оба умолкли. Я сообразил, о чем идет речь. Криворученко собирался
в лес, чтобы проверить, нет ли сигналов от Фомы Филимоновича.
Я слышал, как одевался Семен, как шуршал он одеждой, не слезая с
нар.
- А вот я могу сделать так, что один ты не пойдешь! - объявил
Березкин.
Я приподнял голову и увидел Криворученко. Он сидел, свесив ноги,
и застегивал ворот гимнастерки.
- Что же ты сделаешь, хотел бы я знать? - сказал он.
- Посмотри на ноги!
Криворученко вытянул босые ноги, пошевелил пальцами и заметил:
- Ну и что? Ноги как ноги...
- Без сапог?
Семен поглядел по сторонам, заглянул под нары, тряхнул чубом и
сказал:
- Мишутка, детка! Дай-ка сюда сапоги. И быстренько! А то я зажарю
босиком и схвачу насморк. Сам потом жалеть будешь. Ну! Считаю до
десяти. Раз... два... три...
Березкин вздохнул, вытащил из-под головы сапоги и бросил их
Семену.
- Вот так лучше, - сказал Криворученко.
Через полчаса он ушел.
Я с утра засел за карту, чтобы по ней хорошенько ознакомиться с
расположением "осиного гнезда" и его окрестностями. Ко мне подсели
Логачев, Березкин, Ветров и Таня. Они помогали мне пояснениями, так
как хорошо знали местность.
Гюберт выбрал новое место в глухом лесу. В четырех-пяти
километрах от него, строго на запад, находился районный центр, а
километрах в восьмидесяти на восток - уже знакомый нам город. В
пятнадцати километрах юго-восточнее "осиного гнезда" на карте был
обозначен леспромхоз, который, по словам Логачева, с приходом
оккупантов разорен и бездействует, людей там уже давно нет.
На востоке от Полюса недоступности пролегала железная дорога, за
которой базировался партизанский отряд, а на западе - шоссе.
Сам Полюс недоступности находился в двадцати километрах южнее
"осиного гнезда", в заболоченной местности.
В радиусе пятнадцати - двадцати километров от нашего лагеря
находились деревни Ловлино, Раковка, Карасево, Ближняя. Между ними
были проложены лесные, недоступные для автотранспорта дороги, которыми
оккупанты почти не пользовались.
От железнодорожного разъезда - через леспромхоз, деревню
Селезневку и "осиное гнездо" - тянулся большак, местами устланный
щебенкой, а в низких, болотистых местах - кругляком.
Пользуясь картой и подсказкой друзей, я принялся составлять
рабочую схему и провозился с ней до обеда. После обеда занялся
составлением донесения полковнику Решетову, так как в шестнадцать
часов Ветров должен был проводить сеанс.
Уже под вечер я спохватился, что Криворученко еще не возвратился.
Логачев меня успокоил.
- К ночи вернется, - сказал он. - Мы обычно к ночи возвращаемся
из обхода.
Я попросил Логачева показать на карте место свиданий с Фомой
Филимоновичем. Оно оказалось в районе Ловлино, по прямой - километрах
в десяти отсюда.
Но Криворученко не вернулся и к ночи. Все обеспокоились, хотя
вслух и не высказывали опасений. Ужин прошел вяло, в молчании. И сразу
после ужина все, кроме дежурившего Ветрова, залезли в землянку.
Погода стояла пасмурная, небо затянули тучи, дул порывистый
ветер, тоскливо и неуемно шумел окрестный лес.
Лежа на нарах, не зажигая коптилки, ребята стали высказывать
догадки и предположения о причинах задержки Семена.
- Возможно, Фома Филимонович сам пришел, - проговорил Логачев. -
Может быть, какие-нибудь новости... Разговорились...
- Один раз было так, - осторожно вставила Таня, - что дед
заночевал в лесу, а с ним остался и Семен.
- А помнишь, как Семен оступился и вывихнул ногу? - напомнил
Березкин.
- Ну и что? - спросила Таня. - Что ты хочешь этим сказать?
- Я хочу сказать, что в дороге всякое может случиться, - ответил
Березкин, встал и зажег коптилку.
Таня лежала в своем уголке, заложив руки за голову, и, щурясь,
смотрела на мигающий огонек. Сережа Ветров заглянул в землянку, обвел
всех взглядом и, посмотрев на наручные часы, исчез.
- Он, видно, вот-вот подойдет, - пробормотал Логачев.
Но время шло, а Семена не было. К сердцу подкрадывалась глухая,
неосознанная тревога. Березкин встал, натянул на себя гимнастерку,
надел сапоги и обратился ко мне:
- Я пойду встречу его, Кондратий Филиппович. Я всегда говорил,
что в лес надо ходить вдвоем. Мало ли что может приключиться, а один в
поле не воин. Я и сегодня хотел идти с Семеном, да он заупрямился.
- Я тоже пойду, - решительно поднимаясь, сказала Таня.
- Никуда ты не пойдешь! - сердито прикрикнул я. - Лежи и спи!
Пойдут Березкин и Логачев. Поднимайтесь, товарищ Логачев!
- Есть!
Через минуту Логачев и Березкин вышли. Я оделся и последовал за
ними. К нам подошел Ветров, светя горящей цигаркой.
Несколько мгновений мы стояли молча, осваиваясь с темнотой.
- Мы пойдем разными тропинками, так вернее... - сказал Логачев.
Я одобрил и спросил:
- Сколько это займет времени?
- Днем часа за четыре можно управиться туда и обратно, а сейчас
уйдут все шесть, - ответил Березкин.
- Да, не меньше, - подтвердил Логачев.
- Теперь первый час, - заметил я. - Ну что ж, ступайте!
Ребята взяли автоматы и спустились с обрыва вниз. Сделав
несколько шагов, они скрылись во мраке. Ветров отошел в сторонку и сел
у обрыва, свесив ноги. Я закурил. На душе было смутно.
- Ночь-то какая дрянная! - сказал Ветров.
- Должна когда-нибудь и дрянная быть, - как можно бодрее
отозвался я.
Ветров промолчал. Я выкурил цигарку и возвратился в землянку.
Таня лежала неподвижно, лицом к стене. Она или спала, или делала вид,
что спит. Я закрыл глаза, но, конечно, заснуть не мог. В голову лезли
тревожные мысли. Уж не увяз ли Семен в проклятом болоте? В такой
темноте это не мудрено, тем более что в нескольких местах тропинка
совсем уходит из-под ног и приходится прыгать с кочки на кочку. Я сам
убедился в этом, когда мы провожали Фому Филимоновича, и дивился
старику, который так спокойно и уверенно - в его годы! - скакал по
кочкам, точно кулик.
Я понимал, что для того, чтобы утонуть в топком месте, достаточно
нескольких минут и что, если с Семеном произошло такое несчастье,
думать о его спасении уже поздно. Но... нельзя бездействовать ни
секунды!
- Таня! - позвал я, поднявшись с места.
- Да, Кондратий Филиппович, - отозвалась она.
- Подмени Ветрова, а мы пройдемся с ним по болоту.
- Хорошо.
Таня вышла вместе со мной.
- Ты, Сережа, дорогу по болоту хорошо знаешь? - спросил я.
- А что же тут знать? - ответил Сергей.
- Не заблудимся?
- Ну что вы...
- Пойдем!
- Фонарик взять?
- Возьми.
Оставив Таню, я и Сережа спустились к болоту. Мигая фонариком, мы
отыскали стежку и, осторожно ступая по ней, отправились в сторону
леса. Стежка прихотливо извивалась, пробиралась по зыбким трясинам;
под нашими ногами колыхались и чавкали болотные хляби. Я освещал
фонариком наиболее подозрительные места. Мы часто останавливались,
вслушивались в ночные звуки, несколько раз аукали и звали
Криворученко, но безуспешно.
Из-под наших ног вспархивали испуганные птицы и, пролетев
немного, тут же шлепались на воду. Мы достигли леса, перекурили и
вернулись обратно, ничего не обнаружив.
Уснул я не сразу и не скоро. Засыпая, видел неуверенный, зыбкий
свет, просачивавшийся в землянку, и зеленоватый туманный сумрак,
висевший над болотом. В пещеру пробиралась утренняя сырость. Я
накрылся с головой шинелью и забылся.
Проснулся я, когда уже светило солнце. Проснулся от какого-то
внутреннего толчка. Таня стояла, прислонившись к стене, и заплетала
косу. Я хотел было спросить ее о чем-то, но в это время в дверном
проеме показался Березкин. Он дышал тяжело, порывисто и, сделав шаг,
сказал:
- Семен погиб!..
- Что ты сказал?! - не своим голосом переспросил я и соскочил с
постели.
- Семен погиб! - повторил Березкин и в оцепенении опустился на
нары.
За его спиной появились Ветров и Логачев.
- Ой!.. - придушенным голосом вскрикнула Таня и упала.
Все бросились к ней. Мы подхватили ее, положили на нары. Она была
без сознания. В землянке стало тихо.
- Говори! - приказал я Березкину.
Он рассказал. К месту встречи с Фомой Филимоновичем вели две
тропы: одна - сплошным лесом, через сечи, другая - просеками. Логачев
пошел первой, а Березкин - второй. Они условились дойти до зимовья,
встретиться там и в зависимости от результатов решить, что делать
дальше. Но Березкин не дошел до зимовья, где обычно ожидал Фома
Филимонович. Метрах в пятистах от зимовья, в том месте, где к просеке
вплотную подходит протока, он увидел мертвого Семена. Через несколько
минут подоспел и Логачев.
- Он убит вчера днем или даже утром... - сказал Березкин.
Логачев проговорил:
- Скорее, утром. Он уже окоченел.
- А как, кем, что еще вы увидели?
Логачев медленно покачал головой:
- Ничего не видели. И Семена не трогали. Он лежит так, как лежал.
- Мы не хотели трогать, - сказал Березкин. - Надо все осмотреть
кругом. Может быть, что-нибудь обнаружим.
- Берите оружие... быстро! - приказал я. - Тут останется Таня.
А Таня не приходила в себя. Я проверил ее пульс, он едва бился
под моими пальцами.
Я написал Тане несколько слов и положил бумажку на стол. Другого
выхода не было: мертвого Семена мы могли донести лишь вчетвером,
поочередно.
- Пошли! - подал я команду. - Березкин, вперед!
Прежде чем выбраться на просеку, мы долго пробирались по едва
заметной тропе. Она плела замысловатые узоры, делала неожиданные
повороты, врезалась в густые папоротники, карабкалась вверх, терялась
и вновь появлялась среди лесных трав.
По просеке идти было уже легче и безопаснее, так как местность
просматривалась далеко вперед. Мы могли заметить врага чуть ли не за
километр, хотя так же легко могли быть замечены и сами.
Взмокшие от пота, смертельно уставшие, мы вышли, наконец, к
протоку, наполненному черной, неподвижной водой. Березкин остановился
и молча показал рукой вперед, на что-то темневшее под кустом орешника.
Семен лежал лицом вниз. Правая рука его, выброшенная вперед, была
сжата в кулак, а левая лежала на затылке. Одна нога была подтянута под
живот, будто перед смертью Семен хотел вскочить и броситься вперед.
Глаза его, всегда такие горячие, полные жизни и отваги, теперь
были плотно смежены. Чистым, хорошим помыслам и мечтам, которыми была
полна его большая душа, не довелось сбыться...
Мы стояли над мертвым другом, сняв шапки, в глубоком молчании.
- Так и было? - спросил я после долгой, томительной паузы.
- Так... - ответил Логачев.
- А где его автомат?
Никто мне не ответил. Все переглянулись в растерянности.
- С чем же он пошел?
- У него была граната и автомат, - сказал Березкин.
- Правильно, - подтвердил Ветров.
Но ни гранаты, ни автомата вблизи не было. Как погиб Семен, при
каких обстоятельствах, от чьей руки? На этот вопрос мы должны были
найти ответ.
Я принялся за осмотр тела. Руки и шея Семена были покрыты ранами.
Некоторые из них по виду ножевые, другие казались рваными. Глубокая
рана зияла на затылке. Она-то, видимо, и оказалась смертельной. Брюки,
были во многих местах изорваны в клочья.
- Смотрите! - сказал Логачев, вытянув из сжатой в кулак руки
Семена клок шерсти.
- Собака! - воскликнул Ветров.
- Овчарка! - проговорил Березкин. - Это шерсть овчарки...
Я еще раз, более внимательно, осмотрел тело и в нескольких местах
на одежде обнаружил клочья прилипшей шерсти.
Значит, Семен боролся с овчаркой - в этом не было никаких
сомнений. Но было также ясно, что Семен боролся не только с собакой.
Рана на затылке и порезы требовали другого объяснения.
Мы наскоро изготовили походные носилки из длинных жердей и
ветвей, закрепили их поясами и ремнями от автоматов и положили на них
мертвого Семена.
- Давайте тщательно исследуем все вокруг, - предложил я. - А ты,
Сережа, покарауль здесь. И гляди в оба.
Ветров кивнул и занял место у носилок.
Тщательно осмотрев тропу, мы пришли к единодушному заключению,
что шагов двадцать Семен не шел, а полз. Об этом говорили отпечатки
рук и ног на земле и примятая трава. Мы решили проследовать в
направлении его движения.
И вдруг Логачев сказал вполголоса:
- Нож...
Он поднял его с земли и подал мне. Это был большой, обоюдоострый
нож с тяжелой черной ручкой и лезвием, запачканным кровью вперемешку с
шерстью.
- Ничего не понимаю, - проговорил я. - Этим ножом мог быть убит
Семен, но им же, видимо, кололи и овчарку.
- Сюда! Сюда! - позвал Березкин.
И мы бросились к нему.
Возле самого протока, на берегу, в траве лежали два мертвых
немецких солдата. Тут же валялся автомат Семена и граната.
- Семену пришлось схватиться с двумя!.. - прошептал Березкин.
Мы осмотрели убитых. Можно было предположить, что Семен
натолкнулся на солдат неожиданно, в густом орешнике. Одного из врагов
Семен сразу свалил из автомата, о чем говорили пулевые ранения.
Остался еще один. Что-то помешало и Семену и его второму врагу
воспользоваться автоматами. По всей видимости, овчарка, бросившаяся на
Семена. Защищаясь от ее укусов, Семен, очевидно, уронил и автомат и
гранату. А фашист, опасаясь убить овчарку, бросился на Семена с ножом.
Он нанес Семену, судя по ранам, два удара, но потом, можно полагать,
Семену удалось вырвать у немца нож. Этим ножом Семен убил гитлеровца и
ранил собаку.
- Но собаки нет, - сказал Логачев.
- И это очень плохо, - заметил Березкин.
Да это было плохо. Раненая собака ушла, убедившись, что и
человек, с которым она схватилась, и ее хозяева были мертвы. Она
постарается добраться до дома и, конечно, приведет сюда людей.
Складывалась скверная обстановка...
Я сказал Логачеву и Ветрову:
- Несите Семена... А мы с Березкиным пройдем до зимовья. Да,
кстати, проследим, куда поплелась собака. Потом мы вас догоним и
сменим.
Логачев и Ветров подняли тяжелые носилки и отправились в
печальный путь. Я и Березкин пошли дальше.
Я уже опасался за судьбу Фомы Филимоновича и за судьбу всего
дела: не выследили ли старика и не пришли ли сюда солдаты с собакой по
его следу?
- Немцы часто появлялись в этих местах? - спросил я.
- Да нет... - неуверенно ответил Березкин. - Во всяком случае, мы
этого не замечали.
Тропинка сошла с просеки и повела нас в сторону, к зимовью.
- Далеко еще?
- Нет, шагов двести, - ответил Березкин и пояснил: - По
договоренности с Фомой Филимоновичем мы всегда ожидали друг друга в
течение часа. Если за это время один не являлся, то другой уходил.
Возможно, что Фома Филимонович был здесь вчера и, не дождавшись
Семена, ушел.
- Но Фома Филимонович должен оставить знаки?
- Да. И он всегда оставлял. Мы всегда знали, когда он придет в
следующий раз.
- А время?
- Время у нас всегда было одно: полдень. Это удобно и нам и Фоме
Филимоновичу: зимовье почти на полпути.
- Стоп! - прошептал я.
И мы замерли, выдвинув вперед автоматы. Овчарка...
Да, это была овчарка, но уже неопасная для нас, хотя поза, в
которой она лежала, была естественной для отдыхающей собаки.
Живая, даже смертельно раненная овчарка при виде чужих людей ни
за что не улежала бы на месте. А эта даже не шелохнулась. Она была
мертва, и мы без опаски подошли к ней вплотную.
Овчарка лежала на брюхе, вытянув вперед лапы и уткнув между ними
морду.
- И ее доконал Семен, - произнес Березкин. - Один против троих!
Недалеко она ушла...
Овчарка была необычайно крупная, с мощной, широкой грудью,
крепкой шеей, толстыми и сильными лапами. По ее спине проходила
широкая черная полоса.
"Страшный зверь!" - подумал я и невольно поежился: моему взору
представилась схватка Семена с этим свирепым псом. Конечно, она ушла
последней, когда все люди были мертвы. Иначе она не бросила бы своих
проводников. На собаке мы обнаружили несколько глубоких ножевых ран.
Пса надо было спрятать. Березкин отыскал в сторонке огромный
муравейник. Мы разворошили его, уложили в него поглубже овчарку и
забросали муравейник хвоей.
Через десять минут мы вышли к заброшенному зимовью, от которого
уцелели лишь жалкие остатки - несколько врытых в землю и насквозь
прогнивших столбов, торчавших из густого бурьяна.
Березкин принялся за осмотр деревьев, окружавших поляну, и через
минуту окликнул меня.
- Вот видите? - Он показал мне зарубки на белой коре березы. -
Значит, Фома Филимонович был здесь вчера и, не дождавшись Семена,
ушел.
Я всмотрелся в зарубки.
- И Фома Филимонович придет сюда послезавтра, - продолжал
Березкин.
- Почему именно послезавтра?
- А вот три надреза, видите?
Я кивнул.
Теперь оставалось лишь неясным, когда здесь был Кольчугин - до
или после гибели Семена. Но на этот вопрос никто не мог ответить.
На обратном пути мы отволокли трупы гитлеровцев в чащу, тщательно
убрали следы крови на тропинке, забрали оружие и поспешили вслед
Логачеву и Ветрову.
39. ГЮБЕРТ СОБИРАЕТСЯ НА ОХОТУ
Горе замутило Танины глаза. Потух в них лучистый, чудесный блеск,
и на смену ему пришло выражение безмерного горя. В Тане что-то сразу
надломилось. И что меня пугало -она не плакала. Сухими, невидящими
глазами она смотрела вдаль и бродила по лагерю, и все мы понимали, как
тяжело дается ей это внешнее спокойствие. Никто не пытался утешать ее,
так как каждый из нас нуждался в утешении. У Тани не было слов
выразить свою боль, не находили слов и мы. Все, начиная с меня, самого
старшего по возрасту, и кончая самым молодым - Сережей Ветровым,
понимали, что обычные слова утешения здесь не нужны и бесполезны.
Говорить пустые, ничего не значащие фразы мы не хотели. Бывают в жизни
моменты, когда молчание лучше всего выражает чувство человека.
Почти всю ночь мы рыли могилу на том самом месте, где я не так
давно очнулся после недельного беспамятства. У нас не было ни лопаты,
ни кирки. Мы рыли могилу топором, ножами, немецким штыком, выгребая
влажную землю руками.
Рано утром, с восходом солнца, при общем молчании мы бережно
опустили тело Семена, обернутое в плащ-палатку. Потом долго стояли у
открытой могилы.
"Прощай, дорогой человек!.. Прощай, боевой друг! - мысленно
говорил я. - Я запомню день твоей смерти так же, как день смерти моей
Танюшки. И я припомню его врагам".
Там, где положили Семена, вырос холмик. Небольшой свежий холмик,
который мы обложили дерном.
А солнце уже поднималось. Оно пробилось сквозь густое сплетение
ветвей и уронило на холмик яркий золотистый луч.
С нетерпением и тревогой ожидал я встречи с Фомой Филимоновичем.
Одно то, что старик требовал досрочного свидания, уже само по себе
вызывало беспокойство. И чего только я не передумал: над Фомой
Филимоновичем нависла какая-нибудь угроза; Гюберт и Штейн разведали
что-либо о Полюсе недоступности; Опытную станцию опять решили
передвинуть на новое место...
Я терялся в догадках. Особенно тревожило сообщение Фомы
Филимоновича о том, что Штейн приказал регулярно прочесывать лес.
Нельзя было не сопоставить этого обстоятельства с гибелью Семена.
Я рассуждал так: Фома Филимонович, вероятно, попал под
подозрение, и майор Штейн установил за ним слежку. Эта слежка привела
солдат с овчаркой к месту свиданий старика с ребятами. Ведь ранее, до
этого, никто из участников нашей группы не замечал, чтобы фашисты
проникали в глубь леса так далеко. А тот факт, что мы обнаружили
свежие зарубки Фомы Филимоновича на заброшенном зимовье, еще ни о чем
не говорит. Эти знаки старик мог оставить до того, как произошла
схватка Семена с солдатами и овчаркой, и до того, как он был схвачен
сам. И возможно, что с овчаркой пришло не двое солдат, а больше -
трое, четверо. Один из них занялся Фомой Филимоновичем, схватил его и
повел в "осиное гнездо", а двое, с которыми столкнулся Семен, остались
в засаде.
Но могло быть и так, что Фома Филимонович еще не схвачен, но с
него не спускают глаз. Возможно, что немцы обнаружили место его
свиданий с кем-то, для них еще неизвестным, и решили пока не трогать
старика. Они видели, как Фома Филимонович делал зарубки, выждали, пока
он ушел, а через некоторое время столкнулись с Семеном.
Одним словом, я приходил к очень неутешительному выводу, что
свидание с Фомой Филимоновичем таит в себе опасность не только для
него самого, но и для всего дела. Если старик уже арестован, он может
появиться в лесу под дулом автомата, как приманка. А если он не
арестован, еще не подозревает о своем провале и явится на свидание,
все равно по пятам за ним будут идти люди Гюберта. И они, конечна,
организуют засаду.
Я поделился своими опасениями с Логачевым и Березкиным.
Разумеется, подобные же опасения волновали и их.
- Для меня одно ясно, - сказал Логачев. - Фома Филимонович ничего
не знает о гибели Семена.
- Откуда у тебя такая уверенность? - спросил его Березкин.
- Сейчас скажу... Если бы он знал, то, бесспорно, оставил бы на
березе сигнал тревоги и опасности. Он знает, как это делать.
- А если ему не дали этой возможности? - спросил Березкин.
- То есть?
- А так, не дали, и все. Его сцапали, - сказал Березкин.
- Кто же мог сцапать? Солдаты к этому времени уже были
покойниками,
- Это в том случае, если их было двое, - возразил Березкин. - А
если четверо, пятеро?..
- Ерунда! Если их было больше, то они не оставили бы в лесу
убитых.
- Хотел бы я посмотреть, - усмехнулся Березкин, - как двое или
трое уцелевших потянули бы на себе двоих убитых. Не так это легко. Мы
вчетвером несли Семена и потратили на это одиннадцать часов...
- Ну хорошо, допустим, ты прав. Дальше?
- Дальше? - спросил Березкин. - Я считаю так... За трупами они
могут приехать на подводе. Наконец, они, может, умышленно не трогают
убитых, чтобы создать видимость того, что никому не известно о
происшествии.
- Да... - задумчиво произнес Логачев. - Все это очень сложно и
непонятно. Можно предполагать что угодно...
Я внимательно слушал спор Логачева и Березкина, слушал и
размышлял по-своему. Я скорее склонялся к точке зрения Логачева. Мне,
как и ему, думалось или, может быть, только хотелось думать, что Фома
Филимонович не знает о гибели Семена.
Мы не могли отказаться от встречи с Фомой Филимоновичем,
независимо от того, что таила эта встреча.
К долгожданному дню встречи, от результатов которой зависело
почти все, мы обстоятельно продумали план действий.
Прежде всего на заброшенное зимовье отправились сразу все, кроме
Тани. Мы вышли ночью двумя группами, разными тропами и к рассвету
собрались в условленном месте. Мы не пошли сразу на поляну, понимая,
что враг мог нас опередить и выставить засады. Мы подобрались к
зимовью с четырех сторон, предварительно обшарив лес в радиусе до
полутора километров, и убедились, что после нас здесь никто не был:
трупы гитлеровцев лежат там, где мы их спрятали, от овчарки остался
почти скелет. То, что мы не обнаружили никаких признаков засады, нас,
конечно, обрадовало, но не успокоило: враги могут еще появиться, пойти
по следам Фомы Филимоновича.
Чтобы не попасть впросак, я задолго до полудня выдвинул Березкина
и Ветрова примерно на километр от зимовья навстречу Фоме Фи...
