Ромен Роллан. Жан-Кристоф (том 2)
страница №11
...мет на прощаньемать. Когда-то он свидится с нею? Она так стара, так устала, так одинока!
Этот новый удар добьет ее. Как она будет жить без него?.. Но что будет с
нею, если он останется, если его осудят, бросят на годы в тюрьму? Ведь
тогда-то уж наверное ее ждет нищета и одиночество! Если же он будет на
свободе, хотя бы вдали от матери, он сможет оказать ей поддержку; она
приедет к нему.
Раздумывать было некогда. Лорхен взяла его руки в свои; она стояла
перед ним и смотрела ему прямо в глаза; их лица почти соприкасались; она
обхватила его шею руками и поцеловала в губы.
- Скорей! Скорей! - сказала она вполголоса, указывая на стол.
Кристоф махнул рукой и сдался. Он сел. Лорхен вырвала из конторской
книги листок бумаги в красную клетку.
Он написал:
"Дорогая мамочка! Прости меня! По моей вине на тебя обрушилась большая
беда. Действовать иначе я не мог. Я не сделал ничего плохого. Но теперь я
принужден бежать и расстаться с родиной. Та, что передаст тебе эту
записку, расскажет тебе все. Я хотел проститься с тобой. Но меня не
пускают. Говорят, что меня все равно арестуют еще до свидания, с тобой. Я
так несчастен, что сам уже ничего не могу решить. Я перейду границу и буду
ждать от тебя весточки. Девушка, которая вручит тебе мое письмо, привезет
мне ответ. Скажи, как мне поступить? Что ты мне скажешь, то я и сделаю. Ты
хочешь, чтобы я вернулся? Скажи одно только слово, и я вернусь! Мне
невыносима мысль, что ты останешься одна. Как же ты будешь жить? Прости
меня! Прости! Я люблю тебя и целую..."
- Поспешим, сударь, а то будет поздно, - сказал друг Лорхен, приоткрыв
дверь.
Кристоф торопливо подписался и протянул письмо Лорхен.
- Вы сами передадите?
- Сейчас же, - сказала девушка и стала собираться. - Завтра, -
продолжала она, - я привезу вам ответ: ждите меня в Лейдене (это первая
станция по ту сторону границы), на перроне вокзала.
(Любопытная Лорхен успела прочесть письмо Кристофа через его плечо.)
- Вы мне расскажете все? Как она перенесла этот удар? И все, что она
скажет? Вы ничего не утаите от меня? - с мольбой спрашивал Кристоф.
- Все расскажу.
Они уже не могли говорить так свободно, как раньше: друг Лорхен стоял
на пороге и смотрел на них.
- И потом, господин Кристоф, - сказала Лорхен, - я буду иногда бывать у
нее, я напишу вам о ней, не тревожьтесь.
Она крепко, по-мужски, стиснула его руку.
- Идем! - сказал крестьянин.
- Идем! - сказал Кристоф.
Все трое вышли. Дойдя до дороги, они расстались: Лорхен повернула в
одну сторону, Кристоф со своим провожатым в другую. Шли молча. Серп луны,
задернутый прозрачным, как пар, облачком, исчезал за лесом. Бледный свет
лился на поля. В оврагах стлались густые и белые, как молоко, туманы.
Зябко вздрагивала листва, омываемая влажным воздухом... Как только они
вышли за околицу, крестьянин вдруг отступил назад и знаком остановил
Кристофа. Оба прислушались. С дороги доносился мерный солдатский шаг.
Крестьянин перескочил через изгородь и пошел полем. Кристоф последовал за
ним. Теперь они шли прямо через пашню. Топот затих. Крестьянин,
обернувшись к дороге, погрозил в темноте кулаком. Сердце у Кристофа
екнуло, как у затравленного зверя. Они пустились в путь, обходя деревни и
одинокие фермы: лай собак выдал бы их. Перевалив через поросший лесом
холм, они увидели вдалеке красные огни железнодорожного полотна.
Ориентируясь на эти маяки, решили направиться к станции. Это оказалось
делом нелегким. Чем ниже спускались они в долину, тем гуще становился
туман. Путь преграждали два-три небольших ручья. Дальше расстилались
неоглядные свекловичные поля, пашни. Казалось, им не будет конца. Долина
шла волнами: пригорки сменялись оврагами, приходилось зорко смотреть себе
под ноги. Проплутав некоторое время наудачу в тумане, они наконец увидели
на насыпи, в двух-трех шагах, фонари железной дороги. Взобрались на откос.
Пренебрегая опасностью, пошли вдоль полотна и остановились метрах в ста,
не доходя до станции; здесь они снова выбрались на дорогу. А вот и
станция. До отхода поезда двадцать минут. Вопреки наказу Лорхен,
крестьянин расстался с Кристофом здесь. Он спешил домой - ему не терпелось
узнать, какая судьба постигла его односельчан и его собственный дом.
Кристоф, купив билет до Лейдена, сидел в ожидании поезда в пустом зале
третьего класса. Когда поезд прибыл, клевавший носом чиновник подошел к
Кристофу, мельком взглянул на его билет и открыл ему дверь. В вагоне не
было ни души. В поезде все спало. Все спало в полях. Но Кристоф, как ни
был он измучен, не спал. Тяжелые стальные колеса несли его к границе, и
чем ближе, тем сильнее жаждал он очутиться вне опасности. Через час -
воля. А пока достаточно одного слова - и его схватят... Схватят... Все в
нем возмущалось против этой мысли. Быть раздавленным ненавистной силой!..
Ему не хватало воздуха. Он забыл о матери, об отчизне, которую покидал.
Перед угрозой утраты свободы все вытеснила единственная эгоистическая
мысль - о ней, о свободе, которую он жаждал спасти. Любой ценой! Да, пусть
даже ценой преступления... Он жестоко каялся, что сел в поезд, когда можно
было добраться до границы пешком. Решил выгадать несколько часов. Стоило
спешить! Чтобы угодить волку в пасть. Конечно, его уже ждут на пограничной
станции; вероятно, даже послан приказ об аресте... Не соскочить ли на ходу
с поезда? Он приоткрыл дверь купе, но было уже поздно: поезд остановился.
Прошло минут пять. Вечность. Кристоф, забившись в угол купе, в страхе
смотрел из-за занавески на перрон, где маячила фигура жандарма. Начальник
станции вышел из кабинета с депешей в руках и быстрым шагом двинулся к
жандарму. Кристоф не сомневался, что депеша о нем. Рука его невольно
искала оружие. У него ничего не было, кроме острого ножа о двух лезвиях.
Он открыл его, не вынимая из кармана. Кондуктор, с фонарем на груди,
наскочил на начальника станции и побежал вдоль поезда. Кристоф видел, как
он приближался к его вагону. Судорожно зажав в кулаке рукоятку ножа, он
думал:
"Я погиб!"
Нервы его были натянуты до предела, и он, не задумываясь, ударил бы
ножом кондуктора, если бы тому пришла в голову злополучная мысль подойти и
открыть дверь его купе. Но кондуктор задержался у соседнего вагона: он
проверял билет у нового пассажира. Поезд тронулся. Кристоф старался
утишить неистовое биение сердца. Он не шевелился. Он не смел еще сказать
себе, что спасен. Пока граница не останется позади, он не поверит этому...
Рассветало. В темноте проступали очертания деревьев. На дороге причудливой
тенью промелькнул экипаж, запели колокольчики, мигнул глаз фонаря...
Прижавшись лицом к стеклу, Кристоф старался разглядеть столб с
императорским гербом, отмечавший границу, где кончалось его рабство. Он
все еще искал глазами этот столб в еле брезжившем свете, когда раздался
свисток, извещавший о прибытии на первую бельгийскую станцию.
Кристоф вскочил, широко раскрыл дверь и всей грудью вдохнул ледяной
воздух. Свободен! Впереди - целая жизнь! Радость жизни!.. И тотчас же на
него навалилась тоска: тоска по тому, что он покидал, тоска при мысли, что
ждет его впереди; и усталость от этой тяжелой ночи сразила его. Он без сил
рухнул на скамью. Уже показалась станция. Когда кондуктор спустя минуту
открыл дверь купе, он застал Кристофа спящим и дернул его за рукав. Тот,
проснувшись, сконфузился, - ему казалось, что он проспал целый час;
тяжелым шагом вышел он из вагона; поплелся к таможне и, уверившись
наконец, что находится на иностранной территории, что опасность миновала,
растянулся на скамье в зале ожидания и свалился, как камень, в бездну сна.
Кристоф проснулся почти в полдень. Лорхен могла приехать не раньше чем
через два-три часа. В ожидании прибывающих поездов Кристоф метался по
перрону маленькой станции, а затем спустился со ступенек и пошел лугами.
День выдался серенький, скучный, освещенный каким-то сонным светом,
пахнувший уже зимой. В тоскливое безмолвие врывались жалобные свистки
маневрировавшего состава. Почти у самой границы, на пустынном поле,
Кристоф остановился. У ног его блестел маленький, не больше лужи,
прозрачный водоем, в котором отражалось унылое небо. Он был обнесен
низенькой деревянной оградой. По краям стояли два дерева. Направо - тополь
с трепетавшей обнаженной кроной. За тополем - высокий орешник с черными
голыми сучьями, точно гигантский спрут. На нем тяжелыми гроздьями
раскачивались вороны. Увядшие листья падали один за другим на неподвижную
поверхность пруда...
Кристофу померещилось, что он уже видел все это: два дерева, пруд... И
вдруг все как-то странно заколебалось. Такое ощущение бывает у человека в
иные мгновения его жизненного пути. Время внезапно останавливается. Не
знаешь, где ты, кто ты, в каком живешь веке и сколько веков это длится.
Кристофу чудилось, что все это уже было однажды. И то, что происходило
теперь, на самом деле было не теперь, а когда-то, в прошлом. Он уже не был
он. Он видел себя со стороны, издали, он был кем-то, кто уже однажды стоял
здесь, на этом самом месте. В нем росли, гудели воспоминания о том, чего
не было; в его венах шумела кровь:
"Так... Так... Так..."
Рокот столетий.
До него много Крафтов прошли через испытания, которые он пережил
сегодня, испили горечь последнего часа на родной земле. Род, вечно
скитавшийся и повсюду гонимый за свою независимость и мятежный нрав. Род,
вечно мучимый владевшим им демоном, который не позволял ему нигде осесть.
Род, все же оставшийся верным земле, от которой его отторгали, и уходивший
в нее своими корнями...
Теперь настала очередь Кристофа пройти теми же тернистыми тропами; и он
обнаруживал следы тех, кто прошел здесь до него. Он смотрел застланным
слезами взглядом, как теряется в тумане родная земля, с которой ему
предстояло распроститься. Но не он ли сам так стремился покинуть ее? Да. А
теперь, когда он действительно расставался с нею, его одолевала тоска.
Надо иметь сердце зверя, чтобы без волнения расстаться с родной землей.
Ведь, счастливые или несчастные, мы жили общей с ней жизнью; эта земля
была нам матерью, подругой; она родила нас, здесь мы жили. Мы напитались
ее соками; в лоне ее схоронен бесценный клад - наши мечты, наша прошлая
жизнь, священный прах родных и любимых. Кристоф видел перед собою длинную
череду прошедших дней, дорогие образы, которые он оставлял на этой земле
или в земле. Его страдания были ему не менее милы, чем радости. Минна,
Сабина, Ада, дедушка, дядя Готфрид, старый Шульц - все пронеслись перед
его глазами за эти мгновения. Он не мог оторваться от своих мертвецов (он
и Аду числил среди мертвых). Невыносима была мысль о матери, Которую он
покидал, - единственной живой среди всех любимых, среди всех этих
призраков. У него было искушение вернуться - такой трусостью вдруг
показалось ему искать спасения в бегстве. И он решил, что если в ответе
матери, который передаст ему Лорхен, он услышит слишком жгучую муку, то
вернется, а там будь что будет. Ну, а если он ничего не получит? Если
Лорхен не удастся повидаться с Луизой? Или привезти ему ответ? Что ж,
тогда он вернется.
Кристоф отправился обратно на станцию. После долгого и тоскливого
ожидания прибыл наконец поезд. Кристоф всматривался, не покажется ли в
окне смелое девичье лицо: он твердо верил, что Лорхен сдержит слово. Но ее
нигде не было видно. Охваченный тревогой, он обежал всю цепь вагонов. И
вдруг во встречной волне пассажиров мелькнуло лицо, которое показалось ему
знакомым. Это была девочка лет тринадцати-четырнадцати, с пухлыми щечками,
низенькая, большеротая, румяная, как яблоко, с широким вздернутым носиком
и толстой косой, обернутой вокруг головы. Кристоф взглянул на нее
пристальней и увидел у нее в руках старый чемодан, как будто его
собственный. И она тоже искоса, как воробей, посматривала на Кристофа;
убедившись, что он заприметил ее, девочка сделала несколько шагов
навстречу и молча остановилась, глядя на него в упор своими мышиными
глазками. И Кристоф узнал маленькую скотницу с фермы Лорхен. Он показал на
чемодан и спросил:
- Это мне?
Девочка, не трогаясь с места и напустив, на себя простоватый вид,
ответила:
- Как знать. Сначала скажите, откуда вы едете.
- Из Буйра.
- А от кого посылка?
- От Лорхен. Да ну же!
Девчонка отдала ему чемодан.
- Нате!
И прибавила:
- Я вас сразу узнала.
- Так чего же ты дожидалась?
- Чтобы вы мне сказали, что это вы.
- А Лорхен? - спросил Кристоф. - Почему она не приехала?
Девочка молчала. Кристоф сообразил, что она не хочет говорить на людях.
Но сперва пришлось снести чемодан в таможню. Когда с осмотром вещей было
покончено, Кристоф увел девочку в конец перрона.
- Явилась полиция, - рассказывала девчонка, у которой теперь развязался
язык. - Только-только вы ушли. Стали врываться в дома, допрашивали всех,
арестовали длинного Сами, Христиана и дядюшку Каспара. И еще Меланию и
Гертруду, хотя они кричали, что не виноваты; обе стали плакать, а Гертруда
исцарапала жандарма. Наши говорили полицейским, что это вы все натворили,
а те не слушали.
- Как, я? - воскликнул Кристоф.
- Ну да, - невозмутимо ответила девочка, - вам ведь от этого вреда не
будет, раз вы уехали. И тут полиция стала вас всюду разыскивать. Бросились
во все концы.
- А Лорхен?
- Лорхен не было дома. Она вернулась после, ведь она ходила в город.
- Она видела мою маму?
- Да. Вот письмо. Лорхен собиралась ехать к вам, но ее тоже арестовали.
- Как же тебе удалось?..
- А так: Лорхен вернулась в деревню украдкой. Она стала собираться в
дорогу. Но на нее донесла Ирмина, сестра Гертруды. Пришли ее арестовать.
Она, как завидела жандармов, поднялась в свою комнату и оттуда крикнула,
что она сейчас выйдет - одевается, мол. А я - я была на винограднике, за
домом; она шепотом кликнула меня в окно: "Лидия! Лидия!" Я и подошла. Она
спустила мне ваш чемодан и письмо вашей мамы и объяснила, как вас найти;
наказывала отправиться бегом и не попадаться. Я побежала, вот и все.
- И она ничего больше не сказала?
- Сказала. Велела передать вам вот эту косынку - в знак того, что я от
нее.
Кристоф узнал белую косынку, вышитую красными горошинками и цветами, и
вспомнил, что Лорхен повязала ею голову, расставаясь с ним накануне.
Наивный предлог, который Лорхен сочинила, чтобы переслать ему этот дар
любви, не вызвал у него, однако, улыбки.
- А вот и мой поезд, - сказала девочка. - Мне пора. Прощайте.
- Погоди-ка, - ответил Кристоф. - А где ты взяла деньги на дорогу?
- Лорхен дала.
- Ну хорошо, возьми, - сказал Кристоф, всовывая ей в ладошку немного
мелочи.
Он удержал за руку убегавшую девочку.
- И потом...
Он наклонился и поцеловал ее в обе щеки. Она, будто рассердившись,
отстранилась от него.
- Ну, ну, - сказал Кристоф. - Это я ведь не тебя целую.
- О! Я знаю, - лукаво отозвалась девчонка, - это для Лорхен.
Но не одну только Лорхен целовал Кристоф, касаясь полных щечек
маленькой скотницы: он посылал поцелуй всей Германии.
Девочка вырвалась и бегом бросилась к поезду - поезд уже трогался. Она
не отходила от окна и махала носовым платком, пока не скрылась из виду. А
он не отрывал взгляда от маленькой вестницы, деревенской девочки, которая
принесла ему в последний раз аромат его родины и привет от тех, кого он
любил.
Когда поезд исчез вдали, Кристоф остался один - на этот раз совершенно
один, всем чужой человек на чужой земле. В руках у него было письмо от
матери и косынка - залог любви. Он сунул ее за пазуху и хотел распечатать
письмо, но пальцы у него дрожали. Что он прочтет? Какую новую муку сулят
ему эти строки? И ему уже как бы слышался горький упрек - нет, это выше
его сил, он должен вернуться.
Наконец Кристоф развернул письмо и прочел:
"Мое бедное дитя, не волнуйся обо мне. Я буду благоразумна. Господь
наказал меня. Нельзя было думать только о себе, удерживать тебя здесь.
Уезжай в Париж. Может быть, все это к лучшему для тебя. А обо мне не
думай. Как-нибудь справлюсь. Главное, чтобы ты был счастлив. Целую тебя.
Мама.
Напиши, как только сможешь".
Кристоф сел на чемодан и заплакал.
Кондуктор уже вызывал пассажиров на Париж. Тяжелый поезд, громыхая,
приближался к перрону. Кристоф отер слезы, поднялся и прошептал:
- Так надо.
Он взглянул на горизонт - в ту сторону, где находился Париж. Мрачное
небо там было еще мрачнее. Мрак казался бездонным. У Кристофа защемило
сердце, но он еще раз повторил:
- Так надо.
Поднявшись в вагон, он прижался к стеклу и все всматривался в зловещую
даль.
"Париж, - думал он, - Париж! Приди мне на помощь! Спаси меня! Спаси мои
замыслы!"
Темная завеса тумана становилась все плотнее. Позади Кристофа, над
страной, которую он оставлял, полоска голубого неба, узенькая, как
прищуренные глаза - глаза Сабины, грустно улыбнулась ему сквозь тяжелую
пелену туч и погасла. Поезд тронулся. Начался дождь. Началась ночь.
КНИГА ПЯТАЯ. ЯРМАРКА НА ПЛОЩАДИ
ДИАЛОГ АВТОРА СО СВОЕЙ ТЕНЬЮ
Я. - Да ты не об заклад ли уж побился, Кристоф? Решил поссорить меня с
целым светом?
Кристоф. - Нечего притворяться удивленным. С первого же мгновенья ты
знал, куда я тебя поведу.
Я. - Ты критикуешь и критикуешь, нельзя так. Раздражаешь врагов и
смущаешь друзей. Разве тебе не известно, что хороший вкус предписывает не
замечать непорядков в приличном доме?
Кристоф. - Что поделаешь! У меня нет вкуса.
Я. - Да, я знаю: ты просто дикарь, то и дело попадаешь впросак. Они
объявят тебя врагом всех и вся. Ты ведь уже в Германии прослыл
германофобом. Во Франции ты прослывешь франкофобом или - что еще серьезнее
- антисемитом. Берегись, не трогай евреев. "Они сделали тебе слишком много
добра, чтобы ты имел право говорить о них дурно..."
Кристоф. - Почему же мне нельзя высказать все то хорошее и плохое, что
я о них думаю?
Я. - Ты говоришь о них преимущественно плохое.
Кристоф. - Потом будет хорошее. Почему нужно щадить их больше, чем
христиан? Если я воздаю им полной мерой, значит, они того заслуживают. Я
не забываю их роли, ибо они заняли почетное место на авансцене нашего
клонящегося к упадку Запада. Некоторые из них несут смертельную угрозу
нашей культуре. Но я помню, что другие обогащают нашу энергию и нашу
мысль. Я знаю, сколько еще величия в этой нации. Я знаю их способность к
самопожертвованию, их гордое бескорыстие, их страстное стремление к
лучшему, неутомимую деятельность, упорный и незаметный труд многих тысяч
из них. Я знаю, что в них живет бог. И потому-то я негодую на тех, кто
отрекся от бога, кто, ради позорного преуспеяния и низменного
благополучия, предает свой народ. Бороться с ними - это значит выступить
против них же на стороне их народа, точно так же, как, нападая на
продажных французов, я защищаю Францию.
Я. - Милый мой, ты суешься не в свое дело. Вспомни, как не терпится
жене Сганареля, чтобы ее отколотили. Не суйся, куда не следует... Дела
Израиля нас не касаются. А Франция - как Мартина: согласна, чтобы ее
прибили, но не выносит, чтобы ей говорили об этом.
Кристоф. - И все же нужно говорить ей правду, особенно, если ее любишь.
Кто скажет правду, если не я? Ведь не ты же. Все вы связаны между собой
сложившимися в обществе отношениями, необходимостью считаться друг с
другом, все вы щепетильны. А я ничем не связан, я не принадлежу к вашему
миру. Никогда я не участвовал ни в ваших кружках, ни в ваших распрях.
Ничто не обязывает меня поддакивать вам или быть вашим соучастником в
заговоре молчания.
Я. - Ты чужеземец.
Кристоф. - Ах да, я и забыл, что немецкий композитор не имеет,
по-вашему, права судить вас и не способен вас понять. Допустим. Я, быть
может, заблуждаюсь. Но, по крайней мере, я скажу вам то, что о вас думают
некоторые великие чужеземцы, ты знаешь их не хуже меня, - величайшие из
наших мертвых и наших живых друзей. Если даже они заблуждаются, все равно
полезно знать, что они думают: это может пригодиться. Во всяком случае,
лучше так, чем самим убеждать себя, как это принято у вас, что весь мир
восхищается вами, и самим то восхищаться собой, то поносить себя. Какой
толк кричать в погоне за модой, что вы величайший народ мира, и в то же
время - что латинские нации безнадежно хиреют; что великие идеи исходят из
Франции, и в то же время - что вы годны лишь забавлять Европу? Не следует
закрывать глаза на подтачивающий вас недуг, но не следует и падать духом;
напротив - вас должна вдохновлять мысль о борьбе за жизнь и честь вашей
нации. Кто почувствовал жизнестойкость этой нации, которая не желает
умирать, тот может и должен смело обнажать ее язвы и ее смешные черты,
дабы бороться с ними, а в первую очередь - дабы бороться с теми, кто
использует все плохое и живет этим.
Я. - Не трогай Францию - даже ради ее защиты. Ты смущаешь честных
людей.
Кристоф. - О да, честных людей, тех честных людей, которые огорчаются,
услышав, что во Франции не все благополучно, что есть в ней много и
невеселого и уродливого. Ими пользуются как орудиями зла, но они не хотят
в этом признаться. Им так тяжело обнаружить плохое в других, что они
предпочитают быть жертвой. Им необходимо хотя бы раз в день слышать, что
все к лучшему в этой лучшей из стран, что:
"О Франция, ты ввек пребудешь первой!"
После этого честные люди успокаиваются и снова погружаются в сон, а
дела за них делают другие... Славные, милые люди! Я огорчил их. Я огорчу
их еще больше. Да простят они меня... Но если им неугодно принимать помощь
в борьбе против своих угнетателей, то пусть не забывают: терпят гнет не
только они и не все отличаются их безропотностью и способностью
обольщаться иллюзиями, других эта безропотность и это обольщение отдают во
власть угнетателей. Вот где подлинные страдания. Вспомни! Как мы страдали!
А сколько еще страдало вместе с нами, когда на наших глазах атмосфера с
каждым днем становилась все более удушливой, искусство разлагалось, цинизм
и безнравственность разъедали политическую жизнь, дряблая мысль отступала,
проваливаясь в бездну, не скрывая самодовольного смеха... И мы с тоской
наблюдали это, тесно прижавшись друг к другу... Да, тяжелые годы прожили
мы вместе! Учителя наши и не подозревают о тех муках, которых мы
натерпелись в молодости, под их эгидой!.. Мы устояли. Мы спаслись...
Неужели мы не спасем других? Будем равнодушно смотреть, как другие тоже
страдают, и не протянем им руки? Нет, мы связаны общей участью. Нас,
думающих так же, во Франции тысячи, - я только высказал вслух их мысли. Я
знаю, что говорю от их имени. И скоро я заговорю о них самих, я жажду
показать истинную Францию, Францию угнетенную, Францию во всей ее толще:
евреев, христиан, людей свободомыслящих, людей разных верований, разной
крови. Но чтобы добраться до настоящей Франции, нужно Сначала пробиться
сквозь толпу тех, кто охраняет двери дома. Пусть прекрасная пленница
стряхнет с себя апатию и разрушит наконец стены темницы. Она сама не знает
своих сил и убожества своих противников.
Я. - Ты прав, ты - моя душа. Но что бы ты ни предпринял, удерживайся от
ненависти.
Кристоф. - Я чужд ненависти. Даже когда я думаю о самых злых людях, я
твердо помню, что они люди, что они страдают так же, как и мы, и что
когда-нибудь они умрут. Но я должен бороться с ними.
Я. - Бороться - значит творить зло, даже когда борешься во имя блага.
Страдание, которое ты почти неизбежно причинишь хотя бы одному живому
существу, стоит ли добра, которое ты собираешься сделать этим прекрасным
кумирам: "искусству" и "человечеству"?
Кристоф. - Если таково твое мнение, откажись от искусства, откажись от
меня.
Я. - Нет, не оставляй меня. Что станется со мной без тебя? И когда же
наступит мир?
Кристоф. - Когда ты добьешься его. Скоро... Скоро... Смотри, над нами
уже летит весенняя ласточка!
Я. - Прелестная ласточка, вестница веселой поры, уже прилетела, я видел
ее...
Кристоф - Полно мечтать, дай руку, пойдем.
Я. - Да, надо следовать за тобой, тень моя.
Кристоф. - Кто же из нас тень?
Я. - Как ты вырос! Я не узнаю тебя.
Кристоф. - Это солнце садится.
Я. - Ребенком ты нравился мне больше.
Кристоф - Пойдем! Осталось всего несколько часов до наступления ночи.
Март 1908.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Порядок, уживающийся с беспорядком. Нерадивые и развязные кондукторы.
Протестующие против правил, но все же подчиняющиеся им пассажиры. Кристоф
был во Франции.
Удовлетворив любопытство таможенников, он снова сел в парижский поезд.
Ночь спускалась на размокшее от дождя поле. Яркие огни вокзалов резче
оттеняли унылость нескончаемой, погребенной во мраке равнины. Встречные
поезда, проносившиеся все чаще, раздирали воздух свистками, от которых
вздрагивали погруженные в сон пассажиры. Подъезжали к Парижу.
Еще за час до прибытия Кристоф приготовился к выходу: нахлобучил шляпу,
застегнулся на все пуговицы, помня, что Париж, как ему рассказывали, кишит
ворами; раз двадцать вставал и снова садился, раз двадцать перекладывал
чемодан с сетки на скамейку и со скамейки на сетку, к негодованию соседей,
которых, по своей неловкости, он каждый раз толкал.
Перед самым вокзалом поезд остановился в полной темноте. Прильнув к
оконному стеклу, Кристоф тщетно пытался разглядеть хоть что-нибудь. Он
оборачивался к спутникам в надежде встретить располагающий к разговору и
расспросам взгляд. Но все дремали или притворялись, что дремлют; лица у
всех были хмурые и скучающие; никто даже не шевельнулся, чтобы выяснить
причину остановки. Кристофа удивило это равнодушие, - как мало походили
эти надутые и осовелые люди на французов, рисовавшихся его воображению! В
конце концов он разочарованно уселся на чемодан и, покачиваясь в такт
движению поезда, сам задремал, как вдруг его разбудил стук открываемых
дверей... Париж!.. Пассажиры повалили из вагонов.
Кристофа толкали, а он толкал других, направляясь к выходу и отстраняя
предлагавших свои услуги носильщиков. Подозрительный, словно крестьянин,
он в каждом встречном видел вора. Взвалив на плечо свой драгоценный
чемодан, он пошел вперед, не обращая внимания на гневные окрики людей,
среди которых прокладывал себе путь. И наконец очутился на липкой
парижской мостовой.
Затертый среди экипажей, весь поглощенный своей ношей и заботами о
предстоящем ночлеге, Кристоф ничего не видел. Прежде всего требовалось
найти комнату. В гостиницах недостатка не было: они подступали к самому
вокзалу, ярко горевшие газовые фонари освещали их вывески. Кристоф стал
искать наименее яркую вывеску, - ни одна не казалась ему достаточно
скромной для его кошелька. Наконец на одной из боковых улиц он увидел
грязный постоялый двор с кухмистерской в нижнем этаже. Назывался он Отель
"Цивилизация". За столом сидел толстый человек без пиджака и курил трубку;
увидя входящего Кристофа, он подбежал к нему. Он не понял ни слова из
ужасного французского языка новоприбывшего, но с первого же взгляда
сообразил, что за человек этот неуклюжий и детски простодушный немец,
который отказывался расстаться со своими пожитками и силился произнести
целую речь на каком-то несуществующем жаргоне. Хозяин провел Кристофа по
зловонной лестнице в душную комнату, выходившую во внутренний двор. При
этом он не преминул расхвалить тишину комнаты, куда не доходят уличные
шумы, и заломил за нее огромную цену; Кристоф плохо понимал, что ему
говорят, он не знал условий парижской жизни, но плечо его ныло от тяжелой
ноши, он был согласен на все, лишь бы поскорее остаться одному. Но когда
он осмотрелся, его покоробило - такая кругом была грязь, и, не желая
поддаваться подступавшей к горлу тоске, Кристоф поспешил выйти на улицу,
предварительно окунув голову в воду, столь грязную, что она казалась
жирной. Чтобы подавить отвращение, он старался не смотреть и не дышать.
Кристоф вышел на улицу. Плотный, пронизывающий октябрьский туман
отдавал тем приторным парижским запахом, в котором вонь пригородных
заводов смешивается с тяжким дыханием города. В десяти шагах ничего не
было видно. Тусклые огни газовых рожков мигали, как гаснущие свечи. В
полумраке двумя встречными потоками текли людские толпы. Экипажи
сталкивались, наезжали один на другой, загромождали путь, застопоривали
движение, словно плотина. Лошади скользили по обледеневшей грязи. Брань
извозчиков, гудки и звонки трамваев сливались в оглушительный шум. Этот
шум, эта давка, этот запах ошеломили Кристофа. Он остановился на
мгновенье, но его тотчас подхватил и понес людской поток. Он прошел по
Страсбургскому бульвару, ничего не видя, налетая на прохожих. С самого
утра он ничего не ел. Попадавшиеся на каждом шагу кафе страшили его и
внушали ему отвращение, - так они были переполнены. Он обратился к
полицейскому, но он настолько медленно подыскивал слова, что тот даже не
дал себе труда выслушать до конца фразу и, пожав плечами, повернулся к
нему спиной. Кристоф побрел дальше. Перед витриной стояло несколько
человек. Кристоф машинально остановился. Это был магазин фотографии и
почтовых открыток, изображавших девиц в рубашках и без оных; здесь же
можно было увидеть иллюстрированные издания, пестревшие непристойными
карикатурами. Дети и молодые женщины спокойно рассматривали все это. Тощая
рыжеволосая девица, увидя погруженного в созерцание Кристофа, предложила
ему пройтись. Он ничего не понимал и только смотрел на нее. Тупо улыбаясь,
она взяла его под руку. Он высвободился и вошел дальше, весь красный от
гнева. Бесконечной вереницей тянулись кафешантаны с кричащими афишами у
входа. Толпа становилась все гуще, Кристоф выражался множеству порочных
физиономий, подозрительных фланеров, гнусных, оборванцев, намазанных и до
тошноты надушенных девиц. Его знобило. От усталости, слабости и
невыносимого, всевозраставшего отвращения у него кружилась голова. Он
стиснул зубы и пошел быстрее. Чем ближе к Сене, тем плотнее становился
туман. Экипажи, двигавшиеся нескончаемой вереницей, то и дело задевали
друг друга рессорами и колесами. Вдруг одна лошадь поскользнулась и упала
на бок; кучер стал нещадно стегать ее, но ей никак не удавалось подняться
- подпруга душила ее, лошадь билась, вставала на ноги, снова падала и
лежала неподвижно, словно мертвая. Для Кристофа это столь обычное зрелище
было той каплей, которая переполняет душу. Судороги несчастной лошади,
мучившейся на глазах равнодушных людей, с такой остротой заставили
Кристофа почувствовать свое собственное ничтожество среди этой огромной
толпы и с такой неудержимой силой прорвалось в нем, вопреки его воле,
отвращение к этому людскому стаду, к этой отравленной атмосфере, к этому
враждебному миру, что он задохнулся, а потом разразился рыданиями.
Прохожие удивленно оглядывались на великовозрастного юношу с искаженным от
боли лицом. Слезы струились по его щекам, а он шел, не вытирая их. Иные
останавливались на мгновение и провожали его глазами. Если бы он мог
читать в душе этой толпы, казавшейся ему такой враждебной, то, может быть,
различил бы у некоторых братское сочувствие, - правда, не без легкой
примеси парижской иронии. Но он уже ничего не видел: слезы ослепляли его.
Он очутился на площади, возле фонтана. Вымыл руки, окунул в воду лицо.
Мальчик-газетчик, с любопытством смотревший на Кристофа, отпускал по его
адресу беззлобно насмешливые замечания и тем не менее, когда Кристоф
уронил шляпу, поднял ее. Ледяная вода освежила Кристофа. Он оправился и
повернул обратно, стараясь не смотреть по сторонам, уже не думая об еде и
не решаясь с кем-либо заговорить, - достаточно было пустяка, чтобы слезы
вновь хлынули у него из глаз. Силы покидали его. Он сбился с дороги,
побрел наудачу и вдруг оказался перед своей гостиницей в тот самый момент,
когда считал, что безвозвратно погиб, - он позабыл даже название улицы, на
которой поселился.
Кристоф вошел в свое гнусное пристанище, голодный, с горящими глазами,
разбитый душевно и физически, и бессильно опустился на стоявший в углу
стул; так он просидел два часа, не в состоянии шевельнуться. Наконец он
стряхнул с себя оцепенение, лег и тут же впал в лихорадочное забытье, от
которого каждую минуту пробуждался с таким ощущением, точно проспал
несколько часов подряд. В комнате не хватало воздуха; все тело его жгло,
как огнем; мучительно хотелось пить; он был во власти бессмысленных
кошмаров, не покидавших его, даже когда он открывал глаза; приступы жгучей
тоски пронзали его, словно удары ножом. Среди ночи он проснулся,
охваченный таким ужасным отчаянием, что готов был завыть; он заткнул рот
простыней, чтобы заглушить крик, - ему казалось, что он сходит с ума. Он
сел на кровати и зажег свечу. Пот лил с него градом. Он встал и открыл
чемодан, чтобы достать платок. Рука его нащупала старую Библию, засунутую
матерью в стопку белья. Кристоф никогда не был усердным читателем этой
книги, но сейчас ему было невыразимо отрадно раскрыть ее. Библия
принадлежала деду и прадеду. Дед и прадед вписали на чистом листе в конце
книги свои имена и даты важнейших событий их жизни - рождений, браков,
смертей. Крупным почерком деда были записаны карандашом числа, когда он
читал и перечитывал ту или иную главу; из книги торчали клочки пожелтевшей
бумаги, на которые старик заносил свои незамысловатые размышления. Эта
Библия стояла на полке над изголовьем его кровати; он брал ее в долгие,
бессонные ночи и не столько читал, сколько беседовал с нею. Она была его
спутницей до смертного часа, как раньше была спутницей его отца. Целым
столетием семейных радостей и утрат веяло от этой книги. Кристоф вдруг
почувствовал себя не таким одиноким.
Он открыл книгу на самых мрачных строках:
"Не определено ли человеку время на земле, и дни его не то же ли, что
дни наемника?"
"Когда ложусь, то говорю: "когда-то встану?"; а вечер длится, и я
ворочаюсь досыта до самого рассвета".
"Когда подумаю: "утешит меня постель моя, унесет горесть мою ложе мое".
"Ты страшишь меня снами и видениями пугаешь меня".
"Доколе же Ты не оставишь, доколе не отойдешь от меня, доколе не дашь
мне проглотить слюну мою?
Если я согрешил, то что я сделаю Тебе, страж человеков!"
"Все одно; поэтому я сказал, что Он губит и непорочного и виновного".
"Вот, Он убивает меня; но я буду надеяться..."
Пошлым сердцам трудно понять, сколь благотворна безысходная печаль для
несчастных. Всякое величие благостно, высший предел скорби есть уже
избавление от нее. Если что принижает, угнетает, непоправимо губит душу,
так это убожество горя и радости, мелочное и себялюбивое страдание,
недостаточно сильное, чтобы отрешиться от утраченного наслаждения, и
втайне готовое на любые низости ради нового наслаждения. Суровое
дуновение, исходившее от старой книги, вернуло Кристофу бодрость; ветер с
Синая, из широких пустынь, с могучего моря выметал ядовитые испарения.
Лихорадка утихла. Кристоф снова лег и мирно проспал до утра. Когда он
открыл глаза, было уже светло. С еще большей отчетливостью выступила вся
неприглядность его временного пристанища; живо ощутил он свою нищету и
свое одиночество и взглянул бедам прямо в лицо. Уныние прошло; осталась
только мужественная печаль. Он перечел слова Иова:
"Вот, Он убивает меня; но я буду надеяться..."
Он встал и спокойно ринулся в бой.
Он решил не откладывать я предпринять первые шаги нынче же утром.
Только двое знакомых было у него в Париже - двое молодых людей, его
земляков: бывший друг его Отто Динер, ныне торговец сукном в компании с
дядей в квартале Майль, и еврейчик из Майнца, Сильвен Кон, по слухам,
работавший в большом книжном магазине; адреса его Кристоф не знал.
Кристоф очень дружил с Динером, когда им было лет по пятнадцати [см.
"Утро" (прим.авт.)]. Он питал к нему тогда те детские дружеские чувства,
которые опережают любовь и сами являются любовью. Динер тоже любил его.
Пухленький, робкий и уравновешенный Отто был покорен бурной независимостью
Кристофа и старался подражать ему изо всех сил, - это получалось смешно,
Кристофа это раздражало и в то же время льстило ему. В ту пору они строили
грандиозные планы, которые должны были перевернуть мир. Потом Динер
отправился путешествовать для пополнения коммерческого образования, и
больше они не виделись. Однако Кристоф получал о нем вести от земляков, с
которыми Динер не порывал связи.
С Сильвеном Коном у Кристофа были иные отношения, Они познакомились
совсем еще малышами, в школе, где юркий, как обезьяна, Кон подстраивал
Кристофу разные штуки, а тот в отместку колотил его. Кон не защищался; он
безропотно позволял швырять себя на землю и тыкать лицом в пыль и только
хныкал, но тут же снова с неутомимым коварством принимался за свои
проделки, пока наконец Кристоф не напугал шалуна всерьез, пригрозив убить
его.
Кристоф вышел из дому рано. По дороге он завернул в кафе позавтракать.
Он решил пользоваться любым случаем, чтобы говорить по-французски, как бы
при этом ни страдало его самолюбие. Раз ему предстояло жить в Париже,
может быть, долгие годы, надо было как можно скорее приспособиться к
условиям здешней жизни и преодолеть неприязненные чувства. Поэтому он
твердо решил не обращать внимания на официанта, насмешливо слушавшего его
тарабарщину, храбро строил тяжеловесные и неуклюжие фразы и повторял их до
тех пор, пока его наконец не поняли.
Он пустился на поиски Динера. Как обычно, когда им овладевала
какая-нибудь мысль, он не видел ничего вокруг. Во время этой первой
прогулки Париж произвел на него впечатление старого и неопрятного города.
Кристоф привык к городам молодой германской империи, и очень старым и
очень юным, в которых ощущается гордость неизрасходованной силы. И его
неприятно поразили разрытые тротуары, грязные мостовые, людская толчея,
беспорядочное движение экипажей всех сортов и видов - от почтенных конных
омнибусов до паровых и электрических трамваев, ларьки на тротуарах,
карусели с деревянными лошадками (или, вернее, с деревянными уродцами) на
площадях, уставленных статуями мужчин в сюртуках, - словом, неряшество
средневекового города, приобщенного к благам всеобщего голосования, но
неспособного отделаться от своей старой нищенской натуры. Вчерашний туман
сменился мелким пронизывающим дождем. Во многих лавках горел газ, хотя
было уже больше десяти часов.
Поблуждав в лабиринте улиц, прилегающих к площади Победы, Кристоф
добрался наконец до магазина на Банковской улице. При входе ему
показалось, будто в глубине длинной и темной лавки стоит Динер, окруженный
служащими, и разбирает какие-то тюки. Но Кристоф был немного близорук и не
полагался на свое зрение, хотя оно редко обманывало его. Когда Кристоф
назвал свое имя приказчику, в кучке людей, разбиравших товар, засуетились,
после минутного совещания от нее отделился молодой человек и сказал
по-немецки:
- Господин Динер ушел.
- Ушел? Надолго?
- Полагаю, что да. Он только что вышел.
Кристоф с минуту подумал, потом сказал:
- Хорошо, я подожду.
Удивленный служащий поспешно прибавил:
- Он вряд ли вернется раньше чем через два-три часа.
- Ничего, - спокойно отвечал Кристоф. - Мне в Париже делать нечего. Я
могу ждать хоть целый день, если понадобится.
Молодой человек с недоумением покосился на него, думая, что он шутит.
Но Кристоф уже позабыл о своем собеседнике. Он спокойно уселся в уголок,
спиной к входной двери, с таким видом, точно собирался здесь заночевать.
Приказчик снова удалился в глубь магазина и стал шептаться с
товарищами; с комическим замешательством они обсуждали, как бы отделаться
от назойливого посетителя.
После нескольких минут всеобщей растерянности дверь в контору
открылась, и показался г-н Динер. У него было широкое красное лицо с
фиолетовым шрамом, пересекавшим щеку и подбородок, светлые усы, гладко
причесанные на боковой пробор волосы, золотое пенсне, золотые запонки в
манишке, а на толстых пальцах - кольца. В руках он держал шляпу и зонтик.
Он непринужденно подошел к Кристофу. Замечтавшийся на стуле Кристоф
подскочил от изумления. Он схватил Динера за руки и огласил магазин таким
шумным ликованием, что приказчики фыркнули, а Динер покраснел. У него было
немало оснований воздерживаться от возобновления прежних отношений с
Кристофом, и он решил сразу поставить друга детства на место, подавив его
внушительностью своей особы. Но едва только встретился он глазами с
Кристофом, как снова почувствовал себя маленьким мальчиком. Гнев и стыд
овладели им. Он торопливо пробормотал:
- Пройдем в кабинет... Там будет удобнее разговаривать.
Кристоф вспомнил его всегдашнюю осторожность.
Но и в кабинете, дверь которого Динер тщательно затворил, Кристофу не
было предложено сесть. Не садясь сам, хозяин начал тяжеловесное
объяснение:
- Очень рад... А я как раз собирался уходить... Они думали, что я уже
ушел... Но мне надо идти... В моем распоряжении одна минута... Неотложное
дело...
Кристоф понял, что приказчик солгал ему, и солгал по сговору с Динером,
чтобы спровадить его. Кровь бросилась ему в голову, но он сдержанно и сухо
сказал:
- Успеется.
Динера передернуло. Он был возмущен такой бесцеремонностью.
- Как это успеется? - вскричал он. - Дела...
Кристоф посмотрел ему прямо в лицо:
- Неправда.
Пухлый немчик опустил глаза. Он ненавидел Кристофа за то, что так
смалодушничал перед ним. Он что-то досадливо пробормотал. Кристоф перебил
его:
- Вот что. Ты знаешь...
(Это "ты" покоробило Динера - он тщетно старался с первых же слов
воздвигнуть барьер между собой и Кристофом обращением на "вы".)
- ...ты знаешь, почему я здесь?
- Да, знаю, - отвечал Динер.
(Ему было известно из писем о выходке Кристофа и о возбужденном против
него деле.)
- Значит, - продолжал Кристоф, - тебе известно, что я нахожусь здесь не
ради удовольствия. Мне пришлось бежать. У меня нет ни гроша. Мне надо
как-то жить.
Динер ждал просьбы. И выслушал ее со смешанным чувством удовлетворения
(ибо она снова давала ему превосходство над Кристофом) и неловкости (ибо
он не решался дать почувствовать Кристофу это превосходство так, как бы
ему хотелось).
- Вот досада, вот досада! - с важностью произнес он. - Жить здесь
трудно. Все так дорого. У нас огромные расходы. Столько служащих...
Кристоф презрительно перебил его:
- Я не прошу у тебя денег.
Динер был сбит с толку. Кристоф продолжал:
- Хорошо идут твои дела? Покупателей много?
- Недурно, слава богу... - осторожно ответил Динер. (Он боялся быть
откровенным.)
Кристоф метнул в него яростный взгляд и продолжал:
- У тебя много знакомых в немецкой колонии?
- Много.
- Так вот, расскажи им обо мне. Среди них наверное есть любители
музыки. У них есть дети. Я хочу давать уроки.
Динер окончательно растерялся.
- Это еще что? - удивился Кристоф. - Уж не сомневаешься ли ты в моих
познаниях?
Он просил об услуге таким тоном, точно сам ее оказывал. Динер если бы и
оказал Кристофу услугу, то лишь ради удовольствия дать почувствовать
другу, что он его осчастливил, и он твердо решил, что и пальцем не
шевельнет ради него.
- Знаний у тебя в тысячу раз больше, чем нужно... Только...
- Ну?
- Видишь ли, это трудно, ужасно трудно из-за твоего положения.
- Моего положения?
- Да... Понимаешь, эта история, этот процесс... Вдруг все это
разгласится... Мне это неудобно. Это может привести к большим
неприятностям для меня.
Он осекся, увидев, что лицо Кристофа перекосилось от гнева, а затем
поспешил добавить:
- Я не из-за себя... Сам-то я не боюсь... Будь я один... Но дядя...
Ведь ты знаешь: фирма принадлежит ему, без него я здесь - ничто...
Все больше и больше пугаясь лица Кристофа и неминуемой с его стороны
вспышки, Отто закончил скороговоркой (в сущности, он был неплохой человек;
в нем боролись скупость и тщеславие; он не прочь был оказать услугу
Кристофу, но по дешевке):
- Хочешь пятьдесят франков?
Кристоф побагровел. Он шагнул к Динеру с таким видом, что тот одним
прыжком оказался у двери и широко распахнул ее, готовясь позвать на
помощь. Но Кристоф вплотную приблизил к нему налившееся кровью лицо,
громко крикнул:
- Свинья!
Оттолкнул его и двинулся к выходу, где выстроились приказчики. На
пороге он плюнул от омерзения.
Кристоф быстро шагал по улице, пьяный от гнева. Дождь отрезвил его.
Куда он шел? Он и сам не знал. Знакомых у него не было. Чтобы собраться с
мыслями, он остановился перед витриной книжного магазина и смотрел, не
видя, на выставленные книги. Вдруг внимание его привлекла фамилия
издателя, напечатанная на обложке. Почему, он сам не понимал. Через
несколько секунд он вспомнил, что это фамилия издателя, у которого служил
Сильвен Кон. Он записал адрес... Зачем? Конечно, он не пойдет туда...
Почему не пойдет?.. Если этот мерзавец Динер, который был его лучшим
другом, оказал ему такой прием, то чего же ожидать от человека, с которым
Кристоф в свое время обращался так бесцеремонно и который, наверно,
ненавидит его? Ничего, кроме лишних унижений! Вся кровь кипела в нем. Но,
должно быть, прирожденный пессимизм, развившийся в нем под воздействием
воспитания, побуждал его испить до конца чашу людской подлости.
"Я не вправе слишком привередничать. Надо все испробовать, а потом уж
околевать".
Внутренний голос добавил: "И я не околею".
Кристоф еще раз прочитал адрес и отправился к Кону. Он решил разбить
ему физиономию при первом же дерзком слове.
Издательство помещалось в квартале Магдалины. Кристоф поднялся в
приемную на втором этаже и спросил Сильвена Кона. Швейцар в ливрее
ответил, что "не знает такого". Кристоф удивился, решив, что, очевидно,
плохо произнес имя, и повторил вопрос, но швейцар, внимательно выслушав
его, подтвердил, что в издательстве таких нет. Совсем опешивший Кристоф
извинился и уже собрался уходить, как вдруг в конце коридора отворилась
дверь и показался Кон, провожавший какую-то даму. Под впечатлением
полученной от Динера обиды Кристоф склонен был везде видеть насмешку.
Поэтому первой его мыслью было, что Кон заметил, как он входил, и приказал
сказать, что его нет. В негодовании он быстро направился к выходу, как
вдруг услышал свое имя. Зоркие глаза Кона издали узнали Кристофа, и Кон
бросился к нему, улыбаясь, протягивая ему руки, сияя от радости.
Сильвен Кон был низенький, коренастый, гладко выбритый по американской
моде жгучий брюнет, багрово-красный, широколицый, с заплывшим жиром лицом,
с прищуренными бегающими глазками, немного перекошенным ртом и брезгливой
хитрой улыбкой. Одет он был с изяществом, которое долженствовало скрывать
изъяны его сложения - сутулые плечи и широкие ляжки. Другие недостатки не
тревожили самолюбия Кона, но он бы с удовольствием согласился получать
каждый день по пинку в зад, лишь бы это прибавило ему росту и стройности.
Во всем остальном он был вполне доволен собой и считал себя неотразимым. И
самое замечательное, что он не ошибался. Этот немецкий еврейчик, этот
увалень, сделался хроникером и арбитром парижской моды.
Замысловато-утонченным слогом писал он нужные отчеты о светской жизни. Он
считался поборником изящного французского стиля, французской элегантности,
французской галантности, французского остроумия, - словом, воплощенное
регентство, красные каблучки, кавалер Лозен. Над ним потешались, но это не
мешало ему преуспевать. Те, что говорят, будто в Париже смешное убивает,
не знают Париж; смешное там не только не убивает, а, наоборот, многих
кормит; смешное помогает достичь в Париже всего, даже славы, даже успеха у
женщин. Сильвен Кон терял счет признаниям в любви, которые получал
ежедневно за свое франкфуртское фиглярство.
Говорил он фистулой, с сильным акцентом.
- Вот приятный сюрприз! - весело вскричал он, тряся руку Кристофа
своими жирными ручками с короткими, толстыми, как сосиски, пальцами.
Он никак не мог решиться выпустить Кристофа из объятий. Казалось, это
встретились два лучших друга. Ошарашенный Кристоф подумал, уж не
насмехается ли над ним Кон. Но Кон не насмехался. А если и насмехался, то
не больше обычного. Кон не отличался злопамятством, он был слишком умен
для этого. Давным-давно позабыл он беспощадные расправы Кристофа, а если
бы и вспомнил, то не придал бы этому значения. Он заранее восторгался тем,
что случай предоставил ему возможность показать себя старому товарищу во
всем своем новом блеске и щегольнуть перед ним изысканностью парижского
обхождения. Он не лгал, говоря о приятном сюрпризе: менее всего на свете
он ожидал увидеть Кристофа; и хотя он был слишком искушенным человеком,
чтобы не догадаться о цели этого визита, он искренне обрадовался Кристофу
- по одному тому, что видел в этом посещении признание своей
влиятельности.
- Вы прямо из наших мест? Как поживает мамаша? - спрашивал он с
фамильярностью, которая в другое время покоробила бы Кристофа, но здесь, в
этом чужом городе, показалась ему даже приятной.
- Но, позвольте, ведь мне сейчас сказали, - недоверчиво заметил
Кристоф, - что никакого господина Кона здесь вообще нет?
- Господина Кона действительно здесь нет, - со смехом подтвердил
Сильвен Кон. - Я больше не Кон. Меня зовут Гамильтоном... Виноват! -
прервал он себя и побежал пожать руку проходившей мимо даме, изобразив при
этом самую любезную улыбку.
Он сейчас же вернулся и объяснил, что это писательница, прославившаяся
жгуче-сладострастными романами. У современной Сафо были пышные формы и
огненно-рыжие волосы, обрамлявшие веселое накрашенное лицо; грудь была
украшена орденом на фиолетовой ленточке. Она говорила претенциозно,
мужским голосом, с акцентом Франш-Конте.
Кон возобновил расспросы. Он осведомился о всех земляках,
интересовался, кокетничая своей памятью, что сталось с таким-то или
таким-то. Кристоф позабыл про свою былую антипатию; он уже чувствовал
признательность и отвечал сердечно,...
