П.Сталь, И.Масе. Новый швейцарский Робинзон
страница №10
...ясь, не ранилкоторого-либо из этих дорогих нам животных, я связал ему лапы довольно
близко одну к другой. Приняв эти предосторожности, я снял ослеплявшую
страуса повязку и причинявшие ему напрасную боль веревки.
Сначала страус, раздраженный насилием, не хотел идти, а присел на
землю. Потом, считая себя, может быть, свободным, он вскочил и рванулся
вперед, как бы намереваясь побежать; но ремень удержал его, и птица снова
опустилась на землю. Поднявшись, она продолжала биться, по-прежнему тщетно.
Наконец она должна была покориться и следовать за тянувшими ее быками.
Между тем как Жак и Франсуа, верхом на буйволах, вели нашего пленника
к Страусовой Башне, я, вместе с Фрицем, пошел к гнездам. Мы были от них
лишь в нескольких шагах, как вдруг поднялась самка перед нами, до того
неожиданно, что мы не вздумали даже преследовать ее. Присутствие ее
доказало нам, что гнездо не было покинуто и что насиживаемые яйца могли
содержать живых птенцов. Мы взяли с десяток яиц, а остальные оставили в
гнезде, чтобы птица, по возвращении, могла продолжать высиживать их.
Бережно подвязав страусовые яйца к седлам, мы съехались и направились
вместе к Медвежьей Пещере через Зеленую Долину.
Возвратившись домой, мы были встречены криками изумления; но вскоре
жена испугалась того количества корма, которое должно было понадобиться на
нашего величавого пленника: "Да какая же будет польза от этого прожоры?"
- Страус будет служить мне конем! - восторженно воскликнул Жак, - и
если наша земля примыкает к Азии или Африке, то на страусе я в несколько
дней доскачу до первых европейских поселений за помощью и вестями. Поэтому
пусть страус и зовется Ураганом; как только он будет приручен и выезжен,
ты, Эрнест, можешь взять себе моего Вихря.
Несмотря на некоторые возражения Франсуа, страус тут же был присужден
Жаку, который взялся приручить его и выездить.
Было слишком поздно для возврата на ферму; но на следующий день, на
рассвете, и мы, и животные были уже в походе. Страус шел с завязанными
глазами между двумя быками; тележку тянула корова, на которой сидел верхом
Эрнест; Жак и Франсуа ехали по бокам, верхом на Вихре и Мычке; я ехал на
Легконогом, Фриц на Быстром. Весь караван наш был довольно живописен.
В ущельи мы сделали небольшой привал. Дети хотели взять оставленные
ими в этом месте страусовые перья, да и я был непрочь захватить немного
фарфоровой глины и благовонных бобов с запахом ванили, открытых женой.
Перед отъездом я еще более укрепил завал, преграждавший доступ в наши
владения бродячим животным. Кроме того, я замел оставленные нами следы,
чтобы впоследствии легче распознать незванных посетителей.
Мы хотели прибыть на ферму засветло, и потому дозволили себе только
короткую остановку на Сахарнице, где захватили окорока пекари, достаточно
прокоптившиеся.
Тотчас по приезде на ферму мы поспешили расседлать и распрячь наших
животных и, поужинав несколькими ломтями холодного мяса, улеглись на свои
постели из хлопка, потому что изнемогали от усталости.
На другой день, утром, я с удовольствием убедился, что вместе со
своими собственными яйцами наши наседки высидели и несколько куропаток.
Жена выразила желание отвезти их в пещеру, куда нас тянула какая-то тоска
по давно оставленной местности и куда мы и прибыли около полудня.
Первой заботой нашей хозяйки было проветрить жилище, везде вымести,
вытереть пыль, вымыть, и она до того предалась этому занятию, что едва не
забыла накормить нас, и мы должны были удовольствоваться холодными блюдами.
Пока два младшие мальчика помогали матери, я с двумя старшими
развязывал и распределял по местам нашу добычу. Страус, освобожденный от
сообщества быков, был снова привязан перед нашим жилищем, под ветвями
деревьев, где и должен был оставаться до совершенного приручения.
Страусовые яйца мы обмыли в тепловатой воде; затем, те из них, в которых мы
предполагали еще живых зародышей, были положены, на подстилки из ваты, в
печь, в которой я, по указанию термометра, поддерживал необходимую для их
развития теплоту. Ангорских кроликов мы в тот же день перевезли на остров
Акулы и выпустили на волю, с целью чтобы они тут обжились и расплодились.
Впоследствии мы намерены были устроить им и удобное жилище. Островок кита
был предоставлен маленьким антилопам. Мы с удовольствием оставили бы этих
миловидных животных, не более фута длиной, при себе, если б не боялись, что
им не дадут покоя собаки; что же касается до нескольких сухопутных черепах,
которых мы нашли в окрестностях Сахарницы и из которых две штуки оставили
на ферме, то я хотел было пустить их на свободу в наш огород, чтобы они
очистили его от расплодившихся в нем улиток, но жена ожидала меньшего вреда
от улиток, чем от черепах, и потому я поручил Жаку отнести последних в
тростник, около озера Лебедей.
Мальчик понес черепах. Но едва мог он добраться до тростника, как мы
услышали его зовущим Фрица и просящим его принести палку. Я подумал было,
что он вздумал преследовать лягушек; но как же удивился я, когда два брата
возвратились с великолепным угрем, который попался на удочку, закинутую
Эрнестом до нашего отъезда и без нашего ведома. Часть этой добычи была
тотчас же приготовлена к обеду, а остальная положена, для сбережения, в
топленое масло.
Отводки перечника и упомянутые плоды с ванилевым запахом были посажены
возле бамбуковых столбов, которые поддерживали выступавшую кровлю нашего
жилища, и мы предвидели, что растения эти, как вьющиеся, скоро взберутся до
кровли.
Окорока медведей и пекари были сданы хозяйке и сложены в кладовую, а
равно и бочонок жиру, добытый нами с этих животных. Медвежьи шкуры были
погружены в море и, во избежание случайностей, завалены тяжелыми камнями.
Куропаток мы посадили в особую клетку, которая должна была защитить их
от Кнопса и шакала.
Кондор и гриф были на время повешены, в виде трофеев, в музее; к
набивке их мы хотели приступить перед временем дождей.
Туда же, в мастерскую, мы перенесли и горный лен, слюду и фарфоровую
глину, и я намеревался употребить все эти полезные вещества сообразно их
свойствам.
Предоставив в распоряжение хозяйки все съедобное, я трижды завернул
молочайную камедь и, опасаясь, чтобы дети не вздумали полакомиться этим
веществом, надписал на нем крупными буквами "яд".
Наконец, шкуры мускусовых крыс, или ондатр, связанные в пачки, я
развесил под кровлей, на галерее, чтобы избавить семью от их запаха.
Все эти распоряжения заняли два дня, по истечении их я намеревался
приняться за другие дела, которые, по моему мнению, не терпели отсрочки;
засеять поле, приручить страуса и выделать медвежьи шкуры.
Землепашество было для нас делом вполне непривычным и потому трудным,
и, несмотря на общую помощь, мне удалось вспахать, приблизительно, только
треть десятины подле посаженных хозяйкой сахарных тростей. По этому случаю
дети и я хорошо уразумели смысл слов Священного писания: "В поте лица
твоего снедеши хлеб свой". Это вспаханное поле было засеяно на треть
пшеницей, на треть кукурузой и на треть ячменем; кроме того, местами мы
посеяли, как и прежде, другие роды зерен. По другую сторону ручья я отвел
небольшой мыс под посадку картофеля и маниока, этих двух драгоценных для
нас растений.
Так как мы посвящали земледелию ежедневно лишь около двух часов утром
и столько же времени вечером, чтобы пользоваться прохладой, то промежутки
мы могли употребить на другие занятия.
Например, мы пытались приручить Урагана, как мы назвали страуса. И я
должен сознаться, что попытки наши долго не удавались. Мне пришлось
прибегнуть даже к окуриванию табаком, оказавшемуся действительным в
применении к Фрицеву орлу. Каждый раз страус приседал на землю, и дети
садились на него верхом, чтобы приучить его к тяжести. В одурманенном
состоянии, в которое повергал страуса табачный дым, птица не
сопротивлялась; но, несмотря на наши ласки и приготовленную нами мягкую
подстилку, несмотря на то, что мы ежедневно удлиняли веревку, чтобы страус
мог пользоваться некоторой свободой, бедное животное не принимало никакой
пищи, как бы решившись умереть с голоду, чтобы наказать нас за лишение его
свободы, товарищей и степи. Страус робел до такой степени, что я стал
беспокоиться насчет его жизни и раскаиваться в пленении его. К счастью,
жене удалась однажды утром заставить страуса проглотить несколько катышей
тертой кукурузы со свежим маслом. Эти катыши, должно быть, понравились
нашему пленнику и с этого дня он ел все, что мы ему давали. Скоро мое
снисхождение его возбудило в нас опасения иного рода: жена стала бояться,
что, вследствие прожорливости нашего гостя, наши запасы истощатся слишком
быстро. Вперемежку с кукурузой и желудями наш пленник угощался иногда и
камешками, которые должны были еще убыстрять его пищеварение.
Когда силы страуса восстановились, приручение его совершилось само
собой; по прошествии месяца он уже садился, вставал, поворачивал по воле
седока и возил его на себе шагом, рысью и вскачь.
Я должен сознаться, что сильно затруднялся устроить для него верхнюю
сбрую. Ему непременно нужно было изготовить уздечку; но видел ли кто
уздечку для птичьего клюва? Я уже хотел было отказаться от попытки, когда
вспомнил влияние, которое оказывала на страуса перемена света и тени, и
придумал кожаный колпачок, сходный с колпачком, сделанным для Фрицева орла,
только несколько длиннее, чтоб он закрывал и часть шеи, и снабженный с
боков отверстиями, которые можно было бы по произволу открывать и
закрывать. Когда я закрывал одно из отверстий, страус бежал по направлению,
по которому проникал к нему свет; при закрытых отверстиях страус тотчас же
останавливался; когда оба отверстия были открыты, он бежал прямо вперед.
Седло также потребовало большого искусства; но несмотря на затруднения
в его изготовлении, я исполнил работу до того успешно, что на мысе Доброй
Надежды, вероятно, получил бы от англичан привилегию на изготовление
страусовых седел.
Когда сбруя была окончена, мы произвели полный опыт, и счастливый
исход его весьма обрадовал нас. Хотя страус упрямился в упряжи, но под
седлом не уступал хорошей верховой лошади. Например, расстояние между
пещерой и Соколиным Гнездом он пробегал дважды в такое короткое время, в
какое Фриц успел бы пробежать этот путь только в один конец. Эта быстрота
страуса возбудила в детях некоторую зависть к Жаку, которому я присудил
страуса, и они просили меня отменить мое решение. Но я настоял на нем, и
Жак продолжал располагать страусом, - конечно, под условием, чтоб птица
оставалась общей собственностью, на которую каждый из четырех мальчиков
имел, в случае надобности, одинаковые права. Фриц, Эрнест и Франсуа
утешались мыслью, что из яиц, лежавших в печи, вылупятся такие же верховые
животные. Но надежда обманула их: вылупившиеся из яиц птицы были безобразны
и, несмотря на самый внимательный уход за ними, в несколько дней издохли.
Одновременно с приручением страуса и другими мелкими работами я
занимался еще выделкой медвежьих шкур. Я очистил их при помощи старого
сабельного клинка; вместо дубильной коры я употребил скислый мед, а чтоб
размягчить кожи, я натер их смесью жира и золы, которая и произвела
желаемое действие.
Упомянув о медовом уксусе, я кстати замечу, что получив его совершенно
случайно, я тем не менее признал в нем очень полезное вещество:
разбавленный водой, он мог служить нам весьма освежающим напитком.
Двойной успех в качестве кожевника и медовара ободрил меня попытать
свое искусство в шляпном мастерстве: мне хотелось изготовить маленькому
Франсуа шляпу из меха мускусных крыс. Так как это мастерство совершенно не
походило на наши прежние работы, то я и встретил некоторые затруднения.
Однако я не унывал. После нескольких опытов мне удалось таки добыть
войлочную массу. За недостатком другого красящего вещества я окрасил ее в
приятный карминный цвет, при помощи кошенили, и пропитал массу жидкой
резиной; затем, намазав пласт этой массы на приготовленную мною форму, я
поставил ее на ночь в печь. На другое утро я имел удовольствие вынуть из
печи и снять с болвана швейцарский берет красивого цвета, очень легкий и
достаточно прочный. Жена, счастливая радостью, которую берет должен был
доставить Франсуа, подбила шляпу шелковой тканью и украсила золотым
позументом и страусовым пером. Франсуа был в восторге, а мне пришлось
обещать остальным моим сыновьям изготовить им такие же береты, под
условием, чтоб дети добыли необходимое количество меха, пятая часть
которого должна была служить уплатой за выделку в пользу мою и жены.
XXXII
ВОЗВРАТ ДОЖДЛИВОГО ВРЕМЕНИ.
ГОНЧАРНОЕ РЕМЕСЛО. ПОСТРОЙКА ЧЕЛНА.
ПОЕЗДКА НА ОСТРОВ АКУЛЫ
Описанные мною работы заняли наше внимание до такой степени, что мы не
заметили признаков приближения времени дождей. Мои успехи в скорняжничестве
и изготовлении меда и шляп ободрили меня на опыт в гончарном мастерстве.
Мастерской послужила наша столовая, а станком пушечное колесо, глубоко
посаженное на ось, к которой я приделал круг, вырезанный из доски. Для
первого опыта я изготовил несколько чаш; ими я хотел заменить наши
тыквенные чаши, в которых молоко скисало. Чтоб несколько украсить свой
материал, я подбавил к глине небольшое количество слюды. Потом я отыскал в
добыче с корабля ящик со стеклянными безделушками, принятыми на корабль для
меновой торговли с дикарями. Выбрав несколько изделий из черного и желтого
стекла, я истолок их в чрезвычайно мелкий порошок. Облепив им мои чаши, я
подверг их обжиганию. После нескольких неудач, я изготовил таки несколько
чаш, а потом и чайных чашек, сахарницу и шесть малых тарелок.
Рассказанное мною столь быстро потребовало, конечно, много времени,
тем более, что для изготовления нескольких формочек мне пришлось вырезать
их сперва из дерева, а потом отливать из гипса.
Мой запас глины истощился, и так как дождливая погода не позволяла
возобновить его, то я, к удовольствию детей, принялся набивать кондора и
грифа. Размягчив шкуры в теплой воде, я посыпал их изнутри молочайной
камедью, в защиту от насекомых, и облек шкурами заранее приготовленные
обрубки дерева в форме птичьего тела. Вместо шеи я вставил перья, обвитые
хлопком. Крылья я прикрепил по их местам кусочками проволоки, а вместо глаз
вставил четыре шарика из фарфоровой глины окрашенные и обожженные, и они
придали головам чучел обычное выражение хищных птиц.
За этими работами последовали, конечно, другие, потому что время
дождей держало нас взаперти, а мы должны были употребить на что-нибудь наши
досуги. Мне не хотелось оставлять детей в бездействии, а однообразия
длинных дней не могли устранить ни чтение, ни уроки, которые Эрнест давал
маленькому Франсуа и которыми зачастую пользовался и Жак, ни мои рассказы
из естественной истории, которые возбуждали тем живейшее любопытство, что
наш остров предоставлял такое разнородное собрание образчиков животного,
растительного и даже ископаемого царств, какое нам невозможно было отыскать
в Европе. Найти общее занятие мне помог Фриц.
- Теперь, - сказал он, - когда Ураган дает нам возможность быстро
передвигаться по суше, нам следовало бы запастись средством столь же
быстрого передвижения по морю. Построим гренландский челн, кайяк!
Предложение это было принято мной с удовольствием, детьми с восторгом,
а женой с некоторой боязнью: не имея ясного представления о гренландском
челне, она опасалась неведомого ей предприятия. Я тотчас же объяснил ей
устройство кайяка из тюленьих шкур, и, несмотря на внушаемые ей морем
опасения, она согласилась на нашу просьбу.
Намереваясь построить по крайней мере остов нашего челна до
наступления хорошей погоды, мы тотчас же приступили к делу. Прежде всего,
при помощи самых широких китовых усов, согнутых самой природой, я, связывая
их по два, построил два киля из которых один мог вкладываться в другой, оба
длиной около двенадцати футов. Под нижним из килей, которые я покрыл
резиной, я сделал три вырезки, а в них вставил колеса, которые облегчали бы
нам передвижение челна по суше. Оба киля я скрепил бамбуковыми тростями и
листовой медью, а борты соединил китовым усом. Бока постройки я одел
расщепленными бамбуковыми тростями, изогнутыми по длине челна. Над всем
челноком я настлал палубу, в середине которой вырезал дыру такой ширины,
чтобы плащ гребца мог быть плотно обвязан около возвышающегося по ее краям
обода и не пропускать воды в челнок. Гренландцы стоят в своих челнах на
коленях, но это утомительно; я приделал под отверстием подвижную скамейку,
на которой гребец мог по произволу отдыхать.
Остов нашего челнока был готов. Может быть, вследствие приделанной в
нем скамьи, он был слишком высок; но казалось, что это изменение в размерах
челна не лишит его ни легкости, ни упругости.
Однако остов челна составлял только половину дела. Тщательно замазав
все щели остова резиной, мы обили челн внутри и снаружи двумя самыми
большими из наших тюленьих шкур. Такими же шкурами мы покрыли и палубу.
Я забыл сказать, что отверстие для гребца было сделано не посредине, а
немного позади, потому что на передней половине челна я намеревался
поставить со временем мачту с парусом. А пока челн приходилось двигать
двулопатчатым веслом, немного длиннейшим, чем обыкновенные весла.
Наконец, к общему удовольствию, челн был готов. Испытать его я
предоставил Фрицу, подавшему первую мысль к постройке. Но еще не имея
опыта, я попросил жену как можно искуснее изготовить нам гребные плащи. Эти
плащи следовало сшить из тюленьей шкуры так, чтобы, не стесняя движений
гребца, плащ плотно охватывал обод отверстия в челноке. Кроме того, для
предупреждения всякой случайности, плащи следовало изготовить двойные,
чтобы внешнюю их оболочку можно было надувать воздухом при помощи небольшой
трубки, затыкаемой пробкой. При таком устройстве плаща гребцу доставлялась
возможность надуть его как пузырь и тем держаться на воде.
Эти любопытные занятия и другие более или менее важные работы
сократили нам время дождей. Но как ни быстро, казалось нам, прошло оно, тем
не менее мы с восторгом встретили возврат хорошей погоды, потому что с ней
наступили и прогулки на чистом воздухе, по лесам и степи. Фриц горел
нетерпением испытать свой гренландский челн; да и меня одолело любопытство
посмотреть, в какой степени произведение моих рук окажется годным.
И так, однажды после обеда, в чудную погоду, наш челнок был спущен на
море. Фриц облекся в изобретенный мною костюм, сел в челн, надул свой плащ
и стал плавать в челноке так же легко и с такой же уверенностью, как если
бы по суше, вызывая взрывы хохота со стороны братьев, которые, по причине
украшавших Фрица, спереди и сзади, горбов, прозвали его полишинелем. Фриц,
не обращая внимания на их насмешки, быстро продвигался вперед и достиг
острова Акулы, при рукоплесканиях моих и жены, так как мы на всякий случай
сопутствовали Фрицу на пинке.
Мы посетили наших козочек и оставили им смесь тертой кукурузы, желудей
и соли. Слежалая подстилка животных в построенном нами для них маленьком
сарае удостоверила нас, что они часто посещают это убежище, и это успокоило
нас насчет дальнейшего пребывания на острове.
Перед отъездом с острова мы обошли его кругом, по берегу, собирая
кораллы и раковины для нашего музея. Заметив большое количество водорослей,
жена попросила детей набрать некоторые виды этих растений.
По возвращении нашем в залив Спасения она выбрала какие-то зубчатые
листья длиной в шесть или семь дюймов, тщательно вымыла их, разложила на
солнце, дала им высохнуть и с важностью спрятала. Я стал трунить над ней,
но не добился разгадки ее тайны. Несколько дней спустя, когда мы
возвратились к пещере из похода к Соколиному Гнезду, усталые, голодные,
истомленные жаждой, жена подала нам, в небольшой тыквенной чашке,
великолепное желе, вываренное из собранных и высушенных водорослей.
Мы с наслаждением стали истреблять это новое для нас и чрезвычайно
вкусное кушанье. Тогда жена рассказала нам, что, во время нашей поездки на
остров Акулы, она увидела, между прибрежными водорослями, листья,
совершенно сходные с теми, из которых, во время одной стоянки нашего
корабля у мыса Доброй Надежды, тамошние хозяйки готовили желе, прибавляя к
нему сахару и лимонного или апельсинового соку. Вместо недоставшегося ей
лимона жена употребила медовый уксус, мед, голуболистник ароматический и
немного корицы.
Найдя в хорошем виде наши плантации на острове Акулы, мы могли
надеяться увидеть в таком же удовлетворительном состоянии посадки на
острове Кита, к которому направились. Но по прибытии на место я увидел, что
кролики расплодились, обгрызли кору посаженных нами молодых деревьев,
совершенно истребили ростки, вышедшие из кокосовых орехов, и не тронули
только отводков сосен, вероятно вследствие их смолистого запаха. И потому
для ограждения нашего питомника мы вынуждены были окружить его изгородью из
колючих растений.
Остов кита был до такой степени очищен хищными птицами и выбелен
воздухом и солнцем, что я захватил с собой части его, которые надеялся
употребить на что-нибудь, например, спинные позвонки. В то же время я
захватил и по несколько особей двух морских растений, которыми при мне
питались наши кролики; одно из них, с неприятным болотным запахом,
показалось мне пластиночницей сахаристной, а другое, с очень заметным
запахом фиалки, - фикусом дланевидным.
Затем мы возвратились в предпочитаемое нами жилище, пещеру, каждый
занятый каким-либо новым предприятием.
XXXIII
ОТПРАВЛЕНИЕ МАЛЬЧИКОВ НА ОХОТУ ЗА КРЫСАМИ.
ИЗБИЕНИЕ ПОРОСЯТ-ОПУСТОШИТЕЛЕЙ.
ВОЗВРАЩЕНИЕ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ.
ПОЯВЛЕНИЕ СЕЛЬДЕЙ И ТЮЛЕНЕЙ
Однажды утром, когда младшие дети отправились с ловушками на крыс, для
добывания сырого материала на береты, я пошел выбрать дерево известных
размеров, в котором нуждался для устройства мельницы с толчеей, и запастись
не менее необходимой глиной. Я запряг Вихря в наши старые сани и,
сопутствуемый Биллем и Бурым, направился к лесу, ближайшему к ручью Шакала.
По ту сторону моста, осмотрев картофельное и мандиоковое поля, вправо
от ручья, я увидел страшные опустошения, учиненные свиньями, как я заключил
по следам на мягкой земле. Я пошел по этим следам, и они привели меня
сперва к стене скал, а затем, сквозь рощу, к нашему прежнему картофельному
полю, недалеко от Соколиного Гнезда.
Размеры причиненного вреда доказывали многочисленность опустошителей.
Однако ни одного из них не было видно, и я уже отчаивался открыть их, чтобы
наказать, когда неистовый лай собак и ответившее ему вскоре хрюканье
утешили мое нетерпение. Я побежал на лай и увидел, защищающеюся от собак,
нашу старую свинью, почти одичавшую, в сообществе восьми поросят,
приблизительно двухмесячных, и годовалого кабана первых родов, которого мы
пустили на волю для расположения и который отлично вырос и выровнялся.
Отуманенный злобой за виденные мною опустошения, я выстрелил из обоих
стволов моего ружья по находившемуся передо мной стаду, которое хрюкало и
скалило зубы на собак. Три поросенка пали, а остальные кинулись в кусты,
преследуемые собаками, которых я, однако, тотчас же позвал. Дотащив туши до
саней, я продолжал искать пригодного дерева. Я нашел его в нескольких шагах
от ямы, из которой мы брали глину. Ствол его, футов двух в диаметре, был
прям и гладок. Отметив его по обычаю дровосеков, я возвратился к пещере.
Наши охотники за крысами еще не приходили. В пещере я застал только
жену и Эрнеста, который провел часть дня в библиотеке.
Под вечер, когда мы уже начали беспокоиться об отсутствующих детях,
они явились. Впереди других ехал Жак на своем страусе. Фриц и Франсуа шли
по бокам Мычка, нагруженного двумя большими мешками, в которых оказались:
четыре утконоса, двадцать ондатр, одна кенгуру, одна обезьяна, два животных
из породы зайцев и с полдюжины крыс, вида, отличного от ондатр. Кроме того,
Фриц нес пригоршню больших головок ворсянки, на которые мы не обратили
сначала внимания, привлеченные содержанием двух мешков.
- Ах, папа, какой чудный бегун мой страус! - воскликнул Жак. - Он
несется как ветер. Раз двадцать мне захватывало дыхание, и я думал, что
упаду в обморок. Быстрота его бега, можно сказать, ослепительна. Для
будущих поездок, папа, ты должен мне сделать маску с очками.
- Как ты разгорячился! Маски я не стану делать!
- Отчего?
- Во-первых, оттого, что не дозволю тебе сообщать нам свои желания в
виде приказаний, а во-вторых, потому, что для общей пользы должен заняться
вещами более важными, чем изготовление маски с очками для молодца, который
отлично может изготовить ее сам, хоть бы для того, чтобы привыкнуть
обходиться без чужой помощи.
Жак замолк.
- Папа, - сказал Фриц, - сегодня нам было очень весело; мы питались от
собственной охоты, добыли много дичи и, однако, охотно променяли бы ее всю
на небольшое количество вина, если только цена его не слишком высока для
нас.
- Охотно разрешаю каждому из вас выпить по рюмке вина: вы их вполне
заслужили. Только, друзья мои, прошу вас, в другой раз не выезжайте из
дому, не предупредив маму и меня. А теперь расседлайте животных: добрый
всадник заботится о себе не раньше, как позаботившись о своем коне.
Когда вся семья собралась к ужину, жена подала одно за другим
несколько кушаний, шутя провозглашая их с комической важностью:
- Вот, господа, европейский поросенок, который прикидывается
американским. Вот, - продолжала она, - свежий и вкусный европейский салат,
посаженный и выросший в моем саду, который, как вы знаете, находится на
стороне земли, противоположной Европе; следовательно, в моем саду салат
этот пускает корни в ту сторону, в которую обыкновенный европейский салат
пускает листья. Наконец, - провозгласила она, открывая тыквенное блюдо с
желе, - вот прекрасное готтентотское желе, добытое на огороде в море.
Шутки хозяйки были покрыты рукоплесканиями. Такие же рукоплескания
раздались, когда жена вынесла к десерту лепешки из кассавы и бутылку нашего
меда. Никогда ужин не казался нам столь вкусным и веселым.
Во время его Фриц рассказал нам похождения детей в течение того дня,
как его братья и он весь день пробыли в окрестностях фермы, ставя силки и
ловушки; как они изловили ондатр при помощи моркови, а других мускусных
крыс на рыбок; как на ту же приманку попались и утконосы; как, наконец,
братья пообедали несколькими свежими рыбами, жареным гинзенгом и корнями
аниса.
- А о моем шакале ты и не рассказал! - заметил Жак. - Он поднял передо
мной двух зайцев, а перед Фрицем кенгуру, который в первый и последний раз
в жизни понюхал пороху.
- Бродя около фермы, - продолжал Фриц, - я нашел эти большие головки
ворсянки, которые, как мне кажется, своими упругими деревянистыми
прицветниками могут служить нам для расчески войлока и наведения на нем
ворсы. Кроме того, между тамошними растениями я открыл маленькие коричневые
яблони; мы вырыли и привезли их. Наконец, выстрелом из ружья я положил
назойливую обезьяну, которая швыряла мне в голову кокосовые орехи.
Мать поблагодарила Фрица за его добычу.
Снимание шкур я принял на себя одного. В корабельном лазаретном ящике
я отыскал клистирную трубку; просверлив дыру в поршне и приделав к нему два
клапана, я изготовил из трубки сгустительный воздушный насос, который при
всем своем несовершенстве мог служить моей цели. Когда я выдвигал поршень
из трубки, воздух проникал в нее чрез оба клапана, а когда я вталкивал
поршень обратно в трубку, клапаны закрывались, и сгущенный воздух выходил
из клистира со значительной силой.
Когда дети, окончив неприятные приготовления к сниманию шкур, увидели
меня приближающимся с этим знакомым инструментом, они захохотали и стали
спрашивать, что я намерен делать.
Вместо всякого ответа я взял кенгуру, подвесил его задними лапами на
дереве, прорезал в шкуре дыру, вставил в нее конец моего инструмента и стал
сильно гнать под шкуру воздух. Мало-помалу кенгуру чудовищно вздулся. Я
продолжал вгонять воздух и скоро убедился, что, за исключением двух или
трех небольших мест, шкура везде отстала от мяса. Потом я предоставил
удивленным детям самим снять шкуру, что они и исполнили без всякого труда.
- Чудесно! - воскликнул Жак и Франсуа.
- Папа кудесник.
- Забавная волшебная палочка! - заметил Эрнест.
- Да как же папа отделил шкуры? - спросил Жак.
- Очень просто, дети мои, - ответил я, - и всякий дикий народ знает
этот способ снимания шкур, основанный на том, что между шкурой и мясом
находится слой клетчатки. Жирная клетчатка эта, будучи наполнена воздухом,
раздувается, растягивается и наконец разрывается, так что шкура свободно
отделяется от мяса. Вот и вся тайна этого способа.
Я снова взялся за клистирную трубку, и работа быстро продвигалась.
Однако, так как добычи было много, то на это занятие ушел весь остаток дня.
На рассвете следующего дня мы отправились срубить отмеченное мною
дерево. Необходимые для этого веревки, топоры, клинья мы отвезли на наших
санях. По пути я указал детям опустошения, произведенные свиньями, и место,
на котором они были наказаны. Достигнув дерева, я попросил Жака влезть на
него и обрубить ветви, которые, при падении дерева, могли задеть за
соседние деревья. Жак привязал к стволу две веревки, свободные концы
которых мы привязали на значительном расстоянии от оголенного ствола, чтобы
не подвергаться опасности при его падении. Затем, при помощи пилы, мы
сделали в стволе, с противоположных сторон, два глубоких надреза, один
повыше другого. Наконец, мы сильно потянули за веревки, в сторону нижнего
надреза. Дерево издало треск, заколебалось и рухнуло, не задев ни соседних
деревьев, ни нас. Ствол был распилен на чурбаны в четыре фута длиной.
Остальные части его мы оставили на месте, чтобы они высохли и впоследствии
могли послужить нам топливом.
Для нас, непривычных к работе дровосека, этот труд был очень тяжел, и
мы успели окончить его лишь на другой день. Но я приобрел-таки материал,
необходимый мне для устройства мельницы с толчеей.
Построив мельницу, мы, для первого опыта, ободрали на ней некоторое
количество риса, и провеянный нами на другой день рис мог прямо поступить
на кухню. Обдирка продолжалась несколько дольше, чем на мельнице с
жерновами, но все-таки удалась, а это-то и было существенной задачей.
Наблюдая за работой мельницы, я заметил, что наша живность особенно
часто посещала соседнее поле и всегда возвращалась с него с полными зобами
и, по-видимому, очень довольная прогулкой. Посетив поле, я убедился, что
посеянный на нем хлеб уже созрел, хотя со времени посева прошло не более
четырех или пяти месяцев. Из этого я заключил, что на будущее время мы
можем рассчитывать на две жатвы в год.
Эта надежда была очень приятна; однако она поставила нас в некоторое
затруднение, потому что представившийся неожиданно труд по второму посеву
совпадал с приходом сельдей и тюленей. Это затруднение едва не вызвало
жалоб нашей хозяйки, которая, из сострадания к нам, пугалась количества
предстоявшего труда и не могла представить себе, как мы справимся со
вторичной пахатой, одновременно с первой жатвой и ловом сельдей и тюленей.
- Согласись, друг мой, - сказала она мне, - что судьба даже
расточительна к нам. Мы никогда не были так богаты.
- Конечно, - возразил я улыбаясь, - мы не знаем недостатка в деньгах.
- А ведь правда, - сказал Жак, - здесь мы не думаем о деньгах.
Помнишь, папа, как ты нам каждое воскресенье давал по пятачку и как мы,
получая эти пятачки, прыгали от радости? Ведь теперь никто из нас не
обрадовался бы и четверикам пятачков.
С радости от действительных богатств наших жена перемешивала слова и
говорила о ловле риса и жатве тюленей, солении картофеля и копчении
сельдей.
Я успокоил жену в ее тревоге относительно предстоявшего нам
непомерного труда. Для уменьшения его я решил собрать хлеб по итальянскому
способу, менее бережливому, но зато быстрому. После жатвы мы могли заняться
ловлей сельдей и тюленей, без всякого неудобства, отложив на несколько дней
сбор картофеля и мандиоковых корней.
Чтобы иметь возможность со следующего же дня приступить к жатве, я
распорядился устройством под открытым небом чистого тока, чтобы свезти на
него собранный хлеб и обмолотить его ногами наших верховых животных. После
этого мы намеревались дополнить молотьбу ударами весел и досок.
На другой день мы, вооруженные серпами, отправились на поле, которое
предстояло сжать, и, придя на место, каждый из нас принялся за работу,
состоявшую в том что, захватив левой рукой несколько колосьев, мы срезали
их правой и, связав первым попавшимся под руку пучком соломы, бросали
стебли с колосьями в корзину. Занятие это, по новизне своей, понравилось
детям, так что вечером поле было сжато, а в течение дня корзины то и дело
относились на ток и опоражнивались.
- Хорошо хозяйство! - печально воскликнула жена, - вся солома и все
недоросшие стебли с колосьями останутся на жниве и пропадут.
- Ты ошибаешься, друг мой - возразил я. - Итальянцы не так
сумасбродны, какими ты их выставляешь.
Что ты считаешь пропащим - не пропадет; но вместо того, чтобы есть
остающееся на жниве зерно, итальянец пьет его.
- Это что за сказка? - спросила жена, - как же можно пить солому и
колосья?
- Однако итальянцы умудрились пить их. Так как вина Италии
представляет лучшие поля, чем пастбища, но итальянцам недоставало бы травы
и сена, если бы они не придумали жать хлеб именно таким способом, каким
жнем его мы. По прошествии недели или двух, на жниве между оставшимися
стеблями пробивается свежая трава, и итальянцы скашивают эту траву вместе с
соломой вплоть до земли. Недостаток питательных веществ в соломе
вознаграждается попадающимися в этом сене колосьями, и, питаясь ими, скот
дает обильный удой.
Хотя жена и переставала находить наш способ жатвы очень небережным, но
уступила моим убеждениям.
Затем предстояло обмолотить собранные колосья. Это было праздником для
детей, которые, усевшись каждый на свое любимое верховое животное, ездили
по колосьям, чтобы выбить из них драгоценные зерна. Жена заметила мне, что
этот итальянский способ молочения давал животным возможность взимать
десятину с обмолачиваемого хлеба, и я должен был напомнить жене текст
священного писания, воспрещающий завязывать рот молотящему животному. Этот
довод успокоил жену. Нужно добавить, что по окончании молотьбы оказалось,
что мы сложили в амбар более ста мер пшеницы и почти столько же ячменя.
Чтобы получить в том же году второй сбор, нужно было спешить с
посевом. Для вернейшего сбора мы прибегли к швейцарской плодопеременной
системе. Мы собрали ячмень и пшеницу, и потому на этот раз посеяли полбу,
рожь и овес.
Не успели мы кончить этот важный труд, как наступил проход сельдей. Но
по поводу его отвлеклись от посева лишь ненадолго, так как жена объявила,
что ей будет достаточно двух малых бочонков. Что же касается до тюленей, то
мы убили несколько штук, с которых, пользуясь моим нагнетательным
инструментом, сняли шкуры гораздо быстрее, чем в первый раз.
XXXIV
ИСПЫТАНИЕ КАЙЯКА. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ФРИЦА.
МОРЖ. БУРЯ. ТРЕВОГА О ФРИЦЕ.
СПАСЕНЫ! ПОДЪЕМНЫЙ МОСТ. СОЛОНЧАК
Кайак был уже давно готов, и Фриц, названный его капитаном, горел
желанием оправдать свое звание. И так как самые важные и спешные работы
наши исполнены, то ничто уже не мешало нам доставить себе это зрелище и
удовольствие.
В назначенный день все мы вышли на берег. Фриц должен был
подвергнуться торжественному облечению его в новое звание, прежде нежели
сесть в челн. Все мы хлопотали около него, в роли оруженосцев, одевая и
вооружая его. Изготовившись в путь, наш гренландский герой вооружился
двойным веслом и гарпунами, произнося угрозы морским чудовищам, сел в челн.
Пролезши в отверстие палубы, он стал на колени. Стянув плащ вокруг
ободка этого отверстия и расположив гарпуны по назначенным для них местам,
Фриц принялся надувать свой плащ и скоро стал похож на исполинскую лягушку.
Остальные дети столкнули челн на воду, и Фриц, предоставленный самому себе,
затянул победную песню. Меня радовала решительность, с которой он управлял
своим челном, и я вполне разделял восторг остальных трех детей, отвечавших
на песнь брата взрывами хохота. Напротив того, сердце матери сжималось при
мысли об опасностях, ожидавших одно из дорогих ей существ. Для успокоения
ее я, несмотря на все мое доверие к искусству Фрица, снарядил другой челн,
чтобы плыть за кайяком и, в случае нужды, подать сыну нужную помощь.
Пробыв несколько минут на тихих водах нашего маленького залива, Фриц
стал испытывать кайяк на различных движениях. То, при помощи двойного
весла, он гнал челн, с быстротой стрелы, по прямому направлению, то
заворачивал вправо или влево, то, для доказательства, что не может
потонуть, он опрокидывал челн, к ужасу матери и живому восторгу своих
братьев.
Может быть, несколько опьяненный нашими шумными знаками одобрения,
Фриц, не обращая внимания на крики и просьбы матери, боявшейся какого-либо
несчастья, решился направить кайяк в течение ручья Шакала, которое, прежде
чем он успел оглядеться, вынесло его в открытое море.
Эта неосторожность напугала и меня. Я поспешно сел в свой челнок, в
сопровождении Жака и Эрнеста, и пустился в погоню за беглецом, крикнув
матери, чтобы она не пугалась шалости Фрица, но сам я решился побранить
его.
Между тем Фриц скрылся из виду, и мы могли надеяться увидеть его лишь
в открытом море.
Челнок наш, при помощи шести весел, летел по воде с быстротой
ласточки. Мы не замедлили достигнуть отмели, на которой некогда разбился
корабль и на которую, как мне думалось, течение должно вынести Фрица. Здесь
выступали на поверхность воды низкие скалы, о которые она разбивалась с
пеной. Отыскивая место, через которое мы могли безопасно пройти, мы попали
в лабиринт скал, закрывавших от нас окрестность.
Мы толкались в этом подобии архипелага, не умея выйти из него и
тревожась положением нашего опрометчивого беглеца, когда я увидел, на
значительном расстоянии, поднимавшийся столб дыма, а секунды через три
услышал и слабый звук, который признал за отдаленный выстрел.
- Фриц там! - радостно воскликнул я.
- Где, где? - спрашивали Жак и Эрнест, тревожным взглядом окидывая
горизонт.
В это мгновение я услышал звук, подобный первому, и выстрелил из
пистолета. Мне ответил третий отдаленный выстрел. Я уверил моих спутников,
что Фриц от нас не далее как в одной версте, и попросил их приналечь на
весла. Несколько минут спустя мы нагнали нашего беглеца.
Осмотрев моржа, убитого Фрицем и лежащего на ближнем обломке скалы, я
стал выговаривать Фрицу за беспокойство, которое он причинил нам своим
опрометчивым поступком. Он извинился, сваливая вину на силу увлекающего его
течения и умалчивая о своем желании испытать кайяк и гарпуны в открытом
море. Счастливый возможностью привезти его невредимого к матери, я простил
Фрицу, отрубил моржу голову, выломал из нее бивни, которыми намеревался
украсить нос кайяка, и предложил детям пуститься в обратный путь под
предводительством Фрица.
На пути Эрнест спросил меня, на чем основывал я свой расчет, когда
услышал выстрелы Фрица, утверждая, что он от нас не дальше как в одной
версте.
- Физика учит нас, - ответил я, - что свет проходит в секунду
семьдесят тысяч четырехверстных миль, а звук пробегает в секунду лишь
триста тридцать приблизительно полуторааршинных метров. Насчитав три
секунды между временем, когда я увидел дым от выстрела, и временем
донесшегося звука, я заключил, что Фриц должен находиться от нас на
расстоянии тысячи метров, то есть версты.
- Применяли ли этот расчет к свету звезд? - спросил Эрнест.
- Да, солнечный луч достигает земли в восемь минут и семь с половиной
секунд, а существуют неподвижные звезды, находящиеся от нас на таком
громадном расстоянии, что их свет достигает земли лишь в тысячи лет, так
что если б они внезапно перестали светиться, то человек видел бы их еще в
течение тысячи лет.
- Ах, папа, какая бездна - наука! - воскликнул Эрнест, - и как хорошо
бы было знать все, чему она учит.
- Хорошо знать хоть немногое, дитя мое, - ответил я, - тайна всего для
нас непроницаема.
Разговаривая таким образом, мы успели проехать только треть пути,
когда над нами разразилась гроза, которую я, правда, предвидел, но отнюдь
не ожидал в таком скором времени.
К несчастью, Фриц настолько опередил нас, дождь так густо застилал
окрестность, а шум волн и ветра до такой степени заглушил крик, что нам
невозможно было ни видеть Фрица, ни подать ему знак, чтоб он пересел в наш
челн. Страшное беспокойство давило мне сердце. Но на моей заботе оставались
другие, не менее дорогие существа, и потому я велел своим юным спутникам
одеть спасательные пояса и крепко привязать себя к челну, чтобы не быть
унесенными волнением, затем я принял те же предосторожности относительно
самого себя, и мы поручили жизнь свою благости Божией.
Буря постоянно усиливалась. Яростные волны вздымались горами и
заслоняли от нас окрестность. Затем они обрушивались при блеске молний и
раскатов грома. Нам ежеминутно казалось, что море поглощает нас и с утлым
челноком нашим, и вслед затем нас, к не меньшему ужасу, вскидывало наверх.
К счастью, челн хорошо выдерживал удары волн; накоплявшуюся в нем воду
мы постоянно выливали; челн снова прыгал по волнам, но я тщетно старался
управлять им при помощи руля.
Но ужас нашего собственного положения был ничтожен в сравнении со
страхом, который ощущал я по поводу несчастного виновника этого положения.
Он должен был испытывать ту же бурю, потому что, несмотря на быстроту
кайяка, по моему расчету, не мог еще достигнуть берега. Что сталось с ним?
Он представлялся мне то разбитым, вместе с утлым челноком, о какую-нибудь
скалу, то погружающимся в глубь моря, то добычей какого-либо морского
чудовища, против которых пустился на охоту. Сердце мое страдало, но я
молчал, чтобы не пугать детей, которых должен был оберегать, и которые,
может быть, пугались менее, чем я, вследствие простодушного и святого
доверия, которое внушало им мое присутствие. Они надеялись на меня, который
сам надеялся только на Бога.
Когда меня терзали эти мысли, я, сквозь окружающий мрак и поверх волн,
увидел, что мы находимся в виду залива Спасения. Тогда я схватил весло, и
мы стали грести так сильно, что скоро вошли в ведший к заливу проход. Мы
были спасены.
Как описать мне восторг, который овладел мною, когда я увидел на
берегу жену, Фрица и маленького Франсуа, стоящими на коленях и молящимися о
нас, которых они имели основание считать погибающими. Я не стану пытаться
описывать ту радость, с которой мы были встречены и сами обнимали дорогие
нам существа. Жена и я были до того счастливы в объятиях наших детей, что
всякий упрек кому бы то ни было за опрометчивость замер на наших устах.
После жаркой молитвы Предвечному и после быстро поданного женой обеда
мы вытащили на берег кайяк и челн и вместе с их грузом дотащили до пещер.
Ливень дождя до такой степени переполнил стекавшие со скал ручьи, что
в нескольких местах и преимущественно у Соколиного Гнезда они вышли из
берегов, разлились и причинили опустошения, требовавшие немедленных забот,
Ручей Шакала переполнился до такой степени, что едва не снес наш мост и
значительно расшатал его.
Потребованные этим обстоятельством работы, а равно ловля семги и
осетров заняли несколько дней, которые успокоили нас от тревог нашего
морского путешествия.
Однажды, в прекрасную лунную ночь, я был разбужен лаем наших собак,
которому отвечало какое-то беспокоившее меня хрюканье. Опасаясь нового
нападения шакалов, я поспешно встал, взял ружье и выглянул в окошко над
дверьми, которое летом мы всегда оставляли открытым для очищения воздуха в
нашем жилье. Я озирал местность перед пещерой, когда услышал подле себя
голос Фрица.
- Что такое, папа? - спросил он.
- А вот посмотрим, - ответил я, - пойдем вместе.
Мы отправились по направлению к шуму, чтобы открыть причину его, и
скоро увидели, что наши собаки отражали наступление стада свиней. Сколько я
мог угадать, это были наши же одичавшие свиньи; они, думал я, перебрались
через мост Шакала, пользуясь тем, что дети забыли снять с моста доски, как
мы делали это со времени посещения боа.
Нам стоило немалого труда отозвать собак. Преследуя свиней по ту
сторону ручья, я убедился, что они пробрались к нашему жилищу не вследствие
забывчивости детей, а благодаря собственной ловкости, так как они перешли
ручей по трем бревнам, служившим опорой мосту. Это вызвало во мне желание
переделать лежащий мост в подъемный, и со следующего же дня дети мои и я
принялись за эту работу.
Мы поставили два толстых бревна, вверху и внизу соединенные
перекладинами. Вдоль столбов мы прикрепили ряд ступеней, по которым было
легко забраться наверх. Перекинутая через блок веревка была привязана одним
концом к железному кольцу, крепко вбитому в конец моста, и при помощи ее и
очень простого коромысла мост поднимался и опускался. Таким образом мы
вполне обеспечили себя от набегов, подобных потревожившим нас.
В первые дни по окончании этого труда дети забавлялись тем, что
поднимали и опускали мост или влезали на бревна, с которых они могли
видеть, по ту сторону ручья, пасшихся стадами и в одиночку антилоп и
газелей, которые убегали, как только мы переходили мост.
- Как жаль, папа, - сказал однажды Фриц, - что эти красивые животные
не приручены нами. Как приятно было бы, если б они, подобно нашим домашним
животным, бродили вокруг нас, не пугаясь шума наших работ.
- Правда! Нам следовало бы устроить здесь солончак, такой, какие есть
в Георгии, - заметил Эрнест. - Тогда газели сами приходили бы к нам.
- О каких это солончаках рассказывает Эрнест? - спросил меня Фриц.
- Он говорит о природных солончаках, существующих в Новой Георгии, -
ответил я, - части теперешней Британской Колумбии, английской колонии в
Северной Америке. Там местами почва пропитана солью, вследствие чего
жвачные животные, как домашние, так и дикие, с удовольствием лижут эту
землю. Оттого-то в посещаемых скотом местах видны вырезанные им углубления.
Такие солончаки устроены искусственно и в некоторых странах Европы,
например на горах нашей родины.
- Устроим, папа, солончаки! - вскричали дети, прыгая с радости при
одной мысли, что им можно будет приманить оленей, коз, газелей, буйволов и
прочих.
- Если мысль вам так нравится, друзья мои, то я охотно приведу ее в
исполнение. Из фарфоровой глины и соли можно изготовить отличную приманку.
Итак, запасемся снова глиной, но при этом за один поход захватим и
бамбуковых стеблей, которые необходимы мне для выполнения одного
замышленного мною дела.
Дети переглянулись в недоумении.
- Папа, - сказал Фриц, - уже давно братья и я задумали другой поход.
Нам хотелось бы побывать на ферме и Проспект-Гилле и осмотреться по
сторонам дороги. Позволишь ли ты нам это?
Все взоры устремились на меня.
- Если вы так сильно желаете этого, дорогие мои, то дело можно
устроить. Притом же мы уже давно не бывали там, и обзаведение наше
нуждается в присмотре.
- Отправимся, отправимся! - восклицали дети.
- В таком случае, - сказал Фриц, - я приготовлю на дорогу пеммикана,
если мама согласиться дать мне несколько кусков медвежатины.
- Пеммикана? Это что за кушанье дикарей? - спросила жена.
- Мама, - ответил Фриц, - это мясо медведя или косули, рубленное,
толченое и сжатое, которое канадские торговцы мехами берут в свои дальние
путешествия между индейскими племенами. Пища это почти не занимает места,
хотя очень питательна. И так как, мама, мы порешили предпринять
продолжительное путешествие, то мы и обратим наш запас медвежатины в
пеммикан.
Хотя мать менее, чем когда-либо, относилась сочувственно к
предприятиям, разлучавшим ее с детьми и мужем, однако она по обыкновению
уступила нашим просьбам и представлениям о необходимости этого похода, и
помогла Фрицу в изготовлении "кушанья дикарей". Между тем остальные дети
приводили в порядок свои охотничьи доспехи, и, следя за их хлопотами, я
убедился, что они намерены продолжать этот поход, которому, по-видимому,
придавали большую цену. Старые сани, которые дети, при помощи двух колес,
обратили в тележку, были нагружены мешками, корзинами, а равно палаткой и
кайяком. Кроме того, Жак, надеясь, что его действия не будут замечены,
присоединил к запасу пеммикана, уже и без того слишком изобильному,
несколько голубей, - как я думал, с целью поразнообразить будущий стол,
грозивший состоять из одной толченой медвежатины. Я притворился, что не
замечаю этих маленьких хитростей...
