П.Сталь, И.Масе. Новый швейцарский Робинзон
страница №2
...ать ими в нас. Нам было легко увертываться от орехов,пущенных очень неловко.
Фриц очень потешался успеху моей хитрости. "Спасибо, госпожи обезьяны,
- кричал он, прячась за деревья, - спасибо!" Когда орехи стали падать реже,
он собрал столько плодов, сколько мог снести, и мы отступили, чтобы
угоститься на досуге, не будучи тревожимы обезьянами. Прежде всего концом
ножа мы прорезали отверстие на мягкой части ореха, находящейся близ его
хвоста, чтобы пить заключавшееся в орехах молоко. Но, к нашему изумлению,
жидкость эта оказалась далеко не такой вкусной, как мы ожидали. Нам
показалась гораздо вкуснее прилегавшая к ней более твердая часть. Разрубив
кокосовый орех ударом топора, мы, при помощи наших ложек, собрали эту кашу,
подсластили ее соком тростника и приготовили себе таким образом
великолепное кушанье. Благодаря этой добыче, Фриц мог предоставить Турке
остатки морского рака и сухарей. Но эти припасы оказались слишком скудными
для удовлетворения голода Турки; пожрав их, он принялся жевать трости, в то
же время ища кашицы кокосовых орехов.
Я связал несколько орехов, которых сохранились черешки, и назначил эту
ношу себе. Фриц поднял оставшиеся трости, и, подкрепленные принятой пищей,
мы отправились домой.
Фриц очень скоро стал тяготиться своей ношей. Ежеминутно он
перекладывал ее с плеча на плечо, брал ее то под одну руку, то под другую.
Наконец, вздохнув от усталости, он сказал:
- Право, я никак не воображал, чтобы несколько тростей причинили мне
столько хлопот; однако мне хочется донести их до палатки, чтобы мать и
братья могли ими полакомиться.
- Нужно терпение и мужество, - сказал я, - твою ношу можно сравнить с
корзиной хлеба, которую нес Эзоп и которая после каждого обеда становилась
легче и легче. Так и мы значительно уменьшим наш запас тростей до прихода
на место. Дай мне одну трость, я воспользуюсь ею и как подобной палкой и
как переносным ульем. Другую трость возьми сам; вот, уже двумя меньше. А
остальные свяжи таким образом, чтоб их можно было повесить на спину,
накрест с ружьем. Помни, - прибавил я, - что впредь нам, живя в этой
пустыне, придется часто изобретать разные способы устранять неудобства.
Мы отправились дальше. Фриц, видя, что я время от времени подношу ко
рту данную мне трость, захотел подражать мне, но как ни силился сосать, не
мог добыть сока. Наконец, потеряв терпение, он спросил меня о причине своей
неудачи.
- Подумай немного, - сказал я, - и я уверен, что ты откроешь причину.
И действительно, он скоро выяснил себе это явление. Он понял, что для
доставления доступа воздуху следовало проткнуть дыру поверх первого узла
трости. Сделав это, он уже очень легко высасывал сок и, подобно мне, мог
освежаться этим лакомым питьем.
Тем не менее он сделал замечание, что если мы будем продолжать
пользоваться тростями таким образом, то принесем их в палатку очень
немного.
- Не огорчайся этим сильно, - сказал я, - потому что сок сохраняется
свежим очень недолго, особенно если срезанные трости лежат на солнце. Жар
портит его. Если нам придется идти еще несколько времени, то очень
вероятно, что, придя к нашим, ты будешь в состоянии предложить им лишь
трости, наполненные кислой жидкостью.
- Но в таком случае найдется чем вознаградить их: у меня в жестяном
кувшине запас кокосового молока.
- Но ты еще не знаешь, что вылитое из ореха кокосовое молоко также
бродит и киснет. Поэтому ты можешь разочароваться и в этом отношении.
Фриц взял кувшин; но едва дотронулся он до пробки, как ее с силой
вытолкнуло, и жидкость стала выливаться из горлышка, пенясь как шампанское.
Мы отведали этой жидкости, и она показалась нам очень вкусной. Фрицу она до
того понравилась, что я должен был напомнить ему об умеренности, боясь,
чтобы он не опьянел.
Как бы то ни было, жидкость эта нас подкрепила, и мы пошли быстрее.
Вскоре мы очутились в том месте, где оставили свою посуду из тыквы. Она
прекрасно высохла, и мы взяли ее с собой.
Несколько дальше, Турка с лаем бросился на стадо обезьян, которые
играли и не заметили нашего приближения. Когда собака залаяла, обезьяны
бросились на деревья. Но одной мартышке, кормившей своего детеныша, не
удалось спастись, и она была схвачена собакой.
Фриц бросился выручать ее; он потерял свою шляпу, бросил кувшин и
трости, но тем не менее опоздал: бедное животное было задушено, и собака
уже принялась терзать его. Фриц, возмущенный, старался воспрепятствовать
Турку продолжать этот кровавый обед. Я уговорил его не делать этого: наша
собственная безопасность требовала, чтобы голод Турка был утолен; притом же
уже некогда было вырывать у него добычу.
Детеныш мартышки, при первом пробуждении ужаса, прижался к пучку травы
и смотрел на печальную сцену, скрежеща зубами. Увидев Фрица, обезьяна в
один прыжок вскочила ему на плечи и ухватилась за его платье до того
крепко, что, несмотря на чрезвычайные усилия, бедный мальчик не мог
избавиться от нее.
Он отбивался от маленького неприятеля не без некоторого волнения.
Обезьянка вовсе не хотела причинить ему вред; напротив, разлученная с
матерью, она, казалось, просила Фрица о помощи и защите против осиротившего
ее страшного врага.
Невольно потешившись затруднительным положением своего сына, я
приблизился и кротко заставил маленькое животное выпустить из рук платье
Фрица. Держа обезьянку в руках, в том положении, как кормилицы держат
ребенка, я почувствовал к ней глубокую жалость.
- Бедное существо, - сказал я, - какую участь доставим мы тебе? Нам
нужно очень осторожно прибавлять бесполезного члена в нашу колонию...
Но Фриц прервал меня:
- О папа, пожалуйста, позволь мне оставить ее у себя. Ведь если мы
покинем ее, она погибнет. Позволь мне усыновить ее. Я читал, что обезьяны,
по инстинкту, умеют различать плоды съедобные от вредных; если это правда,
то мы не колеблясь можем принять на свое попечение этого маленького
товарища.
- Хорошо, дитя мое; я с удовольствием вижу и твое доброе сердце, и
твое благоразумие. И потому соглашаюсь допустить в колонию твоего приемыша;
но подумай, что тебе придется заботиться о его воспитании, чтоб нам не
пришлось когда-нибудь избавиться от него.
Во время нашего разговора Турка равнодушно окончил свой ужасный обед.
- Господин Турка, - торжественно сказал ему Фриц, показывая пальцем на
обезьянку, - вы съели мать этой бедняжки; это преступление вам прощается,
потому что вы только неразумное животное. Но впредь вы должны любить и
уважать вот эту маленькую обезьянку. К счастью, она слишком мала для того,
чтобы понимать вред, который вы ей причинили. И если вы раскаетесь и будете
вести себя честно, то, в награду за ваше исправление, я обязуюсь снабжать
вас хорошей похлебкой, которая отучит вас от омерзительных обедов сырым
мясом.
Турка лег к ногам Фрица, как бы понимая важность его речи: взгляд его,
с выражением сознания, переносился с его молодого господина на маленькую
обезьянку, которую Фриц ласкал на глазах собаки, как бы для указания того,
что впредь покровительствуемое животное должно быть для него священным.
После этого договора обезьянка поместилась снова на плече Фрица и
сидела там так же спокойно, как если бы давно привыкла к нему. Но когда
Турка играя слишком приближался к обезьянке, она снова обнаруживала ужас и
старалась укрыться на груди и руках Фрица. Тогда последнему пришла в голову
странная мысль.
Желая закрепить примирение, Фриц снова обратился к преступному Турку.
"Злодей, - сказал он, - исправь свою вину. Ты лишил это маленькое животное
его оберегательницы, и будет лишь справедливо потребовать, чтобы ты же и
заменил ее".
И, обвязав шею Турка веревкой, он дал конец ее в руки обезьянки,
которую усадил на спину подчинившейся собаки. Сначала Турка стал было
сопротивляться; но, после небольшого внушения ему, обезьянка, успокоенная
по-видимому, признала данное ей помещение очень удобным.
- Знаешь ли, - сказал я сыну, - что теперь мы очень похожи на
фигляров, отправляющихся на ярмарку. Как удивятся твои братья, когда увидят
нас при такой обстановке!
- Да, - сказал Фриц, - и Жак, который так любит гримасничать, может
теперь брать уроки в этом искусстве.
- Не говори так о брате, - заметил я, - дурно замечать недостатки тех,
с которыми нам приходится жить и которых мы должны любить. Взаимная
снисходительность обеспечивает мир и счастье, тем более, что у каждого есть
своя доля смешных недостатков.
Фриц сознался, что он говорил не подумав. Вслед за этим он переменил
разговор. Он воспользовался поводом заговорить о жестокости испанцев во
время открытия Америки, когда они приучили собак преследовать туземцев и
терзать их подобно тому, как Турка растерзал бедную мартышку.
Я, с своей стороны, рассказал Фрицу все, что знал о нравах обезьян.
Эти разговоры до того скоротали нам время пути, что мы неожиданно
очутились в кругу своих, которые вышли нам навстречу, на берег ручья.
Собаки приветствовали одна другую громким лаем. Этот гам до того
испугал обезьянку, что она снова вскочила на плечи Фрица и уже не хотела
сойти с них.
Едва завидев нас, дети подняли радостный крик; но восторг их еще
усилился, когда они увидели маленькую обезьянку, которая дрожа цеплялась за
платье Фрица.
- Ах, обезьяна! Обезьяна! Где вы нашли ее? Как вы ее поймали? Какая
она хорошенькая!
А заметив наши запасы, они стали спрашивать:
- Что это за палки и что за шары, которыми увешан папа?
Вопросы задавались так торопливо, что мы не могли отвечать на них.
Когда первый восторг утих, я сказал:
- Благодаря Бога, мы возвратились целы и невредимы, и принесли вам,
дорогие мои, много хороших вещей. Но мы отправились искать и желали найти
людей; к сожалению, не нашли ни одного человека, не нашли ни малейшего
следа наших товарищей по крушению.
- Не нарушай нашей радости, друг мой, - сказала жена. - Поблагодарим
Бога за то, что мы опять все вместе. Снимайте с себя ношу и расскажите нам
подробности вашего путешествия.
Тотчас же все принялся снимать с нас часть нашей ноши.
Эрнест завладел кокосовыми орехами, которых он однако не узнал.
Франсуа принял посуду из тыквы, которой все удивлялись, и свой маленький
прибор, который он тут же признал более красивым, чем его прежний прибор из
серебра. Жак взял мое ружье, мать охотничью сумку; Фриц роздал сахарные
трости и снова привязал обезьянку к спине Турка. Затем он передал свое
ружье Эрнесту, который не замедлил заметить, что мы напрасно отяготили себя
слишком большой ношей и что это могло подвергнуть нас опасности. Добрая
мать, поняв эту непрямую жалобу ребенка, освободила его от кокосовых
орехов, и наш маленький караван пустился в путь к палатке.
- Если б Эрнест знал название шаров, которые взяла у него мама, то,
конечно, не отдал бы их. Это кокосовые орехи!
- Кокосовые орехи, - воскликнул Эрнест, - кокосовые орехи! Мама,
пожалуйста, отдай мне их; я могу нести их вместе с ружьем.
- Нет, - возразила мать, - ты скоро стал бы жаловаться, а мне неохота
слушать твои жалобы.
- Обещаю тебе, что не стану жаловаться, - возразил Эрнест, - к тому же
я могу бросить эти длинные хлысты, а ружье нести в руке.
- Но знаешь ли ты, - сказал Фриц, - что эти хлысты ничто иное, как
сахарный тростник, и я научу вас всех как пить из тростей заключающийся в
них прекрасный сок.
- Да, да! - разом вскричали дети, - станем пить сахарный сок!..
Фриц отправился вперед с братьями, которым показал сообщенный мной
способ; я остался позади один с женой и удовлетворил ее справедливому
любопытству рассказом о наших маленьких приключениях.
Ни один из принесенных нами предметов не доставил такого удовольствия
нашей хозяйке, как вырезанная из тыквы посуда. Как несовершенна она ни
была, но могла принести нам действительную пользу.
Когда мы достигли палатки, я очень обрадовался, увидя, что все
приготовлено для обеда.
На очаге стоял чугунок, полный привлекательного бульона. С одной
стороны его был вертел, усаженный рыбой; с другой - жарилась утка, жир
которой стекал в большую раковину. Невдалеке от очага бочонок с выбитым
дном содержал чрезвычайно привлекательные голландские сыры. Все эти вещи
сильно возбуждали наш аппетит, скорее обманутый, чем удовлетворенный
снедью, найденный нами в пути.
Но я не воздержался заметить жене, что мы слишком рано начинаем
истреблять нашу живность и что лучше было бы дать ей расплодиться.
- Успокойся, - сказала мне жена, - обед приготовлен не в ущерб нашей
живности. Рыбу наловил Франсуа, а жаркое добыл Эрнест, который называет
свою дичь каким-то странным именем.
- Я называю ее настоящим именем: это глупый пингвин, - возразил наш
молодой ученый. - Это животное позволило мне подойти к нему и убить его
палкой. На ногах у него четыре пальца соединены перепонкой, клюв длинный и
сильный, на конце загнутый. Все эти признаки согласны с описанием пингвина
в естественно-исторической книге Джонатана Франклина.
Я поздравил моего маленького ученого с пользой, которую он умел
извлекать из своего чтения, и мы уселись кружком на песке, для обеда.
Всякий из нас был снабжен чашкой и ложкой из тыквы. В ожидании, чтобы суп
немного остыл, дети разбили несколько кокосовых орехов и с жадностью выпили
из них молоко. После супа мы принялись за рыбу, которая показалась нам
очень сухой, а затем за утку, которая сильно отзывала ворванью. Однако, это
не помешало нам поздравить друг друга с полным обедом. Лучшая приправа к
пище - голод.
Обезьяна очень естественно привлекала общее внимание. Дети поочередно
мочили угол своего носового платка в кокосовое молоко, давая обезьянке
сосать его. Маленькое животное, по-видимому, сосало это молоко с большим
наслаждением, и мы убедились, что нам будет легко воспитать ее. Было решено
назвать ее Кнопсом.
Фриц спросил, не захотим ли мы выпить его кокосового шампанского.
- Сперва отведай его сам, - ответил я, - и посмотри, можно ли
предложить его нам.
Но едва приблизил он кувшин к губам, как состроил ужаснейшую гримасу и
воскликнул:
- Пфа! Это уксус!
- Я предсказывал это, - заметил я. - Но нет худа без добра: этот уксус
может послужить нам приправой к слишком сухой рыбе.
Я налил в мою тарелку немного уксусу. Все последовали моему примеру и
стали хвалить кокосовый уксус.
Когда мы кончили обедать, солнце уже начало скрываться за горизонтом,
и потому, совершив сообща вечернюю молитву, мы отправились в палатку, в
постели.
Кнопс был помещен между Фрицем и Жаком, которые тщательно укрыли его,
чтобы он не озяб. - Это наш сыночек, - говорили они, смеясь.
И на эту ночь, уверившись, что около палатки не видно никакого врага,
я закрыл ее и улегся подле моей семьи, члены которой уже спали.
После непродолжительного сна, я был разбужен ворчанием собак и
беспокойством живности, поместившейся на коньке палатки. Я тотчас же
вскочил и вышел в сопровождении жены и Фрица, который спал гораздо чутче
своих братьев. Из предосторожности каждый из нас захватил с собой оружие.
При свете луны мы увидели наших собак в схватке с десятком шакалов.
Уже наши верные сторожа уложили трех из ночных посетителей; но они были бы
побеждены многочисленным неприятелем, если бы мы не подоспели на помощь.
Фриц и я выстрелили разом. Два шакала упали мертвыми; остальные, испуганные
выстрелами, бежали.
Фриц захотел унести в палатку убитого им шакала, чтобы показать его
утром братьям. Я дозволил ему это, и мы возвратились к нашим маленьким
сонулям, которых не разбудили ни выстрелы, ни лай собак. Мы снова уснули, и
в эту ночь сон наш не был потревожен вторично.
IV
ПОЕЗДКА НА КОРАБЛЬ
На рассвете я посоветовался с женой относительно проведения
предстоявшего дня.
- Милый друг, - сказал я - мне представляется столько необходимых
работ, что я, право не знаю, которой отдать первенство. С одной стороны, я
вижу, что если мы захотим сохранить скот и не потерять множество предметов,
которые могут принести нам пользу, то следует съездить на корабль. С другой
стороны, спрашиваю себя, не необходимо ли приняться за постройку более
удобного жилья. И признаюсь, я несколько пугаюсь предстоящего нам труда.
- Не пугайся, - возразила она, - терпением, порядком, настойчивостью
мы преодолеем все препятствия. Твердости такого отца, как ты, и таких
детей, как наши, хватит на все. Признаюсь, поездка на корабль беспокоит
меня; но если она необходима, - а я, подобно тебе, признаю ее именно такой,
- то я не стану противиться ей.
- Хорошо, - сказал я, - так я отправляюсь с Фрицем, между тем как ты
еще раз останешься здесь с остальными детьми. Вставайте, детки! - крикнул
я. - Вставайте; солнце взошло, и нам нельзя терять времени.
Первым явился Фриц. Пользуясь временем, что его братья протирали глаза
и стряхивали сон, он положил своего мертвого шакала перед палаткой, чтобы
видеть изумление братьев при виде этой добычи. Но он не подумал о
присутствии собак, которые, увидя животное и сочтя его, вероятно, живым,
кинулись на него с яростным лаем. Фрицу лишь с большим трудом удалось
прогнать их. Этот необыкновенный шум ускорил выход маленьких ленивцев,
детей.
Они являлись по очереди; обезьянка сидела на плечах Жака, но при виде
шакала она до того испугалась, что бросилась назад в палатку и спряталась в
мох наших постелей, зарывшись в него до такой степени, что виден был только
конец ее хорошенькой мордочки.
Как предвидел Фриц, дети сильно изумились.
- Волк! - закричал Жак. - На нашем острове есть волки!
- Нет, - сказал Эрнест, - это лисица.
- Нет, - поправил маленький Франсуа, - это желтая собака.
- Тебе, господин ученый, - сказал Фриц, обращаясь к Эрнесту с
насмешливым чванством, - удалось узнать агути, но на этот раз твоих знаний
не хватает. Ты считаешь это животное за лисицу?
- Да, - ответил Эрнест, - я думаю, что это золотистая лиса.
- Золотистая лиса! - повторил Фриц со взрывом смеха.
Бедный Эрнест, которого самолюбие ученого сильно страдало, растерялся
до того, что на глазах его показались слезы.
- Ты злой, - сказал он брату, - я могу ошибаться; но знал ли ты сам
название этого животного, пока его не сказал тебе папа?
- Дети. - сказал я, - полноте вам дразнить друг друга из-за такого
вздора. Ты, Фриц, осмеиваешь ошибку брата, а между тем, по сознанию
натуралистов, шакал представляет одновременно признаки и волка, и лисицы, и
собаки. Даже существует довольно общепринятое мнение, что домашняя собака
происходит от шакала. Итак, не только Эрнест сказал правду, назвав это
животное лисой, но и Жак, принявший шакала за волка, и Франсуа, увидевший в
трупе собаку.
Покончив спор об этом предмете, я напомнил детям об утренней молитве.
Затем приступили к завтраку, потому что у моих маленьких молодцев
аппетит обнаруживался одновременно с тем, как они открывали глаза.
Было выбито дно у бочонка с сухарями; кроме того, мы заглянули и в
бочонок с сырами. Внезапно Эрнест, кружившийся некоторое время около одного
из бочонков, пойманных нами в море, воскликнул:
- Папа, мы гораздо легче справлялись бы с сухарями, если бы могли
намазать их маслом!
- Ты вечно угощаешь нас каким-нибудь "если бы" и только дразнишь, не
давая средств удовлетворить пробужденное желание. Разве не довольно тебе
хорошего сыру?
- Я не жалуюсь; но если б мы вздумали вскрыть этот бочонок...
- Который?
- Вот этот. Я уверен, что в нем коровье масло, потому что сквозь щель
его просачивается жирное вещество, которое, по запаху, должно быть маслом.
Уверившись, что обоняние не обмануло Эрнеста, мы стали совещаться о
том, каким бы способом вынимать масло из бочки, не подвергая порче всего
запаса. Фриц предложил снять верхние обручи и вынуть дно. Я думал, что,
раздвинув клепки, мы дадим размягченному солнцем маслу возможность вытекать
в щели. Мне казалось благоразумнейшим вариантом вырезать отверстие, через
которое мы могли бы вынимать масло при помощи маленькой деревянной лопатки.
Исполнив это, мы скоро приготовили отличные жареные сухари, приятный вкус
которых возбудил в нас еще живейшее желание обладать коровой, оставленной
на корабле.
Собаки, утомленные ночной битвой, спали подле нас. Я заметил, что
шакалы нанесли им несколько широких ран, именно на шее.
Жене пришла мысль промыть кусочек масла в речной воде, чтобы очистить
его от соли, и этим маслом помазать раны. Собаки охотно подчинились этой
заботе о них и потом принялись лизать одна другую, что подало мне надежду
на их скорое выздоровление.
- Хорошо бы было, - сказал Фриц, - на подобные случаи снабдить наших
собак ошейниками с остриями.
- Если б только мама захотела помочь мне, - сказал Жак, - я взялся бы
изготовить им ошейники, да еще какие крепкие!
- С большой охотой, - ответила мать. - Располагай мной, посмотрим,
что-то ты придумаешь.
- Да, дорогой мой, - сказал я в свою очередь. - Подумай, и если тебе
удастся изобрести что-либо исполнимое, то мы все готовы помочь тебе. А ты,
Фриц, приготовься отправиться со мной на корабль. Мама и я решили эту
поездку сегодня утром; как и вчера, мама останется здесь с твоими братьями,
а мы попытаемся спасти скот и другие предметы, которые могут быть нам
полезны.
Плот из чанов скоро был приготовлен. Расставаясь, мы уговорились с
женой, чтобы она поставила на берегу сигнал, который мы могли бы видеть с
корабля, - шест с привязанным к нему куском белого полотна. В случае беды
она должна была опрокинуть этот значок и три раза выстрелить из ружья.
Благодаря отваге моей жены, я даже успел уговорить ее на то, что если мы не
успеем управиться к вечеру, то проведем ночь на корабле. В этом случае мы
должны были зажечь фонари в знак того, что дело идет благополучно.
Зная, что на корабле остались еще припасы, мы захватили только оружие.
Я позволил Фрицу взять на корабль обезьянку, которую ему хотелось угостить
козьим молоком.
Обняв своих и поручив себя Богу, мы отправились.
Фриц греб сильно; я помогал ему, сколько мог, в то же время направляя
плот.
Когда мы отошли на некоторое расстояние в море, я заметил, что в наш
залив должна впадать река, гораздо сильнейшая той, подле которой мы
поселились. Из этого я заключил, что, достигнув моря, она должна образовать
течение, которым мы можем воспользоваться в поездке на корабль. И я не
ошибся. Мы нашли течение и отдались ему; оно несло нас на протяжении трех
четвертей нашего пути. Затем, для окончания плавания, оказалось достаточным
нескольких ударов весел.
Мы причалили и крепко привязали наш плот.
Первой заботой Фрица было навестить животных, которые, увидев нас,
стали блеять и мычать. По-видимому, бедная скотина сильно обрадовалась,
снова увидев людей. Прежде всего мы дали ей корму и свежей воды. Затем мы и
сами поели, легко добыв припасов, потому что корабль был снабжен ими на
продолжительное плавание.
Фриц поднес свою обезьянку к соскам козы, и она с наслаждением начала
сосать молоко.
- С чего же начать нам? - спросил я.
- Мне кажется, - сказал Фриц, - что прежде всего нам следовало бы
поставить на нашем плоту парус.
Мне этот труд показался излишним, но Фриц заметил, что на пути к
кораблю он ощущал ветер, с которым нам пришлось бы бороться, если бы нам не
помогало течение, и он прибавил, что считает благоразумным воспользоваться
этим ветром для обратного плавания. Он предвидел, что нам будет трудно
совершить это плавание при помощи одних весел, особенно когда плот, тяжело
нагруженный, будет глубоко сидеть в воде.
Эти соображения казались мне очень рассудительными, и я согласился с
ними. И потому я выбрал один шест, достаточной длины и толщины, чтобы он
мог служить мачтой, и другой, более тонкий, к которому я прикрепил большой
квадратный кусок парусины. Между тем Фриц прибил к одному из чанов толстую
доску, в которой сделал отверстие, чтобы вставить в него мачту. Затем я
прикрепил к углам паруса блоки, чтобы управлять им, сидя на руле. Наконец,
по склонности примешивать к труду забаву, Фриц привязал к верху мачты
лоскут красной ткани и с большим удовольствием смотрел, как она
развевалась.
Улыбаясь этому невинному ребячеству, я направил на землю подзорную
трубку, взятую мной в каюте капитана, и с радостью увидел, что все дорогие
нам лица были здоровы.
Уже становилось поздно, и мы сознавали, что нам не удастся вернуться
на берег в этот же вечер.
Остальная часть дня была употреблена на грабеж судна, достойный
морских разбойников: мы забирали все полезное, что только надеялись
поместить в чаны.
Предвидя продолжительное пребывание наше на пустынной земле, я отдавал
предпочтение инструментам, которые могли служить нам в работах, и оружию,
при помощи которого мы могли бы защищаться. Корабль наш, снаряженный для
устройства колонии в южном океане, был снабжен инструментами и запасами
гораздо обильнее, чем снабжаются суда для обыкновенных путешествий. И
потому нам предстояло лишь выбирать из множества предметов, полезных в
хозяйстве. Я не забыл ложек, ножей, кастрюль, тарелок и прочее. Фриц
захватил даже найденный им в каюте капитана серебряный прибор, а также
несколько бутылок вина и ликеров и несколько вестфальских окороков. Эти
предметы роскоши не заставили нас пренебречь мешками пшеницы, маиса и
других посевных зерен. Я не забыл буссоли, топоров, лопат и других садовых
орудий, а также ружей и пистолетов. Мы запасались также койками и одеялами,
связками веревок, парусиной и даже маленьким бочонком серы, которая давала
нам возможность возобновить наш запас насеренных фитилей, служивших нам для
разведения огня.
Я объявил наши запасы полными, когда Фриц явился с последней вязкой.
- Оставь эту вязку, дружочек, - сказал я, - у нас уже места нет; вязка
слишком велика и, как кажется, тяжела.
- Папа, - попросил Фриц, - позволь мне взять ее с собой; это книги
капитана, книги научные, по естественной истории, путешествия, библия; мама
и Эрнест будут так рады!
- Ты прав, дорогой мой; пища духовная стоит пищи для тела, и я
благодарю тебя за эту заботу: находка драгоценна для всех нас.
Наш плот был нагружен до такой степени, что сидел очень глубоко в
воде. Я, конечно, облегчил бы его, если б море не было совершенно спокойно.
Тем не менее, на случай какой-либо беды мы захватили приготовленные раньше
пробковые пояса.
Настала ночь. Видневшееся на берегу большое пламя удостоверяло нас,
что там не случилось ничего опасного.
В ответ на эту добрую весть я подвесил к борту корабля три зажженных
фонаря. Послышавшийся с берега ружейный выстрел сказал нам, что наш сигнал
усмотрен.
Мы скоро устроили себе ночлег на плоту. Я не хотел провести ночь на
корабле, так как небольшой порыв ветра мог разбить его и в таком случае мы
подверглись бы большой опасности.
Фриц не замедлил уснуть, несмотря на малое удобство своей постели. Что
до меня, то я не смыкал глаз; я беспокоился о судьбе лиц, оставленных нами
на берегу, да и хотел не засыпать в течение ночи, чтобы не быть застигнутым
врасплох какой-либо случайностью.
Едва занялся день, как я уже был на палубе корабля и направил
подзорную трубу на берег. Я увидел жену, вышедшую из палатки и смотревшую в
нашу сторону. Я поднял на мачту кусок белой парусины, и жена три раза
спустила и подняла свой флаг, показывая этим, что увидела и поняла мой
сигнал.
- Слава Богу! - воскликнул я, - все наши друзья здоровы и в
безопасности. Теперь позаботимся о перевозке скота на берег.
- Построим плот, - сказал Фриц.
Я доказал ему не только трудность такой постройки, но и неудобство,
чтобы не сказать - невозможность - направлять плавание такого плота.
- Ну, так бросим животных в море: они поплывут. Вот, хотя бы свинья: с
ее толстым брюхом и жиром ей нетрудно будет держаться на воде.
- Верю, но думаешь ли ты, что и осел, корова, козел, овцы счастливо
доплывут до берега? Признаюсь, я охотно пожертвовал бы свиньей для спасения
других животных.
- А почему бы не подвязать им плавательных поясов, таких же, какие мы
приготовили для себя? Ведь будет недурно, когда весь скот поплывет при
помощи этого средства.
- Браво, Фриц; предложение твое, как оно ни забавно, кажется мне
исполнимым. За дело, друг мой, за дело! Испытаем наш способ на одном из
животных.
- Привязав оба наши пояса к овце, по одному с каждой стороны, мы
толкнули животное в море.
Сначала испуганное животное исчезло под водой, но вскоре выбилось на
поверхность, и наконец, ощутив опору, которую представляла ему пробка,
неподвижно держалось на воде.
Опыт доказал нам приложимость придуманного способа, и он был принят
для переправы нашего скота.
Вся найденная пробка была потрачена на малых животных. Что же касается
осла и коровы, которые были слишком тяжелы, то мы приготовили им особые
пояса, из двух пустых бочонков, привязанных к телу веревками и полосами
холста.
Когда весь скот был снабжен такой сбруей, я привязал к рогам или шее
каждого животного по веревке, конец которой мы должны были держать, сидя на
плоту из чанов.
Скот наш скоро был в воде, и притом без больших затруднений. Только
осел, по своему природному нраву, упрямился, и мы вынуждены были столкнуть
его задом. Сначала он сильно бился, но потом покорился своей участи и
поплыл так хорошо, что действительно порадовал нас.
Как только мы сошли на песок, я отвязал его; скоро мы подставили парус
под ветер и увидели, что нас несет к берегу.
Фриц, в восторге от успеха нашего предприятия, играл со своей
обезьянкой и с гордостью посматривал на мерцавший на верху мачты красный
огонек. Я, при помощи подзорной трубы, следил за дорогими нам существами на
берегу, которые покинули палатку и бежали к берегу.
Вдруг Фриц закричал:
- Папа, к нам плывет огромная рыба.
- Бери ружье, - сказал я, - и замечай.
Ружья наши были заряжены. Указанное Фрицем животное было ничто иное,
как большая акула.
- Выстрелим вместе, - сказал я Фрицу, и в ту минуту, когда морское
чудовище, державшееся на поверхности воды, приблизилось к одной овце и уже
раскрыло пасть, чтобы схватить добычу, оба выстрела раздались в одно время,
и акула исчезла.
Минуту спустя, мы увидели на поверхности воды блестящую чешую брюха
акулы, и кровяная полоса на воде убедила нас в том, что счастливо
избавились от страшного хищника.
Я посоветовал Фрицу снова зарядить ружье: могло статься, что акула
была не одна. Но, к счастью, опасения мои оказались напрасными.
Через несколько минут плавания мы, без новых приключений, пристали к
берегу.
Жена и трое детей ожидали нас. Они схватили кинутую им мной веревку,
чтобы привязать плот. Животные сами вышли на берег, и мы сняли с них пояса.
Осел стал радостно валяться по песку и потом, став на ноги, огласил воздух
звонким криком и-а! Вероятно, выражая им все свое удовольствие, что опять
чувствует под ногами твердую землю.
Обнявшись и поздравив друг друга с тем, что после долгой и опасной
разлуки мы опять все вместе, здоровые и довольные, мы уселись на траве на
берегу ручья, и я рассказал все наши приключения. При этом я, конечно, не
отказал себе в удовольствии похвалить Фрица за оказанную мне помощь.
V
ЧТО ПРОИСХОДИЛО НА СУШЕ
ВО ВРЕМЯ НАШЕГО ОТСУТСТВИЯ
Придуманный Фрицем способ переправы скота возбудил общее удивление. А
маленький Франсуа еще больше восторгался парусом и флагом.
- Это красивее всего! - говорил он. - По мне, флаг этот лучше
кастрюль, скота, даже лучше коровы и, особенно, лучше свиньи.
- Глупенький, - сказала мать, - ты скажешь другое, когда я каждое утро
буду давать тебе полную кокосовую чашку молока с сахаром.
Пришлось повторить всем малейшие подробности поездки.
- Удовлетворив общему любопытству, мы принялись выгружать чаны. Жак,
оставив это занятие, направился к скоту и, вскарабкавшись на спину осла,
гордо подъехал к нам. Мы едва удерживались от смеха; при этом я заметил,
что наш забавный всадник стянут меховым поясом, за который заткнута пара
пистолетов.
- Где добыл ты этот наряд контрабандиста? - спросил я его.
- Все это мы сами изготовили, - ответил он, указывая на свой пояс и на
ошейники собак, унизанные гвоздями, способными защитить наших сторожей от
нападения шакалов.
- Молодец же ты, если это твое изобретение, - сказал я.
- Там, где нужно было что зашить, мне помогала мама, - возразил он.
- Но откуда же добыли вы кожу, ниток и иглу? - спросил я жену.
- Кожа снята с Фрицева шакала; что же касается иголки и ниток, -
прибавила она, улыбаясь, - то у какой же порядочной хозяйки нет их.
Мне показалось, что Фриц не был доволен тем, что шкурой шакала
распорядились без дозволения хозяина, но он, насколько мог, скрыл свою
досаду. Однако, приблизившись к Жаку, он, заткнув нос, воскликнул:
- Пфа! Что за страшная вонь!
- Это от моего пояса, - спокойно ответил Жак, - когда шкура высохнет,
она перестанет вонять.
- Если Жак будет держаться от нас под ветром, - сказал я, - он нас не
обеспокоит.
- Правда, - сказали, смеясь, дети. - Жак, держись под ветром!
Что касается маленького проказника, то он не заботился о
распространяемом им скверном запахе, а с гордым видом расхаживал,
поглаживая свои пистолеты.
Братья его поспешили бросить в море труп шакала.
Заметив, что приближается время ужина, я попросил Фрица принести один
из вестфальских окороков, находившихся в чанах.
Фриц не замедлил возвратиться.
- Окорок! окорок, совсем готовый! - воскликнули дети, хлопая в ладоши.
- Успокойтесь, - сказала мать, - если б к ужину не было ничего, кроме
сырого окорока, то вам пришлось бы еще долго голодать; но у меня есть
черепашьи яйца и при помощи сковороды, которую вы догадались привезти, я
приготовлю вам хорошую яичницу, для которой не будет недостатка и в масле.
- Черепашьи яйца, - заметил Эрнест, всегда склонный показывать свое
знание, - легко узнать по их круглой форме, кожистой оболочке, покрытой
мелкими бугорками и влажной. Кроме того, только черепахи кладут свои яйца в
береговой песок.
- Как вы нашли их? - спросил я.
- Это относится к истории нашего дня, - заметила хозяйка, - а я думаю,
что раньше рассказа нам нужно подумать об ужине.
- Ты права, - сказал я, - готовь же свою яичницу, а рассказ прибережем
к тому времени, когда будем есть; он послужит нам приятной приправой. Между
тем мы, дети и я, перенесем в безопасное место груз нашего плота и
позаботимся о ночлеге для скота.
Услыша эти слова, дети поднялись и последовали за мной на берег. Мы
заканчивали наш труд, когда жена позвала нас к ужину. Тут были
разнообразные явства: яичница, сыр, сухари; все оказалось очень вкусным, и
удачно подобранный столовый прибор не мало способствовал нашему
удовольствию. Только Франсуа, верный своему тыквенному прибору, не захотел
предпочесть ему серебряную посуду.
- Есть из игрушек, - сказал он, - гораздо веселее.
Нас окружили, ожидая подачки, собаки, куры, козы и овцы. О пище уток и
гусей я не счел нужным заботиться: болотистое устье ручья представляло им в
изобилии червяков и слизней, до которых они были очень лакомы.
Под конец ужина я попросил Фрица принести бутылку прекрасного вина,
найденного в каюте капитана, и предложил жене выпить рюмку этой
подкрепляющей жидкости, прежде чем приступить к рассказу.
- Наконец-то и я так счастлива, - сказала она, смеясь, - что, в свою
очередь, могу повествовать о своих подвигах. Но о первом дне мне
рассказывать нечего, потому что опасения приковывали меня к берегу, и я не
могла предпринять ничего. Я успокоилась немного лишь тогда, когда увидела,
что вы счастливо достигли корабля. Остальную часть дня мы не отходили от
палатки. Я удовольствовалась тем, что решилась назавтра пойти отыскивать
более удобное место для жилья, чем это прибрежье, где нас в течение дня
палит солнце, а ночью пронимает холод. Я думала об открытом вами накануне
лесе и решилась осмотреть его.
Утром, пока я еще обдумывала свое предприятие, не говоря о нем
вставшим детям, Жак завладел Фрицевым шакалом и своим ножом вырезал из
шкуры животного два широких ремня, которые растянул и очистил, как умел.
Затем он снабдил ремни длинными гвоздями, подбил ремни остатком паруса
и попросил меня покрепче сшить шкуру с подкладкой, чтобы прикрыть и
удержать шляпки гвоздей. Я исполнила его желание, несмотря на противный
запах, который распространяла шкура. Из другой полоски, которую он также
захотел снабдить подкладкой, он вздумал устроить себе пояс. Но я заметила
ему, что эта полоска, еще сырая, значительно съежится и что тогда труд его
пропадет. Эрнест, смеясь, посоветовал брату прибить шкуру гвоздями к доске
и, нося ее на себе, выставлять на солнце. Жак, не поняв, что брат его
шутит, последовал его совету, и вскоре я увидела его с доской важно
прогуливающимся на солнце.
Я сообщила детям свой план переселения, и они радостно утвердили его.
В несколько мгновений они вооружились и захватили приготовленные запасы; я
взяла на свою долю кувшин с водой и топор. В сопровождении двух собак мы
направились к ручью.
Турка припомнил дорогу, которой шли вы, и предшествовал нам, часто
озираясь, как будто понимал, что он должен служить нам путеводителем.
Эрнест и Жак шли решительно, с гордостью посматривая на свое оружие.
Они сознавали свое значение, так как я не скрывала от них, что наша
безопасность зависит от их храбрости и ловкости. При этом случае я оценила
твою мысль приучить наших детей к употреблению оружия и сделать их
способными бороться с опасностью.
Не легко было нам перебраться через ручей по мокрым и склизким камням.
Первый перешел Эрнест без всяких приключений. Жак завладел моим топором и
кувшином с водой; Франсуа я перенесла на своей спине. Я с трудом сохраняла
равновесие под своей дорогой ношей, при чем Франсуа охватил руками мою шею
и всеми силами держался за мои плечи. Наконец я достигла противоположного
берега, и когда мы взошли на высоту, с которой ты обозревал великолепную
местность, описанную нам тобой с таким восторгом, сердце мое, впервые после
крушения, испытало надежду. Вскоре мы спустились в долину, полную зелени и
тени.
На некотором расстоянии виднелся лес. Чтобы достигнуть его, нам
пришлось перейти луг, на котором высокая и густая трава почти совсем
скрывала детей. Наконец, Жак отыскал открытую дорогу, и мы увидели следы,
оставленные вами накануне. Эти следы привели нас, после нескольких
поворотов, к лесу.
Вдруг мы услышали шелест травы и увидели взлетевшую с земли большую
птицу. Оба мои маленькие охотника схватились за ружья; но птица была вне
выстрела раньше, чем они успели прицелиться.
- Какая досада, - сказал Эрнест, раздраженно вскидывая ружье, - что я
взял не свое маленькое ружье! Впрочем, если б птица не улетела так быстро,
я непременно убил бы ее.
- Конечно, - заметила я, - ты был бы отличным стрелком, если бы дичь
за четверть часа предупредила тебя о том, что она взлетит.
- Я не мог ожидать, - возразил Эрнест, - что птица взлетит как раз
перед нами.
- Вот такие-то неожиданные случаи и затрудняют стрельбу влет: чтобы
достигнуть в ней успехов, нужны не только верный глаз, но и большое
присутствие духа, находчивость.
- Какая это могла быть птица? - спросил Жак.
- Конечно, орел, - сказал Франсуа, - у нее были такие широкие крылья.
- Это ничего не доказывает, - возразил Эрнест, - не все птицы с
широкими крыльями орлы.
- Я полагаю, - продолжала я, - что перед тем, как птица взлетела, она
сидела на гнезде. Попытаемся отыскать это гнездо, и, может быть, загадка
разрешится.
Ветреный Жак тотчас же бросился к тому месту, откуда вылетела птица;
но в ту же минуту другая птица, сходная с первой, взлетела, задев сильным
крылом своим лицо маленького храбреца, который остановился, изумленный и
почти испуганный.
Да и Эрнест, не менее удивленный, не поднимал оружия на эту новую
дичь.
- Ну, охотники, - сказала я им, - неужели первый случай так мало
надоумил вас? Вижу, что вам еще нужно долго поучиться у отца.
Эрнест сердился; что же касается до Жака, он снял шляпу и,
раскланиваясь улетевшей птице, которая виднелась на небе лишь едва заметной
точкой, сказал: "До свидания, почтенная птица; до другого раза! Ваш
покорнейший слуга".
Эрнест вскоре нашел гнездо, которое мы отыскивали. Оно было построено
очень грубо и содержало только разбитые скорлупы яиц. Из этого мы должны
были заключить, что выводок оставил его очень недавно.
- Эти птицы не орлы, - заметил Эрнест, - потому что орлята не бегают,
едва вылупившись из яиц, как, должно быть, бегает выводок из этого гнезда.
Противное замечено у кур, цесарок и других птиц, того же и близких отрядов.
И потому я думаю, что птицы, взлетевшие перед нами, - дрохвы. Кроме
признака, открытого нами в гнезде, вы, верно, заметили, что оперение птиц
было снизу светлобурое, сверху бурое с черным и рыжим. Я видел еще, что у
второй из взлетевших птиц были на клюве длинные заостренные перья в виде
усов, а это отличительный признак самца дрохвы.
- Вместо того, чтобы рассматривать птиц так подробно, - заметила я
нашему маленькому ученому, который изрядно чванился обнаруженными им
знаниями, - ты бы лучше прицелился; тогда, может быть, тебе представилась
бы возможность наблюдать птицу на досуге и вернее. Но, прибавила я, в конце
концов лучше, что птицы остались в живых: это счастье для их выводка.
Разговаривая таким образом, мы дошли до маленького леса. Его населяло
множество незнакомых нам птиц, оглашавших воздух самыми разнообразными
криками и пением. Дети готовились стрелять, но я обратила их внимание на
то, что при чрезвычайной высоте деревьев, на верхних ветвях которых сидели
эти птицы, выстрелы будут безуспешны.
Форма и необыкновенная толщина этих деревьев сильно поразили нас. То
были громадные стволы, поддерживаемые толстыми воздушными корнями, которые,
бесконечно переплетаясь, проникали в почву на значительной площади. Жак,
влезши по одному из этих корней наверх, измерил охват одного из стволов
веревкой. Эрнест вычислил, что окружность ствола была не меньше сорока
футов, а вышина его больше восьмидесяти. Свод, образуемый корнями в виде
арок, превышал шестьдесят футов и представлял чудный купол. Ничто не
поражало меня так сильно, как эта великолепная растительность; виденный
нами лес состоял из десятка или дюжины таких деревьев. Ветви раскидывались
далеко в стороны, и листва, формой похожая на листву нашей европейской
орешины, давала чудную тень. Внизу почва была покрыта зеленой, бархатистой
травой, манившей нас отдохнуть.
Мы сели. Мешки с припасами были развязаны; журчавший вблизи ручей
доставил нам свежую и чистую воду, голоса множества птиц, певших над нашими
головами, придавали нашему обеду какое-то праздничное настроение. Все мы
ели с большим аппетитом.
Собаки, покинувшие нас несколько времени тому назад, возвратились. К
нашему изумлению, они не добивались пищи, а легли на траву и спокойно
уснули. Это убедило нас в том, что они сами нашли себе пищу.
Местность, в которой мы находились, показалась мне до того приятной,
что я сочла излишним приискивать другую для нашего поселения.
И потому я решилась возвратиться тем же путем и отправиться на берег
для сбора всего, что ветер мог выкинуть на него с разбившегося корабля. До
отправления Жак попросил меня сшить ошейники и пояс, которые он до того
времени носил на спине и которые совершенно высохли. Когда эта работа была
исполнена, Жак, тотчас же одев пояс, засунул за него свои пистолеты и гордо
отправился вперед, чтобы поскорее показаться вам, если б вы возвратились во
время нашего отсутствия. Чтобы не потерять его из виду, мы должны были
ускорить шаги.
На берегу я нашла мало предметов, которые могла бы унести: предметы,
которые мы могли достать, были слишком тяжелы для нас. Между тем наши
собаки рыскали вдоль берега, и я заметила, что они опускали лапы в воду и
вытаскивали из нее маленьких раков, которых пожирали с жадностью.
Смотрите, дети, смотрите, как голод делает изобретательным: нам уже
нечего беспокоиться о пропитании наших собак, равно как нечего бояться, что
они нас растерзают: они нашли обильную пищу в море.
- Бояться, что собаки нас растерзают! Пусть только вздумают! -
воскликнул Жак, гордо хватаясь за свои пистолеты.
- Ты маленький хвастун, - сказала я, обнимая его, - что сделал бы ты
своими пистолетами против двух таких животных? Они проглотили бы тебя как
птицу.
- Билль и Турка слишком добрые собаки, чтобы вздумали съесть нас, -
сказал маленький Франсуа, - и со стороны Жака очень не хорошо, что он хочет
застрелить их. Мама, отними у него, у злого, пистолеты.
- Будь спокоен, - сказал Жак брату Франсуа, целуя его, - я не меньше
твоего люблю наших собак и только в шутку говорил так.
Покидая берег, мы увидели, что Билль, порывшись в земле, добыл из нее
какой-то шарик, который тотчас же и съел.
- Если бы это были черепашьи яйца! - сказал Эрнест.
- Черепашьи яйца? - сказал Франсуа. - Значит, черепахи курицы...
Можешь вообразить себе, как этот вопрос Франсуа рассмешил Жака и
Эрнеста. Когда они успокоились, я сказала:
- Воспользуемся открытием Билля! Вы уже знаете по опыту, что яйца эти
прекрасная пища.
- Конечно, так, - заметил Эрнест, который мысленно уже угощался этим
лакомым блюдом.
Не без труда отогнали мы Билля от находки, которая показалась ему
очень вкусной. И хотя он уже поел несколько яиц, однако их еще оставалось
штук двадцать, которые мы и положили бережно в наши мешки с запасами.
Взглянув на море, мы увидели парус нашего плота. Франсуа боялся, чтобы
это не были дикие, которые могли бы убить нас; но Эрнест утверждал, что это
ваш плот, и утверждал справедливо, потому что вскоре после того вы пристали
к берегу, и мы увиделись.
- Вот, мой друг, наши приключения. Я искала места для жилища, нашла
его, восхищена, и если ты захочешь согласиться со мной, мы завтра же
поселимся под этими великолепными деревьями; вид оттуда восхитителен, да и
сама местность прелестна.
- Итак, сказал я в шутку, - ты предлагаешь нам в защиту и в жилище
деревья. Я понимаю, что если они так велики, как ты говоришь, то мы могли
бы найти в них приют на ночь; но чтоб подняться на эти деревья, нам
понадобились бы или крылья, или воздушный шар, который не легко устроить.
- Шути сколько тебе угодно, - сказала жена, - но я знаю, что на этих
деревьях, между большими ветвями, можно было бы построить хижину, в которую
вела бы деревянная лестница. Разве нет подобных построек даже в Европе?
Разве не помнишь ты, например, стоящую в нашей стране липу, на которой была
устроена беседка и которая вследствие этого называлась деревом Робинзона?
- Пожалуй, - сказал я, - но мы можем приняться за тот тяжелый труд
лишь впоследствии.
Между тем наступила ночь, и наш разговор, затянувшись, заставил нас
забыть о времени отдыха. Мы вместе помолились и затем проспали без перерыва
до первых лучей восходившего солнца.
VI
ПРЕДПОЛОЖЕНИЯ О ПЕРЕСЕЛЕНИИ.
МЕРТВАЯ АКУЛА. МОСТ
Проснувшись утром, я сказал жене: "Вчера вечером я обдумал твое
предложение и нахожу, что нам незачем торопиться с переселением. Во-первых,
зачем покидать это место, на которое кинула нас судьба и которое, как мне
кажется, представляет большие удобства. Мы защищены здесь с одной стороны
морем, с другой - скалами, от которых, в случае нужды, мы можем отрывать
глыбы для укрепления берегов ручья. Наконец, здесь мы находимся вблизи
корабля, содержащего еще много богатств, от которых нам пришлось бы
отказаться, если бы мы вздумали поселиться в другом месте".
- Твои доводы хороши, - возразила мне жена, - но ты не знаешь, как
несносно пребывание на этом морском берегу, когда солнце печет прямо в
голову. Во время ваших путешествий с Фрицем вы укрываетесь в тени деревьев,
которые доставляют вам прекрасные плоды. Здесь же мы можем укрыться только
в палатке, в которой жара до того удушлива, что я боюсь за здоровье детей,
и мы не находим иной пищи, как прибрежных устриц, очень невкусных. Что же
касается приводимой тобой безопасности поселения, то она, кажется мне, не
оправдывается. Шакалы легко пробрались к нам, и никто не ручается, чтобы
этого не могли сделать тигры и львы. Запасами, находящимися на корабле,
конечно, не следует пренебрегать; но я охотно отказалась бы от них, лишь бы
избавиться от беспокойства, причиняемого вашими поездками в море.
- Ты так горячо защищаешь свое мнение, - сказал я жене, обнимая ее, -
что я вынужден уступить тебе, впрочем, не без маленького условия. Мне
кажется, что я нашел средство удовлетворить твои желания с моими. Я готов
переселиться в лесок; но мы сохраним здесь наш запасный магазин и укрепим
его, чтобы в случае нужды в нем можно было укрыться. Мы оставим между
скалами наш порох, который нам очень полезен, но близость которого опасна.
Если ты примешь это предложение, то прежде всего нам придется перекинуть
мост через ручей, чтобы облегчить и свое переселение и ежедневные сообщения
между обоими берегами.
- Но постройка моста, - воскликнула жена, - будет продолжительна и
трудна. Разве нельзя на...
