П.Сталь, И.Масе. Новый швейцарский Робинзон
страница №7
...уха и избегнуть его вредного влияния. Лучшее испытание -огнем, который горит только в воздухе, годном для дыхания, и притом
выгоняет испорченный.
Для первого опыта мы бросили в отверстие пучки сухой и зажженной
травы. Она тотчас же потухла.
Тогда я прибег к средству, которое казалось мне более действительным.
Мы спасли с корабля ящик ракет, употребляемых на судах для знаков в
ночное время. Я взял несколько штук этих снарядов, поместил их в отверстие
и зажег фитиль. Ракеты засвистели, и при их свете мы увидели нутро пещеры,
которая показалась нам очень глубокой, и стены которой блестели, как будто
они были иссечены в алмазе. Затем все снова погрузилось во мрак и смолкло,
и только клубы дыма вырывались из отверстия пещеры.
Пустив в пещеру еще несколько ружейных выстрелов, я сделал второй опыт
с пучком сухой травы, и на этот раз она горела хорошо. Из этого я заключил
о том, что вход в пещеру уже не представляет опасности удушья. Но так как в
пещере было совершенно темно и могли быть обрывы и вода, то я признал
благоразумным не входить без огня.
Я послал Жака к Соколиному Гнезду объявить о счастливом открытии,
пригласить наших взглянуть на него и принести свечей для осмотра пещеры на
всем ее протяжении.
В отсутствие Жака я, при помощи Фрица, расширил вход в пещеру и
очистил его от загромождавших обломков.
Окончив эту работу, мы увидели жену и трех детей, подъезжавших на
телеге, на которой Жак восседал в качестве возницы. Эрнест и Франсуа
махали, в знак радости, шапками.
Мы вошли в пещеру, все разом, держа в руках по зажженной свече. Фриц и
я запаслись огнивами на случай, если б свечи потухли.
Шествие наше было несколько торжественно. Я шел впереди, ощупывая
почву и осматривая свод. Дети, подстрекаемые любопытством, отважно
следовали за мной.
Почва этой пещеры была тверда и покрыта сухим и мелким песком.
Рассмотрев кристаллизацию куска, оторванного мной от стены, и отведав
его на язык, я убедился, что пещера находится в пласте каменной соли.
Это открытие порадовало меня, потому что представляло богатый запас
соли для нас и нашего скота и избавляло от большого труда собирать худшую
соль на берегу моря. Когда мы проникли в глубь пещеры, мы были поражены как
причудливым отражением света, так и формой стен. Местами к своду вздымались
столбы, покрытые затейливыми фигурами, которые, смотря по направлению света
от наших свечей, казались то людьми, то сказочными животными. Дальше
виднелись восточные седалища, люстры, готические лампы, прекрасно изваянные
фантастические облики. Маленький Франсуа вообразил себя в соборе, Жак - в
замке волшебниц; Эрнест, задумчиво рассматривал окружающее; жена пожимала
мне руки. - Теперь для детей уже не будет зимы, - шептала она. Фриц шумел.
- Это алмазный дворец, - воскликнул он: - прекраснейший в мире. - А
построил его Бог, - сказала ему мать.
Фриц обнял ее. - Бог всемогущ, - сказал он матери, с увлаженными
глазами. - Он сотворил все великое, все доброе; но лучшее из Его дел, это
то, что Он дал нам, бедным детям, такую мать.
- Везде, где люди любят друг друга, - шептала жена, обнимая детей, -
там они счастливы.
Я нашел несколько кусков кристаллов, по-видимому, отвалившихся от
свода.
Это открытие возбудило в нас боязнь обвалов; но я понял, что
замеченные мною куски оторвались от наших выстрелов, а не от сырости. Тем
не менее наблюдение предостерегало нас от подобных случайностей; поэтому я
попросил всех удалиться ко входу в пещеру и оттуда стал стрелять пулями в
выступы кристаллов, которые казались мне менее прочными. Потом; длинными
шестами мы испытали свод и вышли из пещеры с полным убеждением в ее
прочности.
Решение сделать эту пещеру нашим зимним убежищем вызвало множество
предложений об устройстве его.
Соколиное Гнездо осталось нашим летним жилищем; но мы отказались от
улучшений, которые намеривались сделать в нем в виду дождей. Все наше
внимание обратилось на подземный дворец, который должен был доставить нам
на время дождей удобное помещение. Прежде всего я распорядился сгладить
окраины входа и пробить с каждой стороны его по окну. Затем я приладил к
ним двери и окна из Соколиного Гнезда, ставшие бесполезными в жилище,
предназначенном только на лето.
Пещера была очень обширна. Мы разделили ее перегородками на несколько
помещений. Направо от входа была устроена наша комната, налево кухня,
стойла и мастерская. В глубине пещеры предназначалось поместить погреб и
кладовую. Мало того: и нашу комнату перегородили на несколько отделений:
первое должно было служить спальней жене и мне, второе столовой; затем
следовали спальня детей и общая комната, где были размещены книги, оружие и
собранные нами замечательные вещи.
В отделении, назначенном под кухню, мы устроили большой очаг, с
достаточно высокой трубой, чтоб она отводила дым.
Всем нашим запасам и инструментам было отведено определенное место.
Несмотря на величину пещеры, нужно было много попыток и искусства, чтобы
удобно поместить живность и скот.
С самого начала нашего пребывания в этой стране мы не обнаруживали
такой деятельности. Но нужно сознаться, что наше рвение поддерживалось,
главным образом, последовательными успехами.
Во все время устройства пещеры мы по необходимости жили в палатке,
питаясь преимущественно яйцами и мясом черепах, которые выходили на берег
класть яйца и которых мы ловили. Мне пришла мысль устроить род черепашьего
садка, который доставлял бы нам провизию по мере нужды в ней. И потому, как
только показывалось одно из этих неуклюжих животных, Фриц и Жак отрезали
ему отступление и при моей помощи валили его на спину; затем мы буравили на
краю черепа дыру, продевали в нее веревку и привязывали животное к
какому-либо пню. Таким образом черепаха пользовалась свободой плавать и
нырять, но тем не менее оставалась нашей пленницей.
В одно утро, когда мы шли от Соколиного Гнезда к заливу Спасения, нас
поразило странное зрелище. На море, шагах в тысяче от нас, поверхность воды
казалась кипящей и ярко блестела на солнце. Над этой зыбью кружилась с
резкими криками стая чаек, фрегатов и других водных птиц. Явление это мы
видели впервые, и дети тщетно старались разгадать его.
Фриц предполагал, что это должен быть вспыхнувший подводный вулкан.
Жена подозревала незамеченную нами отмель; наш ученый объявил, что зыбь
могла быть произведена каким-либо морским чудовищем. Эта причина показалась
очень вероятной детям, всегда готовым видеть чудесное во всем неизвестном.
Но непродолжительное наблюдение обнаружило мне истину. Я не сомневался в
том, что к берегу приближалась стая сельдей.
- Вам известно, - сказал я детям, - что сельди ходят иногда густыми
стаями, покрывающими протяжение в несколько миль. За этими стаями
обыкновенно следуют дельфины, осетры и другие морские животные, очень
падкие до мяса сельдей. Кроме того, на сельдей нападают и морские птицы,
хватающие тех маленьких рыбок, которые выплывают на поверхность воды.
Спасаясь от преследования своих водных неприятелей, сельди ищут отмелей, на
которые большие рыбы не отваживаются заходить; но здесь сельди попадают в
людские сети в бесчисленном множестве. Есть даже местности, жители которых
содержат себя исключительно ловлей сельдей, развозимых по всему свету.
Можно бы было удивляться тому, что подобные уловы не истребили этой рыбы,
если б не было известно, что самка сельди мечет до пятидесяти тысяч яиц.
Пока я говорил, стая сельдей вошла в залив с такой стремительностью,
что рыбы прыгали одна через другую. Это объяснило нам замеченную сначала
зыбь.
Я решился приступить к ловле, чтобы воспользоваться запасом пищи,
посланным нам Провидением.
Фриц вошел в море с корзиной, которую ему стоило лишь погрузить, чтобы
она наполнилась сельдями. Он выбрасывал их на берег. Франсуа собирал их и
относил к Эрнесту и Жаку, которые потрошили рыбу ножом; я укладывал сельди
рядами в чаны нашего старого плота, а жена посыпала толченую соль на каждый
ряд рыбы. Таким образом мы наполнили все наши чаны; я забил их досками, и
затем на осле и корове мы перевезли весь запас в нашу кладовую в пещере.
Эта работа длилась три дня. Едва покончили мы ловлю и соление, как в
залив зашло стадо тюленей, - вероятно, преследуя сельдей. Они играли,
выходили друг за другом на берег и, по-видимому, не пугались нашего
присутствия. Мы убили с дюжину этих животных, с которых я снял только шкуры
и жир. Шкуру я предназначил на сбрую для нашего вьючного скота и даже на
одежду нам, а жир должен был, растопленный, доставить нам масло, которое
сберегло бы наш запас свечей.
Мясо мы бросили в ручей Шакала, где водились множество раков. К
брошенной нами падали раки сползлись тысячами. Дети легко ловили их и, по
моему совету, садили в продырявленный ящик, который погрузили, при помощи
камней, у берега ручья.
Таким же образом сохраняли мы в морской воде различных рыб, которых
ежедневно ловили дети. В ожидании большого количества рыбы, мы населили
этот второй садок сотней сельдей.
Покончив с этими различными ловлями, мы вновь принялись за устройство
нашего подземного жилища. Рассматривая обломки, валявшиеся в пещере, я
нашел, что они оторваны от слоя гипса. Я внимательнее прежнего осмотрел все
части пещеры и в глубине ее, подле нашей кладовой, открыл слой этого
полезного минерала.
Я отбил от пласта лопатой несколько кусков, накалил их на огне,
истолок и таким образом получил прекрасную штукатурку. До времени я
удовольствовался тем, что залил ею днище чанов с сельдями, для
предохранения их от действия наружного воздуха. Но два чана я не залил,
намереваясь подвергнуть находившихся в них сельдей копчению. Я прочел
способ, употребляемый буканьерами Южной Америки, и решил испытать его.
И потому мы устроили, на некотором расстоянии от жилища, большой шалаш
из переплетавшихся ветвей и тростей. Сельди были положены на подвешенные
плетенки, а под ними мы зажгли мох и сырые травы, дававшие много дыма.
Повторив этот прием несколько раз, мы получили сельди довольно сухие, очень
привлекательные на вид, темно-бронзового цвета, которые и уложили в мешки и
перенесли в кладовую в пещере.
Около месяца спустя по исчезновении стаи сельдей, в наш ручей зашло
множество семги и осетров, которые поднимались по течению, чтобы, сообразно
нравам некоторых рыбьих пород, выметать икру в пресной воде.
Жак, раньше других заметивший этих новых гостей, принял их за молодых
китов.
Мне нетрудно было разубедить его, и я стал придумывать, как бы
овладеть несколькими из этих рыб, мясо которых очень вкусно.
Жак, заметив или, скорее, угадав мое затруднение, воскликнул:
"Подожди, папа; увидишь, что я нашел", и быстро побежал по направлению к
пещере.
Он не замедлил возвратиться, неся лук, стрелы с загнутыми назад
остриями, пучок бечевок и два или три тюленьих пузыря. Любопытствуя видеть
применение придуманного Жаком средства, мать его, братья и я стали вокруг
него. Он отрезал кусок бечевки, привязал ее серединой к пузырю, одним
концом к стреле, а другим к лежавшему на берегу тяжелому камню. Потом
связав лук, он нацелился в одну из самых больших семг. Пущенная им стрела
глубоко вонзилась в тело рыбы.
- Попал, попал! - прыгая от радости, кричал наш стрелок.
Семга нырнула, но была удержана пузырем, надутым воздухом. Эта борьба
и боль от стрелы скоро истощили силы семги, и мы без труда вытащили ее на
берег.
Ловкость и успех Жака подстрекнули наше соревнование. Фриц отправился
за гарпуном и мотовилом; я, подобно Нептуну, вооружился трезубцем; Эрнест
закинул удочки, на которые насадил куски мяса первой семги, и началась
общая рыбная ловля. Жак не отказывался от средства, которое так хорошо
удалось ему; он пустил еще две или три стрелы; но только одна попала в
цель: и не без больших усилий удалось мальчику завладеть своей новой
жертвой. На одну из удочек Эрнеста попался осетр; чтоб вытащить его из
воды, Эрнест прибег к помощи Франсуа и матери. Я последовательно ударил
двух рыб, но добыл только одну, так как мое орудие было не удобнее других.
Что же касается Фрица, то он берег свои удары и решался кидать гарпун
лишь тогда, когда подходил осетр не менее десяти футов длиной. Большое
животное, раненое в спину, страшно билось, скакало, брызгало водой. Мы все
собирали развертывавшуюся с мотовила веревку, чтобы не лишиться такой
знатной добычи. Мало-помалу мы притянули ее на отмель. Чтобы окончательно
овладеть рыбицей, один из нас должен был войти в воду и задеть за жабры
животного веревочную петлю; затем, чтобы вытащить его на берег, мы
припрягли к веревке буйвола.
Когда ловля была окончена и рыба выпотрошена, я просил отложить в
сторону икру осетра и пузырь, которые назначал для особого употребления.
Большая часть осетрины, разрезанной на куски, была посолена подобно
селедкам. Остальное мясо я хотел замариновать по тому способу, по которому
на берегах Средиземного моря маринуют мясо тунца. Для этого мы сварили
части осетра в очень соленой воде и закупорили в бочонок, в который подлили
некоторое количество масла.
Жена, не предполагая, что мы можем извлечь какую-нибудь пользу из яиц
и пузыря осетра, хотела бросить их в ручей, но я объявил ей, что хочу
приготовить из яиц очень вкусное блюдо, которое русские называют паюсной
икрой, а из пузыря - клей, называемый рыбьим.
Я попросил жену без замедления вымыть в морской воде икру осетра,
которой могло быть около тридцати фунтов. Мы положили ее на несколько часов
в соленую воду. После этого нам осталось только положить икру в
частопродырявленные тыквы; когда вода сбежала, мы получили с дюжину плотных
и твердых плиток, которые повесили в нашей коптильне. Этим лакомым изделием
мы увеличили свои зимние припасы.
Из чтения или разговора мне помнился способ приготовления рыбьего
клея, и я применил этот способ к делу. Я разрезал пузырь на полоски,
размочил их в воде, а затем опять высушил на солнце. Таким образом мы
получили род стружек, которые, будучи положены в кипяток, распускались в
нем и давали весьма чистый студень. Вылитый на блюдо, последний застывал
прозрачными площадками.
Сад при Палатке находился в отличном состоянии и почти без всякого
ухода снабжал нас прекрасными овощами всякого рода. Для получения богатого
сбора нам достаточно было поливать растения, да и этот труд не стоил нам
больших усилий, потому что при помощи ствола саговой пальмы нам удалось
устроить маленький водопровод от ручья Шакала.
Большая часть семян и растений, которые мы доверили земле,
акклиматизировались отлично. Ползучие стебли дынь и огурцов уже покрылись
множеством прекрасных плодов; ананасы также подавали блестящие надежды, а
кукуруза уже воздымала множество зрелых початков. Судя по состоянию этой
плантации, смежной с нашим жилищем, мы могли ожидать успеха и на отдаленных
посадках. И потому одним утром все мы собрались навестить их.
Направляясь к Соколиному Гнезду, мы остановились по пути у бывшего
картофельного поля, которое жена засеяла после сбора клубней. И здесь мы
были поражены роскошью растительности: ячмень, горох, чечевица, просо, овес
и несколько других хлебных растений и овощей удались великолепно на этой
благословенной почве.
Я с недоумением задавался вопросом: где жена могла добыть достаточное
количество семян, чтобы произвести такие богатые посевы. Особенно поразила
меня площадка, покрытая исполинской и совершенно вызревшей кукурузой. Само
собой разумеется, что эти полевые богатства не могли не привлечь диких
животных, и нам не трудно было открыть вредное присутствие последних. Когда
мы впоследствии приблизились к полю с кукурузой для жатвы, пред нами шумно
взлетело с полдюжины дрохв, между тем как другие, гораздо меньшие птицы, в
которых я признал маленьких перепелов, спаслись бегством. К ним следует еще
прибавить двух или трех кенгуру, которые удалились большими скачками и
которых безуспешно преследовали наши собаки.
Фриц снял клобучок со своего орла, который сперва стрелой поднялся в
воздух, потом ринулся на великолепную дрохву и овладел ею, хотя не нанес ей
слишком глубоких ран, так что мы могли сохранить эту добычу живой.
Жаков шакал, который начинал привыкать к охоте, принес нам
последовательно с дюжину жирных перепелок, которые доставили нам отличный
обед.
Отправившись в дальнейший путь, мы, в полдень достигли Соколиного
Гнезда. Так как зной и ходьба истомили нас жаждой, то жена придумала
изготовить нам новый напиток: измолов еще мягкие зерна кукурузы, она
получила род теста, которое распустила в воде, подслащенной соком сахарного
тростника. Таким образом она могла предложить нам род молока, столь же
приятного, как и подкрепляющего.
Остаток дня был употреблен на выщелачивание зерен кукурузы и на
приготовления к выполнению одной мысли, пришедшей мне несколько дней тому
назад. Дело состояло в поселении некоторых наших животных в открытом поле:
если бы они привыкли к здешнему климату и расплодились, то, оставаясь
по-прежнему в нашем распоряжении, избавили бы нас от обременительного ухода
за ними. Я мог дозволить себе этот опыт потому, что наш птичник и наше
стадо были достаточно богаты для того, чтобы в случае нужды мы могли даже
пожертвовать несколькими особями каждого вида.
XXI
ХЛОПЧАТКА. ФЕРМА.
ЧЕТВЕРОНОГОЕ ЖИВОТНОЕ С КЛЮВОМ. ПИРОГА
На другой день, с рассветом, мы отправились искать места для
предположенной фермы, поместив на телеге, кроме продовольственных припасов,
дюжину кур, двух петухов, трех поросят и две пары козлят. В телегу были
впряжены корова, буйвол и осел. Впереди ехал Фриц на онагре.
Мы направили путь к точке наших владений, которую еще не осматривали:
к местности, простиравшейся от Соколиного Гнезда до большого залива по ту
сторону Обсерватории и мыса Обманутой Надежды.
Вначале мы не раз должны были прорубать себе путь топорами, идя по
полям, поросшим сплошным кустарником. Но вскоре караван достиг маленькой
рощи, по выезде из которой мы увидели пред собою площадку с кустами,
покрытыми белыми хлопьями.
- Снег, снег! - радостно воскликнул Франсуа, соскакивая с телеги. Тут
настоящая зима, а у нас только скучные дожди.
И он побежал к воображаемому снегу, желая поиграть в снежки.
Смеясь простодушию ребенка, я продолжал приглядываться к площадке и
скоро разрешил себе загадку. Наш ученый также смеялся.
- Ну, - обратился я к нему, - назови-ка мне эти кусты.
- Я догадываюсь, - ответил он с некоторым самодовольством, - насколько
я могу разглядеть, это хлопчатник, теперь нам можно будет без большого
труда надолго запастись хлопчатой бумагой.
Эрнест говорил правду. Вид поляны был очень интересен. Плодовые
коробочки кустов, созрев и растреснув, пускали на ветер, наполнявший их
пух, которым были одеты семена. Хлопья висли на деревьях; ветер срывал их и
долго носил по воздуху; затем они устилали почву.
Это открытие обрадовало всех нас. Но особенно была довольна жена; она
тотчас же обратилась ко мне с вопросом, нельзя-ли построить ткацкий станок,
и ей казалось даже легким изготовить нам белье ко времени, когда износится
прежнее. Я обещал ей придумать средство к выполнению ее желания.
В ожидании мы занялись сбором хлопка в те из наших мешков, которые
были пусты. После этого жена собрала еще некоторое количество семян
хлопчатника, который она намеревалась развести в окрестностях Палатки,
чтобы иметь этот драгоценный куст вблизи нашего жилища.
По окончании сбора мы отправились дальше. Скоро мы достигли небольшой
горы, с вершины которой открывался великолепный вид. Склон этой горки был
покрыт самой богатой растительностью. Под горой простиралась пройденная
нами равнина, которую орошал широкий ручей. Все согласились со мной, что
это место очень удобно для устройства фермы.
Тотчас же поставили палатку, устроили очаг, и мать принялась готовить
ужин, в чем ей помогали Франсуа и Жак.
В это время я, в сопровождении Фрица и Эрнеста, осмотрел окрестности,
чтобы ознакомиться с местностью и выбрать наиболее удобное помещение для
предполагавшегося поселения животных.
Я заметил группу деревьев, стоявших до того удобно для моей цели, что
я тотчас же порешил воспользоваться ими как столбами здания, которое мы
намеривались построить.
Обсудив порядок завтрашних работ, мы возвратились к палатке, где нас
ожидал вкусный ужин.
Жена распределила собранный нами хлопок таким образом, чтобы дать
каждому из нас на ночь по мягкой подушке. Благодаря этой заботливости мы
наслаждались до утра таким сладким сном, какого уже давно не испытывали.
Выбранных мною для сарая деревьев было шесть, и они стояли
продолговатым четырехугольником, одной стороной обращенные к морю.
На первых трех деревьях, ближайших к берегу, я сделал по зарубке футах
в двенадцати от земли и в эти зарубки вогнал толстый шест. Прибив его
гвоздями, я вырубил такое же углубление и прикрепил такой же шест на
противоположном ряду деревьев, на высоте восьми футов. Потом поперек обоих
шестов, от одного к другому, я наложил сплошной ряд менее толстых шестов,
который и покрыл кусками коры, как черепицей.
При помощи стеблей вьющихся растений и крепко связанных тростей мы
возвели стены в пять футов вышиной. Оставшийся промежуток до кровли был
заставлен легкой решеткой, дававшей воздуху и свету доступ внутрь сарая.
Ворота сарая, в наибольшей стене его, были обращены к морю.
Внутри мы отделали сарай возможно удобнее, не дозволяя себе, впрочем,
лишней траты леса.
Перегородка, на половину высоты сарая, разделила его на два неравные
отделения, из которых большее должно было служить овчарней и помещением для
кур; последним был отделен один угол, при помощи частокола, шесты которого
отстояли один от другого лишь на промежутки, необходимые для прохода
живности.
Из овчарни калитка вела в другую половину сарая, которую мы назначили
пристанищем для себя на случай посещения нами этой местности.
Все это было устроено очень скоро и потому очень несовершенно, но я
обещал себе заняться отделкой сарая в более досужее время. А пока наш скот
и наша живность были все-таки укрыты. Чтобы приучить их возвращаться на
ночь в сарай, мы наполнили корыта хлебными корками, пересыпанными солью, и
согласились возобновлять эту приманку до тех пор, пока животные не
привыкнут к своему новому жилищу.
Наша постройка, которую мы надеялись окончить в три-четыре дня, отняла
у нас более недели, и потому наши продовольственные припасы стали
истощаться. Тем не менее нам не хотелось возвращаться в Соколиное Гнездо,
не окончив устройства фермы. И потому я послал Фрица и Жака привести нам
новых запасов и задать на несколько дней корму оставшимся дома животным.
Наши посланцы отправились верхом на онагре и буйволе, взяв с собой еще осла
для перевозки припасов.
Во время их отсутствия я, вместе с Эрнестом, странствовал по
окрестности, в надежде найти картофель или кокосовые орехи, а отчасти и для
ближайшего ознакомления с местностью.
Сначала мы пошли вверх по течению ручья и скоро добрели до знакомой
уже нам дороги. Затем несколько минут ходьбы привели нас к чрезвычайно
живописному маленькому озеру. Берега его сплошь поросли диким рисом,
которым угощалась стая птиц, при нашем приближении отлетевшая с большим
шумом.
Мне удалось убить из них штук пять или шесть. То были канадские
курочки. Но удачный выстрел мой оказался бы совершенно бесполезным, если б
следовавший за нами шакал не повытаскивал застреленных птиц из воды и не
принес нам этой добычи.
Немногим дальше, Кнопс, ехавший верхом на Билле, поспешно соскочил с
него и кинулся в небольшую чащу, где стал угощаться великолепной
земляникой.
Находка эта была как нельзя более кстати, освежив нам запекшиеся уста.
Этих чудных ягод было так много, что мы не только вполне освежились
ими, но еще набрали целый бурак, висевший на спине Кнопса. На случай
падения обезьянки или ее желания полакомиться своей ношей, я прикрыл бурак
листьями и чистой тряпочкой и крепко завязал последнюю.
Я сорвал еще несколько метелок риса, чтобы испытать их вареными и
узнать, не может-ли их зерно служить нам пищей.
Возвращаясь берегом озера, мы увидели на воде великолепных черных
лебедей, ловко нырявших за кормом. Я, конечно, не решился нарушить
выстрелом это прекрасное и новое для нас зрелище. Но Билль, - не
разделявший моего восторга, кинулся в воду, прежде чем мы догадались
остановить его, и вытащил из воды животное престранного вида, которое я
издали счел за выдру. Подбежав к собаке и вырвав из ее пасти мертвое
животное, которое она намеревалась растерзать, я внимательно рассмотрел
его. Ноги его были снабжены плавательными перепонками; у него был длинный
шерстистый хвост, сверху загнутый, очень маленькая голова, а глаза и уши
едва заметные; морда, или лучше, клюв, походил на клюв утки. Такое забавное
сочетание рассмешило меня, но поставило в настоящее затруднение: мои
сведения из естественных наук не выручали меня в желании определить это
животное, представлявшее одновременно признаки четвероногого, птицы и,
пожалуй, рыбы.
Полагая, что оно может быть неизвестно естествоиспытателям я, недолго
думая, назвал его четвероногим животным с клювом и попросил Эрнеста
принести его домой, потому что я намеривался набить его и сохранить как
редкость.
- Я знаю его, - сказал мой ученый. - это утконос. На днях я прочел его
описание в одной из книг капитана. Животное это уже давно занимает
естествоиспытателей.
- В таком случае, - заметил я смеясь, - оно положит начало нашему
естественно-историческому музею.
Захватив нашу добычу, мы возвратились на ферму почти одновременно с
Фрицем и Жаком, которые подробно рассказали, что они делали в Соколином
Гнезде. Я с удовольствием заметил, что они не только в точности исполнили
все мои поручения, но и по собственной догадке распорядились многим очень
умно.
На другой день, обильно снабдив кормом животных, которых мы оставляли
на Ферме, мы покинули ее. В первом лесу, через который нам пришлось
проходить по дороге, мы наткнулись на стадо обезьян, которые приветствовали
нас оглушительными криками и дождем хвойных шишек. Рассмотрев некоторые из
этих шишек, я признал в них плод кедра, орешки которого очень вкусны и дают
прекрасное масло. И потому я попросил детей собрать как можно большой запас
шишек. Затем мы снова отправились в путь и скоро достигли мыса Обманутой
Надежды, на котором и намерен был построить беседку на случай походов на ту
сторону.
Мы ревностно принялись за работу. Опыт на Ферме научил нас постройкам,
и потому новое здание было построено менее, чем в неделю. Наш ученый
упросил назвать это место звучным именем Проспект-Гилль*.
______________
* Так называется английская колония в Новом Южном Валлисе.
Уже довольно долго я искал дерево, кора которого дала бы мне
возможность построить челнок, крепкий и в то же время легкий, и хотя мои
поиски оставались до этой поры безуспешными, я не отказывался от
предприятия. Окончив новую постройку, я вместе с детьми стал осматривать
окрестность, изобиловавшую большими, редкими деревьями. Наконец, я нашел
несколько деревьев, соответствовавших моей цели. Судя по вышине и листве,
эти деревья можно бы было признать за дубы, если б плоды их, впрочем
похожие на желуди, не отличались чрезмерной малостью.
Выбрав дерево, которое, на взгляд, наиболее соответствовало моему
намерению, я, при помощи Фрица, привесил к нижним ветвям дерева принесенную
нами веревочную лестницу. Фриц, поднявшись до конца ствола, распилил кору
дерева, вокруг него, до заболони, между тем как я исполнил то же самое на
нижнем конце ствола. Потом я содрал, по всей длине дерева, узкую полоску
коры и принялся осторожно отдирать остальную кору при помощи деревянных
клиньев. Дерево было в соку, кора его очень гибка, и потому эта часть труда
удалась мне прекрасно. Но затем предстояло обратить большой пласт коры в
удобный челнок.
Не давая коре высохнуть, я придал ей желаемую форму, расщепил топором
кору с обоих концов и сложил обе лопасти, которые свертывались в трубку,
толщиной в ствол. Затем я скрепил обе лопасти гвоздями, так что, сойдясь на
обоих концах свертка, они образовали на них по острому ребру. Таким образом
я придал челноку два носа, которые должны были значительно облегчить его
передвижение. Однако середина коры оставалась плоской. Чтобы придать бокам
более отвесное положение, я стянул кору веревками, вставив между ее краями
распорки. Дело удавалось. Но так как для дальнейшей работы у меня не было
необходимых инструментов, то я послал за ними Фрица и Жака, поручив детям
привезти с собой сани, к которым я приделал колеса одной из пушек,
найденных нами на корабле. Я намеревался перевезти челнок в место, более
удобное для окончательной его отделки. В ожидании возвращения посланных,
Эрнест и я еще побродили по окрестности, при чем я нашел дерево, которое
индейцы называют деревом-светочем, употребляя его в виде факелов во время
ночных походов. Я вырубил также кокоры, чтобы подпереть бока моего челнока.
Одновременно мы открыли и другой род резины, которая, засыхая, твердела и
становилась непромокаемой. Рассчитав, что для смоления челнока эта резина
удобнее всякой смолы и дегтя, я собрал ее в большом количестве.
Фриц и Жак возвратились только перед ночью, и потому погрузка была
отложена на завтра.
На рассвете следующего дня мы взвалили на сани челнок, назначенные для
него кокоры и все вещи, которые, по-нашему мнению, могли принести нам
пользу, и направились к Палатке. В Соколином Гнезде мы остановились только
часа на два, чтоб пообедать и накормить наших животных.
Мы прибыли к Палатке задолго до заката солнца, но слишком усталыми,
чтоб предпринять что-либо в тот же вечер. Весь следующий день был
употреблен на отделку челнока. Для скрепления его я прибил под каждый нос
по согнутому куску дерева, а по длине челнока - киль. Вверху мы приделали
отгиб из планок и шестов, к которым были прикреплены кольца для продевания
снастей.
На дно челнока я бросил, в виде балласта, каменьев и глины, которые
прикрыл помостом, удобным для стояния и ходьбы. Поперек челнока были
помещены подвижные скамьи. Посредине возвышалась наша мачта, снабженная
треугольным парусом; сзади я прицепил руль.
Мне пришла счастливая мысль еще более облегчить челнок. Я попросил
жену сшить мешки из тюленьих шкур, надул эти мешки воздухом, осмолил их и
привесил к бокам челнока. Эти пузыри должны были не только поддерживать
челнок на воде, но и не дозволять ему опрокинуться или зачерпнуть воды.
Я забыл упомянуть, что корова наша отелилась немного спустя после
времени дождей. Так как теленок уже подрос, то его можно было употребить на
работу. Однажды вечером я высказал эту мысль в присутствии семьи. Эрнест
предложил приучить бычка к бою, по примеру готтентотов, и так как братья
находили его мысль странной, то он добавил:
- Народ этот живет в стране, изобилующей хищными зверями. Стада,
составляющие единственное его богатство, были бы вскоре истреблены, если б
их не охраняли быки, приученные к битве с хищными животными. Эти храбрые
сторожа охраняют скот на пастбищах, стараясь сдерживать его в одном месте.
Заметив опасность, они понуждают скот стать в круг; слабейшие животные
становятся в середину, другие по окружности - головами наружу.
Приблизившийся неприятель видит перед собой ряд длинных и острых рогов, и,
по большей части, отступает. Однако лев не устрашается и этой обстановки и
для спасения стада защищающий его бык бывает всегда вынужден пожертвовать
собой. Эти отважные животные употребляются племенами готтентотов и в
междоусобных войнах, и нередко им то племя и обязано одержанной победой.
Этот рассказ чрезвычайно понравился детям; но так как нам не
предстояло ни защищать наши стада, ни вести войну, то было решено воспитать
бычка обыкновенным образом. Оставалось только определить, кому из детей
поручить его.
Ленивому Эрнесту было достаточно хлопот с обезьянкой; онагр отнимал
довольно много времени у Фрица; на долю Жака, наиболее предприимчивого,
выпало и наиболее забот: его буйвол и шакал лишали его свободного времени;
заботу об осле приняла на себя жена; на мне лежал общий надзор за всеми
животными; только у Франсуа не оказалось занятия.
- Ну, малютка, обратился я к нему, - хочешь ты попытаться воспитать
бычка?
- Да, да, папа, - воскликнул он, хлопая в ладоши, - бычок красивый; я
буду ласкать его, давать ему, что он любит, и хоть я и маленький, а с ним
справлюсь. Я назову его Мычком.
Имя бычку было утверждено, и дети стали придумывать имена буйволу и
двум щенкам. Жак предложил назвать буйвола Вихрем, уже заранее радуясь
возможным словам: "Вот Жак несется на Вихре". Щенки были названы по своим
мастям: один Бурым, а другой Рыжим.
Целые два месяца мы заняты были перегораживанием пещеры дощатыми
заборами и плетнями, чтобы сделать это жилище как можно удобнейшим,
рассчитывая зимой приступить к его украшению.
Работа значительно облегчалась накопившимся у нас большим запасом
бревен, досок и другого леса.
Пол нашей комнаты был покрыт толстым слоем глины, в которой вставлены
были очень тесно плоские камешки. Стены были покрыты раствором гипса, и я
рассчитывал, что конец лета высушит его.
Из шерсти нишах коз и овец мы придумали, между прочим, изготовить
войлочные ковры для столовой и сборной комнаты. Для этого мы разостлали на
парусе пласт предварительно расчесанной шерсти и полили ее кипятком, в
котором распустили куски рыбьего клея. Я свернул парус, и мы долго били по
нем толстыми палками. Повторив поливку и продолжив колоченье, мы развернули
парус, и от него отделилась длинная и широкая войлочная полость, которая,
будучи высушена на солнце, прекрасно выполняла свое назначение. Ковер этот
не мог, конечно, равняться с турецким, но был еще очень пригоден.
XXII
ПРАЗДНИК СПАСЕНИЯ
Однажды утром, проснувшись раньше обыкновенного и не желая своим
вставанием нарушить сон семьи, я старался вычислить время, прошедшее со дня
нашего крушения.
К большому моему удивлению вычисление убедило меня в том, что я
размышляю накануне дня, который в минувшем году оказался для нас столь
несчастным и вместе с тем столь счастливым.
После нескольких воспоминаний, поневоле весьма грустных, я должен был
сознаться самому себе в моей чрезвычайной неблагодарности. Бог не только
избавил нас всех от смерти, но доставил нам убежище, поистине
благословенное, так как до настоящего времени всякий труд наш
вознаграждался и малейшее наше усилие увенчивалось успехом. Из души моей
вознеслась теплая молитва к Тому, который так очевидно охранял мою жену и
наших малюток. Я решился не пропустить незамеченной эту годовщину и
ознаменовать каким-либо торжественным празднеством, которое могло бы
пробудить в детях чувства, приличные нашему прошедшему и настоящему.
Вечером, за ужином, я еще колебался, не решив ничего относительно
следующего дня.
- Дорогие мои, - сказал я детям, - завтра великий день, который мы
должны помнить в течение всей нашей жизни, что бы нас ни ожидало. А мы едва
не забыли его! Завтра минет год с того дня, когда мы пристали к нашему
прекрасному острову и чудесным образом избавились от смерти. День этот
должен стать праздником для каждого из нас. Постарайтесь встать завтра
пораньше.
Эта весть удивила мою семью. Она не хотела верить, чтобы мы уже целый
год прожили в одиночестве.
- Не ошибся ли ты в счете? - спросила жена растроганным голосом. -
Неужели уже целый год...
- Я не ошибся, дорогая моя, - ответил я. - Мы потерпели
кораблекрушение 30 января прошлого года. Календарь, который, к счастью, мне
удалось спасти, служил нам одиннадцать месяцев; с того времени прошло еще
четыре недели. Мы пристали в берегу 2 февраля, следовательно, завтра мы
должны праздновать день нашего избавления. Но так как книгопродавец забыл
выслать нам новый календарь, то впредь мы сами должны позаботиться
счислением дней.
- Это не трудно, папа, - торопливо высказался Эрнест. - Нам стоит
только поступать подобно Робинзону Крузе: каждый день делать по нарезке на
дереве и затем делить эти значки по неделям, месяцам и годам.
Мысль мальчика казалась мне справедливой. Я задал ему несколько
вопросов о календаре, о способах придать счету дней желаемую правильность,
и ответы Эрнеста изумили меня своею основательностью. Я назвал его, шутя,
астрономом нашей колонии и поручил ему надзор за всеми часами в наших
владениях.
- Настоящий-то астроном - наша библиотека, - скромно возразил он. -
Какое счастье, папа, что мы спасли все эти хорошие книги.
- А я не очень люблю книги, - вмешался маленький Франсуа.
- Да ты, маленький лентяй, - заметила мать, - еще не знаешь, что в них
есть.
- Мне, мама, веселее играть с Биллем, или бегать с Жаком, или работать
с тобой в саду. Ведь это же не худое дело!
- Но, подросши, ты должен будешь и читать. В книгах, дорогой мой, есть
много хорошего, приятного и притом полезного. Когда ты станешь постарше, ты
узнаешь это и сам.
- Да я уж и теперь постарше, - ответил Франсуа простодушно, - мне
одним годом больше, чем в прошлом году.
Тон Франсуа вызвал общий смех. Разговор снова обратился на измерение
времени. Я продолжал спрашивать Эрнеста:
- Ты знаешь, что год состоит из 365 дней, 5 часов, 48 минут и 43
секунд; как же поступишь ты при вычислении с этими лишними часами, минутами
и секундами?
- Мы будем прибавлять их к каждому четвертому году; они составят около
одного дня, и мы прибавим его в феврале, чтобы сделать год високосным.
- Папа, - вмешался в свою очередь Фриц, - я никак не могу запомнить, в
каких месяцах тридцать один день и в каких только тридцать.
- Для разрешения этого вопроса календарь всегда при тебе: это твоя
рука.
- Рука календарь? - вопросительно воскликнул Жак.
- Да, мой друг. Сожми руку и посмотри на первый сгиб кулака с верхней
стороны. Что ты видишь на этом сгибе?
- Ничего, - ответил Жак.
- А ты, Фриц?
- Вижу четыре косточки и три углубления.
- Ну вот, считай по ним месяцы, начиная с указательного пальца и
возвращаясь к нему, когда дойдешь до мизинца. Затем, какие месяцы придутся
на косточки, и какие на углубления... Как разместятся месяцы?
- Правда, - сказал Фриц, - январь, март, май, июль, август, октябрь и
декабрь приходится на косточки, а остальные на ямочки.
- Вот и весь секрет: в месяцах, которые приходятся на косточки, по
тридцати одному дню, а в остальных - по тридцати. Помни только, что в
феврале високосного года двадцать девять.
Этот прием забавил детей, которые долго еще смотрели на руки и считали
месяцы. Заболтавшись, мы легли в постели довольно поздно.
- Для наступающего праздника, - сказала жена, целуя детей, -
приготовлю хороший обед.
Занятые мыслью о завтрашнем дне, мальчики долго не засыпали, и я
слышал, как они тихо спрашивали друг друга: "Что папа придумал на завтра?
Какой будет праздник?"
Я притворился, что не слышу их разговоров, и предоставил каждому
строить свои предположения и усыпить себя ими.
На рассвете следующего дня нас внезапно разбудил пушечный выстрел,
слышавшийся с берега. Мы вскочили и с изумлением глядели друг на друга, как
бы спрашивая, пугаться ли нам этого звука или радоваться ему. Но я заметил,
что Фрица и Жака не было в постелях, и успокоился. Они вскоре возвратились.
- Каков гром! - гордо спрашивал Жак.
Фриц, заметив отражавшееся на моем лице недовольство, сказал:
- Извини, папа, что мы решились начать праздник Избавления пушечным
выстрелом. Мы думали только о том, чтобы поразить вас неожиданностью, и не
сообразили, что помешаем вам спать.
Я объяснил детям, что порицаю их не столько за нарушение нашего сна,
сколько за совершенно бесполезную трату большого количество драгоценного
для нас пороха, заменить который мы не нашли еще средства.
Но я не хотел их более печалить, потому что намерение детей было
невинное и вошли они слишком радостными, воображая, что своей выходкой
доставят всем удовольствие.
Вслед за завтраком, поданным перед входом в пещеру, на вольном
воздухе, я открыл торжество чтением своего журнала, чтобы возобновить в
памяти детей все подробности нашего избавления.
Затем мы, как и в другие воскресенья, вели благочестивую беседу и
молились, а после отправились на прогулку в залив Спасения.
По нашему возвращении жена подала нам в обед две прекрасно изжаренные
курицы и очень сладкий крем, до которого дети были большие охотники. По
окончании обеда я встал и сказал:
- Живо, дети! Приготовьтесь доказать свою ловкость в гимнастических
упражнениях: победителей ожидают великолепные призы.
Дети ответили на мой призыв громким "ура".
Испуганная этим криком пернатая живность подняла со своей стороны
такой гвалт, что дети разразились долгим хохотом. Когда они успокоились, я
решил, что состязание начнется стрельбой в цель. Для этой цели я поставил,
на расстоянии шагов ста, доску, величиной приблизительно с кенгуру, которой
мы придали топором несколько сходную форму: две коротенькие дощечки
представляли уши, полоска кожи - хвост, а две палки - передние ноги.
Подобие кенгуру было поставлено в таком наклонном положении, в коком
животное сидит на земле.
Мальчики, за исключением Франсуа, зарядили ружья и поочередно стали
стрелять. Фриц, искусный стрелок, два раза попал в голову; Эрнест, менее
меткий, попал одной пулей в тело; Жак дал один промах, но вторым выстрелом
сбил оба уха; такая удача вызвала с нашей стороны взрыв смеха.
Затем стали стрелять из пистолетов, и Фриц снова одержал победу.
Тогда я предложил молодым людям зарядить ружья дробью, и для каждого я
бросал, насколько мог выше, старую фуражку, в которую они должны были
попасть на лету.
На этот раз внимательный и осмотрительный Эрнест почти сравнялся
ловкостью с Фрицем; напротив, ветренный Жак не всадил в фуражку ни одной
дробинки. За этой стрельбой я предложил состязание в стрельбе из лука,
чтобы сберечь порох, и с удовольствием заметил, что в этом упражнении дети
достигли чрезвычайного умения. Я придавал ему особенное внимание потому,
что оно могло оказать нам важные услуги с истощением нашего запаса пороха.
К этому состязанию был приглашен и Франсуа, и он оказался не очень плохим
стрелком. Братья увенчали его венком из листвы, и мальчуган не променял бы
его на царскую корону.
Перед состязанием в беге, в котором должны были участвовать лишь трое
старших детей, был дан непродолжительный отдых. Я назначил расстояние между
местом, на котором мы находились, и Соколиным Гнездом, и условился с
детьми, что кто из них первый достигнет цели бега, тот принесет оставленный
мной на столе нож.
По данному знаку Фриц и Жак пустились бежать как можно быстрее, тогда
как рассудительный Эрнест следовал за ними ровным и не очень напряженным
бегом. Это заставило меня предположить, что он устанет позже и потому
достигнет цели раньше братьев. С час спустя Жак примчался на своем буйволе.
- Мы намеривались испытать, - заметил я ему, - быстроту бега не
буйвола, а твою и братьев.
- Да что ж мне за охота измучиться напрасно, - ответил мальчик,
соскакивая на землю. - Когда я увидел, что, несмотря на мои усилия, я
отстаю, я тотчас же отказался от приза и добежал до Соколиного Гнезда не
торопясь, а там сейчас же сел на буйвола и поскакал сюда, чтоб видеть, как
прибегут Фриц и Эрнест.
Вслед затем явился Фриц, а в нескольких шагах позади него и Эрнест,
держа в руках нож, доказательство победы.
На выраженное мною удивление, что он, победитель, возвращается
последним, Эрнест ответил, что, выиграв приз, он не считал нужным спешить.
Я не мог не улыбнуться этому ответу, вполне согласному с благоразумной
ленью нашего ученого. Затем я пригласил детей показать свое искусство в
лазанье на деревья.
Жак кинулся к высокой пальме, взобрался на нее, в мгновение спустился,
с ловкостью белки, и также легко взобрался на второе дерево и на третье.
Интересно было видеть, как быстро он влезал по стволу, шутя и гримасничая.
Фриц и Эрнест первые захлопали в ладоши и признались, что они не могут
состязаться с таким соперником.
Жак оказался не менее искусным в верховой езде, и только Фриц мог
соперничать с ним. Оба они обходились без седел и стремян, на бегу
соскакивали с осла и опять вскакивали на него, хватаясь лишь за гриву
животного. Эрнест объявил это упражнение превышающим его силы и устранился
от состязания.
Франсуа, который до этого времени оставался лишь зрителем, захотел
показать нам свое искусство в управлении Мычком. Мать изготовила ему из
кенгуровой шкуры удобное седло; в ноздри животного было продето железное
кольцо, и в такой сбруе бычок был приведен на место состязания.
- Я - укротитель зверей, - сказал мальчуган, - и покажу вам свои
трюки.
Не снимая венка, Франсуа совершил несколько упражнений и доказал нам
покорность животного, которое, по голосу своего господина, подходило,
отходило, кружило шагом, рысью, галопом и наконец стало на колени, чтобы
Франсуа мог слезть.
Затем мы отправились на берег для состязания в плавании, которым и
закончили празднество.
В последнем упражнении победа была одержана Фрицем. Он плавал то
поверх воды, то под нею и, казалось, был неутомим, как будто вода
составляла его природную среду. Эрнест, напротив, оказался боязливым, тогда
как Жак, плавая стремительно, истощал свои силы в весьма короткое время.
Попытки Франсуа заставили нас предсказать, что он будет искусным пловцом.
Перед заходом солнца мы отправились к своему жилищу. Мать пошла
вперед, чтобы встретить нас с достоинством, приличным ее роли
раздавательницы наград.
По приходе домой мы увидели мать сидящую на бочке, убранной листвой.
Победители стали вокруг этого воображаемого трона, подобно юным рыцарям, и
мать раздала подарки, сопровождая каждый несколькими словами похвалы и
одобрения и поцелуем.
Фриц получил, призом за стрельбу и плавание, английское двухствольное
ружье и прекрасный охотничий нож, предмет его давнишних желаний. Эрнесту,
победителю в беге, достались золотые часы, подобные Фрицевым. Жаку мать
дала пару шпор и английский бич, и мальчик радовался им более, чем самым
высоким почестям. Хлопать бичем доставляло ему большое удовольствие.
Маленькому Франсуа выпали на долю пара маленьких шпор и хлыст с ручкой из
слоновой кости.
По раздаче наград я подошел к жене и при радостных криках сыновей
подал ей рабочий ящичек со множеством вещей, драгоценных для хозяйки,
как-то: плодовым ножом, ножницами, игольником, наперстком, нитками и
прочее.
Жена одинаково изумилась и обрадовалась моему подарку, и спросила
меня, откуда я добыл этот ящичек. Я ответил, что нашел его на корабле и
прятал до настоящего времени, чтобы порадовать ее при случае
неожиданностью.
Дети попросили у меня позволения закончить праздник Спасения пушечным
выстрелом; я разрешил им это, с условием, что они возьмут небольшое
количество пороху, так как единственная их цель произвести гул, а его они
могут упятерить, заткнув жерло пушки сеном.
- Какой славный выстрел! - восклицал Жак, участвовавший в заряжении. -
Меня почти оглушило!
Стемнело. После ужина и молитвы мы улеглись на наши мягкие постели из
хлопчатника и насладились благодетельным покоем после дня, о котором должны
были сохранить самые приятные воспоминания.
XXIII
ЛОВЛЯ ПТИЦ НА ПРУТЬЯ, НАМАЗАННЫЕ КЛЕЕМ.
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ЖАКА. РАЗЛИЧНЫЕ РАБОТЫ.
ПОХОД ПРОТИВ ОБЕЗЬЯН
Около месяца спустя, будучи в Соколином Гнезде, мы увидели на
деревьях, как в соответствующее время прошлого года, множество
подорожников, дроздов, диких голубей, и решились запастись дичью, чтоб
сохранить ее в прок, в масле или жире. Была устроена правильная охота; но,
желая сберечь порох, я вздумал прибегнуть к клею, который и приготовил из
резины и небольшого количества жира.
Так как наш запас резины был почти истощен, то я отправил Фрица и Жака
к деревьям, из которых сочилась эта драгоценная жидкость и под которыми они
должны были найти большое количество ее, потому что, уходя, мы сделали на
стволах большие надрезы и прикрепили под ними тыквенные чаши.
Мальчики возвратились вечером с большим количеством не только резины,
но и терпентину, с журавлем, которого Фрицев орел убил чуть не в облаках, с
целой особью аниса и наконец с запасом корней, которые дети сами решились
назвать корнями обезьян, потому что открыли эту пищу благодаря стаду
обезьян, которые отрывали корни в земле, не щадя усилий, чтобы тотчас же с
жадностью пожрать их.
Я признал в растении гинзенг или стосил, которому китайцы приписывают
чрезвычайную питательную и врачующую способность, почему их император и
присвоил себе исключительное право возделывать эти растения в своих
владениях.
Нам оставалось бы только ...
