П.Сталь, И.Масе. Новый швейцарский Робинзон
страница №6
...ием наших будущих походов. Мы даже едва нерешились покинуть Соколиное Гнездо, чтобы поселиться в открытом нами раю;
но к прежнему жилищу нас привязывали привычка и убежденность в его
испытанной безопасности.
Мы выпрягли наших вьючных животных и пустили их на густую и сочную
траву под пальмами. Затем мы разделились: одни пошли за бамбуковыми
тростями, из которых предполагалось сделать подпорки деревьям, другие за
сахарными тростями. Эта работа возбудила в детях голод, и они явились к
матери, прося уступить им яства, предназначенные к ужину. Но осторожная
хозяйка не вполне разделяла их мнение и потому предложила им найти
какой-либо иной способ утолить голод. Тогда их взоры устремились на
кокосовые пальмы, на которых висели великолепные орехи. Но как забраться на
такую высоту? Я вывел их из затруднения, предложив им охватить тело и ствол
ремнем из акульей кожи, который давал бы возможность отдохнуть, например,
на полпути.
Средство это удалось лучше, чем мы ожидали. Мальчики счастливо
взобрались до вершин пальм. Топорами, заткнутыми за пояс перед попыткой,
они срубили множество свежих орехов, которыми все полакомились, без ущерба
запасам, назначенным для ужина. Фриц и Жак хвалились своим подвигом и
насмехались над бездействием Эрнеста в бытность их на дереве. Эрнест
казался равнодушным к их насмешкам и в то же время занятым каким-то важным
предприятием. Вдруг он поднялся с земли, попросил меня распилить ему надвое
кокосовый орех и, когда я исполнил это, привесил одну половинку, которая
походила на чашу, к петле своей одежды.
- Правда, - сказал он, - я не особенно люблю опасные предприятия, но
при случае способен на отвагу не менее другого. Я надеюсь добыть нечто
более приятное, чем кокосовые орехи моих братьев; обождите только несколько
минут.
Шутя поклонившись, он подошел к высокой пальме.
- Браво, дорогой мой! - воскликнул я, - твое соревнование достойно
всякой похвалы.
Я предложил ему ту же помощь, что и его братьям. Но мальчик быстро и
ловко полез на выбранную им пальму и, с искусством, которого я не
подозревал в нем, добрался до вершины дерева. Фриц и Жак, не видя ни одного
ореха на дереве, на которое взбирался Эрнест, стали трунить над ним. Но наш
натуралист, не отвечая на их насмешки, срубил вершину дерева, которая упала
к нашим ногам.
- Ах, злой мальчик! - вскричала мать, - в досаде, что не нашел
кокосовых орехов, он срубает вершину великолепной пальмы, которая теперь
засохнет.
- Не сердись, мама, - крикнул Эрнест сверху дерева, - я бросил вам
кочан пальмовой капусты, которая лучше кокосовых орехов; если я говорю
неправду, то готов остаться здесь навсегда.
- Эрнест прав, - сказал я. - Пальмовая капуста нежное и вкусное блюдо,
весьма ценимое в Индии, и наш натуралист гораздо более заслуживает
благодарности, чем насмешек, на которые, кажется, не скупятся некоторые
господа. - Произнося эти слова, я оглянулся на маленьких насмешников.
Эрнест не торопился слезать с пальмы; напротив, он удобно устроился на
месте срубленной вершины, и мы напрасно старались разглядеть или разгадать,
что он там делает. Наконец он слез, вытащил из кармана бутылочку с
жидкостью, вылил ее в приготовленную мною чашу и поднес мне.
- Попробуй, папа, - сказал он, - вкусно-ли пальмовое вино.
Напиток был приятен и освежающ. Я поблагодарил моего маленького
виночерпия и, когда мать также отведала приятной жидкости, я пустил чашу в
круговую, и в несколько мгновений она была осушена за здоровье Эрнеста.
День клонился к концу, и так как мы порешили ночевать в этом
прелестном месте, то занялись устройством палатки из листвы, чтобы укрыться
от ночного холода.
Между тем как мы были заняты этой работой, осел, который до того
времени мирно пасся под деревьями, вдруг испустил пронзительный крик - и-а!
с испуганным видом стал скакать и брыкаться и, пустившись в галоп, исчез из
виду. Мы побежали за ним, но не отыскали и следов его. Этот внезапный побег
беспокоил меня по двум причинам. Во-первых, мы утрачивали весьма полезное
животное; во-вторых, я боялся, что осел бежал, испугавшись близости
какого-либо хищного зверя. Это опасение внушило нам мысль развести вокруг
шалаша большие огни. Ночь была ясная; семья моя улеглась на постелях из
мха; я же сторожил до утра, когда на короткое время также уснул.
Утром, поблагодарив Бога за охранение нас от всякого несчастья и
подкрепив себя хорошим завтраком, поданным нам хозяйкой, я хотел
отправиться на поиски за нашим ослом. Я взял с собой Жака, оставив двух
старших сыновей заботиться о безопасности матери и Франсуа. Приблизительно
через полчаса ходьбы я различил следы копыт осла, которые несколько дальше,
по-видимому, мешались с более широкими следами.
Эти следы привели нас к равнине, казавшейся безграничной. Вдали мы
увидели стадо животных, ростом, на наш взгляд, с лошадей. Я подумал, что
наш осел мог находиться между ними, и потому направился к ним. На
болотистой почве, по которой нам пришлось идти, мы увидели тростник
изумительной вышины и толщины, и я не сомневался в том, что это настоящий
бамбук, или исполинская американская трость, достигающая тридцати и сорока
футов вышины.
Перейдя это крытое болото, мы очутились шагах в ста от виденных нами
животных, в которых я узнал буйволов. Я читал о свирепости этих животных и
потому не мог подавить в себе ужаса, и бросил на сына взгляд, полный
тревоги. Встреча эта озадачила меня до такой степени, что я даже не вздумал
зарядить ружье. Бежать не было возможности; буйволы стояли как раз перед
нами, хотя посматривали на нас больше с удивлением, чем со злобой, так как,
по всей вероятности, они впервые видели людей. Но вдруг наши отставшие было
собаки бросились на них с лаем. Все наши усилия удержать собак остались
тщетными; завидя буйволов, они ринулись в середину стада.
Завязался страшный бой; буйволы испускали громкий рев, били землю
ногами, взрывали ее рогами и с яростью кидались на собак, которые не
трусили и хватали неприятеля за уши. Мы успели зарядить наши ружья и
отступить на несколько шагов. Вскоре наши собаки, которые обе ухватили
одного буйволенка за уши, приблизились к нам, таща животное, которое
страшно ревело. Разъяренная мать буйволенка ринулась ему на помощь и уже
готовилась рогами распороть одну из собак, когда, по данному мною знаку,
Жак выстрелил в нее. При этом звуке все стадо, испугавшись, обратилось в
бегство. В несколько минут буйволы скрылись из виду, и до нас доносилось от
скал лишь слабое эхо их мычания.
Наши отважные собаки не выпустили буйволенка. Мать его, в которую
выстрелил и я, раненая двумя пулями, пала. Избавившись от грозившей
опасности, я вздохнул свободнее и похвалил Жака за проявленную им
решительность. Но нам предстояло еще совладать с буйволенком, который не
переставал бороться с собаками и против которого нам не хотелось
употреблять наших ружей. Я решился взять его живым, чтобы заменить им
нашего осла, искать которого нам уже прискучило. Жаку пришла счастливая
мысль справиться с нашей живой добычей при помощи лассо, и он бросил свое
оружие так ловко, что животное, с крепко связанными задними ногами,
свалилось. Я подбежал, отогнал собак и заменил лассо простыми веревками. Но
нужно было заставить буйволенка следовать за ними, а это было не легко. Не
находя выхода из затруднения, я решился прибегнуть к средству, правда,
жестокому, но верному. Лезвием ножа я проткнул перегородку его ноздрей и
продернул веревку, за которую можно бы было вести его; веревку эту я
привязал пока к стволу дерева: затем я принялся резать мертвую буйволицу.
Так как при нас не было необходимых для этого орудий, то я вырезал только
язык и несколько кусков мяса и натер их солью, небольшой запас которой мы
всегда носили при себе. Как ни неприятно было мне ремесло мясника, но я
должен был подчиниться нашему положению: оно становилось всесильным
законом. Однако я никогда не мог вполне подавить в себе отвращения, которое
внушило мне всякое подобное занятие. Жители городов избавлены от него. При
виде подаваемого на стол кушанья, они могут, по крайнем мере, не думать о
жестоком условии нашей жизни, вынуждающем человека вносить повсюду смерть,
ища средств к собственной жизни.
Остальное мясо буйволицы было предоставлено нами в добычу коршунам и
другим хищным птицам, которые, покружив над нашими головами, черной тучей
спустились на труп.
Между этими птицами я заметил царского грифа и клюворога, называемого
так по наросту на клюве.
Чтобы отвлечь Жака от зрелища этих птиц, терзавших труп буйволицы, я
послал его нарезать в болоте бамбуковых тростей, из которых я хотел сделать
формы для отливки свечей.
Поев, мы отправились дальше, ведя за веревку буйволенка, который не
оказывал большого сопротивления.
Когда мы шли по подошве небольшой горы, собаки подняли самку шакала;
они погнались за ней и схватили ее при входе в углубление в скале, где были
ее детеныши. Собаки загрызли мать и бросились на детенышей. Как ни быстро
подоспел Жак, но мог вырвать у них только одного щенка. Он попросил у меня
позволения приручить его. Я согласился тем охотнее, что это животное могло
оказать нам услуги, если б нам удалось приручить его к охоте. Жак был в
восторге; он не переставал любоваться хорошенькой мордочкой своего будущего
питомца, его буро-золотистой шерстью и чрезвычайно живыми глазами, хотя
едва открытыми.
Я, с своей стороны, сделал довольно важное открытие низкорослой пальмы
с колючими листьями, которая казалась мне пригодной для устройства живой
изгороди. Я решился в непродолжительном времени выкопать несколько особей
этого растения, чтобы усилить изгородь, которой была окружена палатка.
Мы вернулись к своим только с наступлением ночи. Можно вообразить
себе, какой посыпался на нас град вопросов. Жак отвечал на них со своей
обычной живостью, и его рассказ до такой степени овладел вниманием
слушателей, что настало уже время ужинать, а мне еще не удалось выспросить
у жены, чем занимались остальные дети во время моего отсутствия.
XVIII
САГО. ПЧЕЛЫ. ЛЕСТНИЦА.
ВОСПИТАНИЕ ЖИВОТНЫХ
Наконец жена рассказала мне, что она очень довольна детьми, с которыми
посетила мыс Обманутой Надежды. Они повалили громадный ствол той пальмы, у
которой Эрнест срезал верхушку. Эта работа требовала с их стороны столько
же силы, сколько и искусства. Они употребили в дело топоры и пилу и,
наконец, привязав веревку к вершине ствола, повалили его безопасно для
себя.
Пока они были заняты этой работой, стая обезьян, пробравшись в наше
жилище, привела его в такой беспорядок, что дети должны были прибирать
вещи, по крайней мере, целый час.
Фриц поймал птицу, которую я признал за малабарского орла. Мне
припомнилось из прежнего чтения, что эта птица воспитывается довольно
легко, и я уговорил Фрица поберечь своего пленника, которого он мог
воспитать, как в былые времена обучали соколов. Вслед за тем Эрнест начал
излагать все, что знал о соколиной охоте, любимой забаве средневековых
рыцарей. Было решено учить Фрицева орла такой охоте.
Когда любопытство той и другой стороны было удовлетворено, мы зажгли
костер из зеленых ветвей, густой дым которого высушил принесенные нами и
повешенные над костром куски мяса.
Молодой буйвол, которого жена моя накормила картофелем с молоком, стал
до того смирен, что был помещен вместе с нашей коровой.
Ужин прошел очень весело. Для безопасности в течение ночи были приняты
те же предосторожности, как и накануне, и наши постели из мха доставили нам
прекрасный сон. На другой день, после завтрака, я хотел подать знак к
походу; но дети заявили другое намерение.
- Друг мой, - сказала жена, - нам не хотелось бы бросать сваленного
вчера дерева. Эрнест утверждает, что сердцевина этого дерева - саго, и,
сознаюсь, если наш маленький ученый не ошибся, то меня очень порадовал бы
запас этой здоровой и приятной пищи.
Я осмотрел дерево и уверился, что Эрнест сказал правду. Но чтобы
добыть саго, предстояло расщепить этот ствол, длиной, по крайнем мере, в
пятьдесят футов, что было не легко. Тем не менее я объявил собравшейся
семье, что мы займемся приготовлением саго.
Чтобы расщепить дерево, мы должны были употребить неимоверные усилия.
Наконец, дело было исполнено при помощи вбитых в ствол клиньев. Во время
этой трудной работы мне пришла мысль сделать из двух половин ствола желоба
для проведения из ручья Шакала воды, необходимой для поливки нашего
огорода.
Один из концов дерева был выдолблен, чтобы служить корытом для
промывки сердцевины. Мы положили в него вынутую сердцевину, полили ее
водой, и двое детей, засучив рукава, принялись тщательно месить это тесто.
Когда оно показалось мне достаточно густым, я привязал к одному концу
корыта терку и стал давить тесто на этот конец. Из дырочек терки стали
падать мучнистые крупинки, которые мы, собрав на полотно, выставили
сушиться на солнце.
Мне вздумалось изготовить и вермишель. Для этого пришлось только
сделать тесто погуще и надавливать его на терку безостановочно. Из дырочек
терки стали виться и падать на полотно тоненькие нити.
На другой день, с восходом солнца, мы отправились к Соколиному Гнезду.
В телегу были впряжены корова и буйвол, и мы не могли нарадоваться
покорности буйвола. Выбранная нами дорога привела нас к мешкам с ягодами
восковника; кроме того, и тыквы, оставленные нами под резиновыми деревьями,
оказались полными их соком.
При проходе через маленький лес гуявника наши собаки несколько раз
бросались с лаем в чащу, но тотчас же возвращались. Думая, что в лесу
скрывается какой-либо хищный зверь, мы окружили чащу, держа ружья наготове.
Жак, который почти лег на землю, чтобы различить причину этой тревоги,
вдруг вскричал:
- Вот на! это наша свинья! она поросилась!
Восклицанию ответило хорошо знакомое нам хрюканье, вовсе не страшное,
и вызвало взрыв общего смеха.
Бедное животное кормило шесть хорошеньких поросят, рожденных дней пять
или шесть тому назад.
Обсудив, что нам делать со всеми этими маленькими животными, мы
порешили взять только двух из них, а остальных оставить в лесу, чтобы они
расплодились.
Приход наш к Соколиному Гнезду был настоящим празднеством. Особенное
удовольствие доставили нам наши домашние животные, которые ласкались к нам
и, казалось, сильно радовались нашему возвращению.
Буйвол и шакал были привязаны к деревьям, в ожидании, что привычка
сделает их смирными и покорными. Орел Фрица был также привязан; но сын мой
необдуманно снял с глаз его повязку. Птица тотчас же начала бить направо и
налево своими когтями и клювом, и сидевший вблизи попугайчик был в минуту
растерзан.
Увидев кровавые клочья своего маленького питомца, Фриц сильно
рассердился и готовился казнить убийцу смертью.
- Лучше отдай его мне, - попросил Эрнест, - я укрощу его, я знаю чем.
- Нет, - возразил Фриц: - я поймал его и оставлю себе. Лучше скажи мне
твой способ.
- В таком случае, - ответил Эрнест, - орел при тебе, способ при мне.
Я был вынужден вмешаться в спор.
- Отчего, - сказал я Фрицу, - требуешь ты, чтобы Эрнест сообщил тебе
свою тайну без всякого вознаграждения?
Состоялась сделка. Фриц уступил Эрнесту обезьянку, а тот указал ему
способ усмирить и приручить орла.
Средство это, весьма простое, состояло в том, чтобы пускать в ноздри
животного табачный дым, который должен был одурманить птицу и тем укротить
ее.
Сначала Фриц не хотел верить действительности этого средства и даже
намеревался взять назад обезьянку, но я посоветовал ему не решать дела, не
проведя опыта.
Эрнест принес трубку и табак, найденные нами на корабле, и стал курить
над головой орла, который от первых же струек дыма совершенно притих.
Мало-помалу он ослаб, зашатался и стал совершенно неподвижен.
Фриц, считая его мертвым, уже раскаивался в том, что дозволил
произвести этот опыт; но столбняк вскоре прошел и птица стала настолько же
смирной и покорной, насколько прежде была дикой и злой.
Чтобы окончательно приручить орла, не пришлось даже часто повторять
этот прием, который был неприятен и Эрнесту.
На следующее утро мы отправились втыкать привезенные нами бамбуковые
трости подле наших молодых плодовых деревьев.
Мы наложили на тележку, кроме бамбуковых тростей, изрядный запас
сахарных и длинный, заостренный железный шест, которым можно было делать
углубления у корней деревьев. Оставшихся дома жену и Франсуа мы попросили
приготовить нам обед из пальмовой капусты и саго.
Так как легко нагруженную тележку могла везти одна корова, то буйвол
был оставлен в стойле: мне не хотелось употреблять его в работу, пока не
заживет его рана в ноздрях.
Подпорки оказались крайне необходимыми, потому что все наши деревья
были повалены ветром, дувшим на прибрежьи в продолжение предшествовавших
дней. Пока мы поднимали молодые стволы и прикрепляли их к бамбуковым
тростям, которые должны были служить им опорой, дети засыпали меня
вопросами относительно земледелия, огородничества и садоводства. Я отвечал
как умел. Я желал бы знать все, чтобы быть в состоянии передать все этим
бедным детям!
- Встречаются ли посаженные нами здесь деревья в том же состоянии в
природе, или они уже подверглись от возделки разным изменениям? - спросил
Фриц.
- Хорош вопрос! - воскликнул Жак. - По-твоему, деревья приручаются,
как животные! Не думаешь ли ты, что есть средства сделать деревья
покорными, как твоего орла, научить их кланяться и приглашать людей к сбору
их плодов?
- Бедный Жак! - заметил я, - тебе кажется, что ты сказал очень
остроумную вещь, а между тем ты сболтнул глупость. Конечно, нет растений,
которые повиновались бы голосу своего хозяина; но как есть растения,
которые прозябают без всякого ухода, так, напротив, есть и такие, которые
подвергаются, можно сказать, настоящему воспитанию, для улучшения их
произведений, цветов и плодов. Коль скоро ты не признаешь различия между
растениями и животными, то мне, следуя такому же взгляду на животных и
людей, пришлось бы побеждать твое неповиновение способом, употребленным над
буйволом: продеть тебе веревку в ноздри.
- И средство это было бы очень недурно, - посмеиваясь заметил Эрнест.
- Однако средство это, - возразил я, смеясь, - мне пришлось бы
применить ко всем вам, не исключая и господина ученого. Но как людей
воспитывают иначе, чем животных, так есть особые средства и для изменения
природы некоторых растений: таковы прививка, пересадка, удобрение почвы и,
вообще, все те заботы, совокупность которых составляет искусство
земледельца, огородника и садовника.
При этом случае я сообщил детям, что большинство наших плодовых
деревьев иностранного происхождения: что, например, маслина завезена из
Палестины, персиковое дерево из Персии, смоковница из Лидии, абрикосовое
дерево из Армении, слива из Сирии и груша из Греции. Я добавил к этому, что
многие другие деревья разводятся в наших странах уже так давно, что их
привыкли считать туземными.
К полудню, окончив наше занятие, мы возвратились в Соколиное Гнездо,
где нас ожидал прекрасный обед.
После обеда мы занялись осуществлением предположения, возникшего
несколько времени тому назад.
Нужно было заменить неподвижной лестницей веревочную, ведшую в наше
воздушное жилище и представлявшую опасность, особенно для жены и младшего
сына. Я не мог и думать о постройке этой лестницы снаружи: выполнение
такого предприятия было бы слишком трудно, чтобы не сказать невозможно. И
потому я решился построить лестницу внутри смоковницы, которую считал
полой, так как в ней помещался рой пчел. Но прежде всего нужно было
избавиться от этих неудобных соседей.
Для исследования пустоты дерева, дети и я стали бить по его стволу
обухами топоров. Этот шум потревожил пчел: они вылетели в большом
количестве и яростно напали на ветреника Жака, который, не внимая моим
предостережениям, поместился подле отверстия, служившего выходом из улья. В
минуту лицо и руки его были исколоты, что причинило ребенку жестокую боль.
Мне удалось унять ее, прикладывая к уколам сырую землю.
Это происшествие убедило меня, что нам не удастся изгнать наших
соседей, не прибегая к мерам жестоким. До этого случая я думал принудить
пчел только к переселению и построил из пустого пня, накрытого, в виде
колпака, пустой тыквой, улей, в котором хотел поселить крылатый народец. Но
я не знал, как приняться за такое переселение колонии, и, кроме того,
считал недоказанным, что рой пчел может примириться с новым жилищем.
Пока я обдумывал средство выйти из затруднения, я заметил у отверстия
улья необыкновенное движение пчел: они чрезвычайно хлопотливо выходили,
входили. Я понял, что из улья хочет выселиться новый рой. И действительно,
через несколько минут, множество пчел выползло из улья, стали виться в
воздухе и затем садились кучей на ближнюю ветвь маленького дерева, на
которой и повисли большой кистью. Я несколько раз был свидетелем того, как
снимают рой, и решился употребить тот же способ. Из предосторожности я
накрыл голову куском полотна, в котором проделал несколько маленьких
дырочек, позволявших мне видеть и дышать, обернул руки платками, подошел к
дереву и опрокинул приготовленный мною улей под ветвью, на которой висели
пчелы. Затем ударом ноги я сильно пошатнул дерево. Большая часть роя упала
в улей, который я поспешил снова опрокинуть на широкую доску,
долженствовавшую служить улью основанием и положенную на пень. Самая
трудная часть дела была исполнена. Сначала установился быстрый перелет пчел
между ветвью, на которой еще осталась часть роя, и ульем, вверху которого
было отверстие. Час спустя, весь рой овладел своим новым жилищем. Вечером,
когда пчелы уснули, мы перенесли улей к изгороди нашего огорода и сада, при
чем вход в улей был поставлен к югу. И с следующего же дня маленький
народец приступил к работам. Приобретая таким образом рой, который обещал
нам, в случае размножения, запас меда и воска, мы уже менее печалились о
необходимости пожертвовать находившимся в стволе нашей смоковницы. И
потому, хотя не без угрызений совести, мы умертвили его, плотно закрыв все
щели в стволе и вложив в отверстие улья две или три палки зажженной серы.
На другой день мы не только могли овладеть запасом меда и воска,
накопленным пчелами в течение нескольких лет, но и беспрепятственно
приняться за постройку нашей лестницы.
При помощи шеста я измерил дупло дерева и к величайшему удовольствию
своему нашел, что оно простиралось от основания до ветвей, на которые мы
настлали пол нашего жилища. Это удостоверяло нас в возможности устроить
внутри дерева винтовую лестницу. И потому, не теряя времени, я принялся за
работу вместе с моими тремя старшими сыновьями.
Сначала мы прорубили внизу ствола большое отверстие, к которому и
прикрепили двери из каюты капитана. Таким образом наше жилище могло быть
запираемо.
Длинное и толстое бревно с корабля было утверждено в середине дупла,
чтобы служить опорой ступеням, которые другим концом мы вложили в зарубки
на внутренней поверхности ствола. Лестница была освещена вырубленными на
известных расстояниях отверстиями, в которые мы вставили привезенные с
корабля окна. Таким образом ствол походил на башню с окнами, наверху
которой помещался дом, наполовину скрытый в листве.
Лестница, занимавшая нас в течение нескольких дней, была, пожалуй,
далеко не красива; но она была крепка и удобна, а этого-то мы и желали. Она
показалась нам превосходной.
Во время этих занятий Билль родила двух щенков чистой датской породы,
и я дозволил Жаку присоединить к этим щенкам, в качестве молочного брата,
своего шакала.
Смирная собака, не противясь, допустила к своим сосцам нового питомца,
который от ее молока быстро поправился.
Почти в тоже время коза родила пару козлят, а овцы пять или шесть
ягнят.
Мы с удовольствием следили за этим умножением нашего стада, и,
предвидя случай, что нашим животным вздумается, подобно ослу, покинуть нас,
Жак придумал привесить им на шею по маленькому колокольчику, из найденных
нами на корабле, чтобы звон их мог, при нужде, навести нас на след
животных.
Рана, нанесенная мною буйволенку, совершенно зажила. Я, по примеру
готтентотов, продел в отверстие палку, которая выдавалась с обоих боков и
при помощи которой мы могли править животным, как удилами.
Благодаря этому средству, наш буйвол стал вскоре очень послушен;
однако не без труда приучили мы его к верховой езде и к перевозке тяжестей.
Фриц ревностно занимался приручением своего орла. Птица знала голос
своего хозяина и повиновалась ему; но она еще слишком порывалась на
свободу, чтобы можно было снять с нее привязь.
Страсть приручать была в это время общей. И Эрнест принялся
воспитывать обезьянку, уступленную ему Фрицем. Забавно было видеть
медлительного по природе ребенка, терпеливо старающимся сдержать излишнюю
живость своего питомца. Так как самые малые тяжести казались Эрнесту
обременительными, то ему пришла мысль приучить подросшего и окрепшего
Кнопса таскать различные вещи. С этой целью он привязал ему на спину, двумя
ремнями, маленькую корзину, которую сплел из тростника и в которую клал
сначала легкие вещи. Обезьянка, очень недовольная своими новыми
обязанностями, каталась по песку, скрежетала зубами и прибегала к
всевозможным хитростям, чтоб избавиться от этой барщины. Но, при помощи то
легких наказаний, то лакомств, Эрнест приучил-таки ее, не противясь, носить
тяжести, хотя небольшие, но значительные по росту животного.
Жак, в свою очередь, учил своего шакала, которого он, в надежде на
будущее, назвал Ловцом и которого он хотел приучить, подобно лягавой
собаке, держать стойку перед живой дичью и приносить убитую. Но животное
плохо поддавалось обучению. Оно довольно послушно приносило бросаемые вещи,
но никак не хотело держать стойку. Однако Жак не отчаивался добиться
лучшего успеха.
Подобными занятиями мы заполняли часы, свободные от работ, и в целом
нашем дне не находилось времени для скуки.
Едва была построена лестница, как нужно было усовершенствовать наше
свечное производство. В этом деле нам отлично помогли формы из бамбуковых
тростей.
Нам недоставало светилен, так как жена моя вполне основательно
запретила нам рвать на светильни наши носовые платки и галстуки.
Мне вздумалось испытать одно очень горючее дерево, известное на
Антильских островах под именем светильного дерева. Я нащепал из него
тоненьких прутиков и вставил их в формы.
Жена, не доверяя деревянным светильням, придумала изготовить светильни
из волокон листьев каратаса, которые она высушила на солнце и потом
скрутила.
Когда формы были снабжены этими различными светильнями, мы положили в
котелок по равному количеству воску пчелиного и древесного и расплавили его
на огне. Когда смесь была достаточно горяча, мы наполнили ею, при помощи
ложек, формы, нижний конец которых был опущен в воду, чтобы воск быстрее
остыл и твердел.
С наступлением ночи, когда свечи были вынуты из форм, я зажег две
свечи, по одной каждого сорта, чтобы судить о том, какие светильни следует
предпочесть: деревянные или каратасовые.
Но увы! ни те, ни другие не могли заменить хлопчатобумажных.
Светильное дерево сгорало слишком быстро, а волокна каратаса, обугливались,
падали кусками на свечу. И потому мы вздыхали о дне, когда нам удастся
добыть светильни хлопчато-бумажные, не уничтожая нашего белья.
После неудачного изготовления свечей я обратился к выделке резиновой
обуви. Я употребил способ, объясненный мною Фрицу при открытии резиновых
деревьев. Я набил песком пару чулок и обмазал их глиной, которую высушил на
солнце. Затем кистью из козьей шерсти я стал мазать полученную форму жидкой
резиной и, когда намазанный слой высыхал, я накладывал второй и так далее,
пока толщина слоя не казалась достаточной. Тогда я повесил изготовленную
пару обуви на ветру, а уверившись, что резина отвердела, высыпал песок,
осторожно отодрал чулки и поломал и высыпал слой глины. Таким образом я
изготовил пару сапог довольно красивую и, главное, до того удобную для
ходьбы, что дети просили меня сделать им каждому по паре такой обуви.
Часто случалось, что дети, черпая воду в ручье, подымали со дна ил и
приносили воду мутной; поэтому я решился устроить водоем из черепа черепахи
и провести в него воду из ручья по желобам из ствола саговой пальмы, для
чего хотел поднять уровень воды в ручье при помощи затвора.
Таким образом почти ежедневно возникали и приводились в исполнение
предприятия к улучшению нашего быта.
Каждое из наших открытий было встречаемо радостными криками детей и
благодарной молитвой жены и моей, за очевидное благословение наших усилий
Небом.
XIX
ОНАГР. ЛЕН. ВРЕМЯ ДОЖДЕЙ
Однажды утром, когда мы намеривались приняться за работу, издали
донеслись до нас какие-то дикие звуки: то был род рева, смешанного с резким
свистом и кончавшегося жалобными звуками.
Опасаясь какого-либо нападения, мы спешили собрать скот под корнями
нашего дерева и поднялись в свой замок, между тем как собаки, подняв уши,
готовились к обороне.
На несколько мгновений наступила тишина; потом загадочные звуки
раздались снова, на этот раз гораздо ближе. Все мы пристально смотрели в ту
сторону, откуда, казалось, доносились эти крики, эти незнакомые звуки, как
вдруг Фриц, у которого зрение было наиболее остро, отставил ружье,
заливаясь смехом, сказал:
- Да это наш осел! Это он возглашает свое возвращение! Каков голосок!
Тотчас же все дети выразили досаду на то, что потревожились
приближением такого врага.
Я успокоился не так скоро.
- Может быть, - сказал я, - наш осел и участвовал в этой музыке; но не
один же он исполнял ее.
- Ты прав, папа: осел ведет за собой целое общество.
Я взглянул по направлению, указанному мне Фрицем, и увидел прекрасного
онагра, или дикого осла, который со ржанием сопровождал нашего беглеца.
Я тотчас же стал придумывать средство овладеть им, и потому, попросив
всех не шуметь, тихо спустился с дерева вместе с Фрицем.
Я взял веревку, привязал ее концом к нашему дереву и завязал на ней
петлю, которую накинул на длинный хлыст. Из куска бамбуковой трости я
приготовил род клещей. Фриц напрасно силился разгадать мой план. Сгорая
нетерпением поймать дикого осла, он хотел употребить свое лассо; но я
удержал его, заверяя, что мой способ должен оказаться лучше патагонского.
Оба животные приблизились к дереву, и онагр заметил нас. Впервые,
конечно, увидя человека, он испуганно отступил. Но в это время Фриц
протянул к нашему ослу горсть овса. Осел не чванился и кинулся к овсу с
такой жадностью, что онагр, судя о найденной пище по поспешности своего
товарища, доверчиво последовал его примеру. Воспользовавшись этой минутой,
я накинул ему на шею петлю, висевшую на конце хлыста.
Онагр тотчас же быстро скакнул назад, чтобы убежать, но петля стянула
ему шею так сильно, что бедное животное упало, задыхаясь.
Я поспешил снять давившую его петлю, и заменить ее недоузком нашего
осла; потом, прежде нежели онагр очнулся, я сдавил ему ноздри бамбуковыми
клещами, которые связал на другом конце бечевкой, употребив таким образом
для усмирения животного способ, к которому прибегают кузнецы, подковывая
пугливую или злую лошадь.
Потом я привязал недоуздок двумя длинными веревками к корням дерева и
стал ожидать, когда онагр очнется, чтобы, смотря по обстоятельствам,
употребить то или другое средство для совершенного подчинения его своей
воле.
Между тем вся семья спустилась с дерева. Стоя вокруг животного, мы не
могли налюбоваться его красотой, которая почти приравнивается этот вид осла
к лошади.
По прошествии нескольких минут онагр вскочил и снова стал рваться на
свободу; но боль, причиняемая ему бамбуковыми клещами, заметно укрощала
его; он даже дозволил довести себя до места, которое предназначалось ему
стойлом. Но нужно было предупредить новый побег и нашего осла, так как наша
надежда на его верность была поколеблена. И потому, связав ему передние
ноги, я привязал его подле онагра, чтобы общество подобного себе животного
приучило пришельца к его новому образу жизни.
Не малого труда стоило нам подчинить онагра. Я прибегал и к голоду, и
даже к побоям, но добился успеха лишь применяя иногда средство, весьма
употребительное в Америке и состоящее в том, чтобы кусать упрямому
животному конец уха.
По прошествии нескольких недель Легконогий - так прозвали мы онагра -
приручился до такой степени, что мы без опасения ездили на нем верхом. Для
управления им я придумал особую узду без мундштука, род капцуна, состоявшую
из недоузка, к которому с обоих боков было прикреплено по палочке,
ударявших по воле всадника то левое, то правое ухо, животного, весьма
чувствительные.
В этот промежуток времени три выводка наших кур дали нам около сорока
цыплят, которые живо бегали по птичнику и около нашего жилища, ища корм.
Это умножение нашей живности, а равно приобретение онагра, напомнили
мне мое прежнее намерение построить на время дождей, которое не могло не
наступить, крытые конюшню и птичник.
К стоявшим сводами корням нашего дерева мы прикрепили стены из
бамбуковых тростей, заделывая щели более тонкими тростями; этот остов мы
покрыли мхом и глиной, а затем слоем смолы; всю постройку мы окружили
перилами, так что она походила на беседку.
Внутри мы перегородили ее на несколько отделений, которые должны были
служить: одни стойлами или овином, другие молочной или амбаром, для
зернового хлеба и других запасов, которые мы хотели собрать ко времени
дождей, так как это время, соответствующее в тропических странах нашей
зиме, должно было лишить нас возможности выходить.
Прошло несколько дней без всякого увеличения наших запасов.
Однажды, вечером, когда мы возвращались со сбора картофеля, мне пришла
мысль отпустить жену и двух младших сыновей одних в Соколиное Гнездо, а
самому с Фрицом и Эрнестом отправиться в дубовый лес, чтобы добавить к
дневной добыче запас желудей. Мы так и сделали. Фриц гордо ехал верхом на
онагре, а Эрнест нес на плече обезьянку.
У нас были пустые мешки, которые мы предполагали наполнив свезти домой
на онагре, чтобы постепенно приучить его к услугам подобного рода, так как
до сих пор он не давался в упряжь.
Пробравшись в чащу леса, я привязал Легконогого к дереву, и мы
ревностно принялись наполнять мешки, что сделали очень скоро, благодаря
обилию и легкости сбора. Когда мы занимались этим, наша обезьяна внезапно
бросилась в ближние кусты, перед которыми она несколько минут перед тем
уселась настороже. В кустах мы услышали птичьи крики и хлопанье крыльями,
что заставило нас подозревать борьбу между Кнопсом и какой-либо птицей.
Эрнест, стоявший ближе других к кустам, осторожно подкрался и
закричал: "Фриц, иди сюды; здесь гнездо, полное яиц. Возьми его, а я
подержу Кнопса, который хочет угоститься ими. Да и птица убежит".
Фриц поспешил в кусты, и несколько минут спустя вынес канадскую
курочку, по которой он, несколько дней перед тем, дал промах. Я помог ему
связать птице лапы и крылья и радовался ценному приобретению для нашего
птичника. Эрнест, устранив Кнопса, вышел со шляпой, полной яиц и прикрытой
листьями, похожими на листья косатиков. Показывая свою находку, он сказал:
- Я захватил и несколько листьев, из которых было сделано гнездо; они
походят на копья, и Франсуа может играть ими.
Мы взвалили полные мешки на спину онагра, оставив, впрочем, место для
Фрица, обыкновенного седока онагра. Эрнест нес яйца, я курицу, и мы
направились к Соколиному Гнезду.
Жена очень обрадовалась нашей добыче. Она так заботливо ходила за
канадской курочкой, что последняя снесла несколько яиц и, когда они были
оставлены ей, вывела нам дней через двадцать такое же число цыплят.
Спустя некоторое время, когда мечевидные листья, которыми играл
Франсуа, засохли и валялись около нашего дерева, Фриц, желая, вероятно,
позабавить своего младшего брата, сказал ему:
- Вот, из твоей прежней игрушки мы сделаем плетки, чтобы подгонять
скот. - И, разорвав один из листьев вдоль на три или четыре полоски, он
стал сплетать их в длинный кнут. Случайно я смотрел на эту работу. Заметив
гибкость и крепость полосок, я внимательнее рассмотрел растение и с
радостью признал в нем формий, или так называемый новозеландский лен
(Phormium tenax), растение, которое индейцам хорошо заменяет наш
европейский лен.
Радость мою, конечно, вполне разделила и хозяйка, которая воскликнула:
- Это лучшее из открытий, какие мы сделали до сих пор. Наберите мне
побольше этих листьев, и я изготовлю вам рубашки и другую одежду. - Она,
добрая, забывала, какой долгий труд обращает волокнистые растения в ткани.
В то время, когда я напомнил ей об этом, чтобы предупредить грустное
разочарование, часто следующее за слишком пылкими надеждами, Фриц сел на
онагра, Жак на буйвола, и оба, не говоря нам ни слова, пустились вскачь по
направлению к дубовому лесу.
Спустя четверть часа мы увидели их возвращающимися. Подобно фуражирам
они привесили по обоим бокам своих вьючных животных по огромной вязке
формия, который и сложили к нашим ногам.
Я поблагодарил их за рвение и обещал жене, что каков бы ни был исход
наших попыток, мы постараемся извлечь из нашего льна наибольшую пользу.
- Прежде всего, - сказал я, - мы займемся мочкой льна.
- В чем же состоит она? - спросил Фриц.
- Лен или пенька подвергаются попеременно сырости и теплому воздуху,
чтобы растение подверглось некоторой степени гниения. Тогда и наружная
кожица, и мягкая части растения легче отделяются от длинных крепких
волокон, так как связывавший их растительный клей распускается в воде;
затем стебли мнут и треплют, а волокна выделяют.
- А сами волокна разве не гниют наравне с остальными частями растения?
- спросил Фриц.
- Они и сгнили бы, если б продолжить мочку дольше необходимого срока.
Но крепость волокон делает этот случай очень редким. Притом же опасность в
значительной степени предупреждается еще тем, что волокна не подвергают
солнечной теплоте, а оставляют в воде до надлежащей степени гнилости
стеблей.
Жена советовала, по причине большой жары в этой стране, употребить
последний способ мочки и указала болото Краснокрылов, как весьма удобную
для него местность. Мысль была хороша, и на другой день, утром, мы впрягли
нашего осла в тележку, на которую наложили вязки льна. Франсуа и Кнопс
поместились на этом мягком сиденьи. Мы шли позади, с лопатами и кирками.
По прибытии на место, мы разделили вязки на небольшие пучки, погрузили
их на дно и наложили на них камни.
Работая, дети имели случай заметить инстинкт, обнаруживаемый
краснокрылами. Вблизи было несколько гнезд, покинутых этими птицами. Гнездо
представляет возвышающийся над водой усеченный конус. Яйца лежат в
углублении сечения, так что самка краснокрыла может высиживать их, стоя
ногами в воде. Гнезда эти построены из земли, сложенной так прочно, что
вода не может размыть их в течение времени до вылупления выводка.
По прошествии дней пятнадцати, хозяйка наша вспомнила, что лен уже
достаточно времени лежал в воде и что его пора вынуть. Мы разостлали его по
траве, на солнце, и в один день он высох совершенно. Мы перевезли его к
Соколиному Гнезду, намереваясь позже мять, трепать, прясть и, если удастся,
ткать его. Предвидя наступление дождей, я обсудил, что нам следует раньше
заняться сбором продовольственных припасов.
До последних дней погода стояла ясная и жаркая; теперь же случалось,
что небо покрывалось тучами, дул сильный ветер, а иногда бывали и ливни.
Мы собрали и сложили в кучи все количество картофеля и маниоковых
корней, какое могли собрать: они должны были служить нам главной пищей во
время дождей. Мы запаслись также большим количеством кокосовых орехов и
желудей. Вместо картофеля и маниока я посеял хлеб, потому что как ни
обильны и вкусны были яства, открытые нами в этой плодородной стране, все
же мы ощущали недостаток хлеба, которого ничто заменить не может. Это
признает каждый, кто некоторое время был лишен хлеба. Убеждение наше
разделял даже и маленький Франсуа, который в прежнее время вовсе не любил
хлеба.
Мы позаботились также насадить около Палатки молодых кокосовых пальм и
сахарного тростника.
Несмотря на нашу усиленную деятельность, дожди застигли нас раньше
окончания работ. Дождь лил такими потоками, что маленький Франсуа спрашивал
в испуге, не будет ли потопа и не следует ли нам построить ковчег, подобный
Ноеву.
Сильные ветры и дожди до такой степени беспокоили нас в нашем
воздушном жилище, что мы должны были переселиться под дерево, под сень его
густых ветвей. Но и здесь помещение было далеко не удобно: оно перегорожено
было стойлами и заставлено запасами, оружием, утварью, что мы едва могли
двигаться. Кроме того, когда мы разводили огонь, то едва не задыхались от
дыма, не подымавшегося в сырой воздух.
Тем не менее мы благодарили Бога за то, что погода была только сырая:
при незначительном запасе дров, холод заставил бы нас страдать невыносимо!
Жена приходила в ужас при одной мысли, что дети могут заболеть; перед
этой опасностью обыкновенная твердость покидала жену. К счастью, опасения
эти не оправдались: все дети обладали отличным здоровьем.
Наш запас сена также в короткое время истощился, а мы не могли
заменить его ни картофелем, ни другой пищей, не подвергая самих себя
опасности умереть с голоду.
И потому мы решились предоставить наших туземных животных их
собственному попечению о своем прокормлении. Однако, не желая, чтоб они
одичали, Фриц и я ходили каждый день и каждый вечер навещать их и собирать
к нашему дереву.
Жена, видя, что из каждого такого похода мы возвращались промокшими до
нитки, задумала изготовить нам по паре непромокаемого платья. Она взяла две
матросские рубахи, пришила к ним по башлыку и покрыла эту одежду слоем
резины. В этой одежде мы могли ходить под дождем, не опасаясь ни за наши
платья, ни за наше здоровье.
В это же время я начал, для развлечения, подробно записывать нашу
жизнь в этой пустынной стране. Не раз приходилось мне обращаться к
воспоминаниям жены и детей, чтобы занести в описание все события со дня
крушения.
Все делились своими воспоминаниями, при чем дети научились многому по
поводу задаваемых каждым вопросов. Чтобы не утратить узнаваемого, Эрнест
делал заметки в тетради. Франсуа и Жак стали его учениками. Благодаря этому
мать учила и их, и остальных детей нравственности, я старался внушить всем
надежду и мужество. Таковы были наши развлечения; остальные часы коротались
работой, но тем не менее казались нам иногда очень долгими.
Ящик с книгами капитана был вскрыт. Он оказал нам большие услуги: в
нем было много хороших книг, - научных словарей с рисунками и особенно
много практических руководств. Книги эти не были совершенны: мы часто
находили в них ошибки, преимущественно в описании иноземных растений и
животных, которых мы теперь наблюдали. Эрнест тотчас же исправлял эти
ошибки на полях и оговаривал сведения, в ложности которых нас убедил личный
опыт. Но на ряду с этими ошибками сколько нашли мы в книгах назидательного
и полезного! Тут-то поняли мы всю благодетельность книгопечатания,
дозволяющего науке идти вперед, не теряя ничего из того, что однажды
приобретено ею!
Из всех моих изделий жена особенно благодарила меня за большую и малую
чесалки для льна. Для изготовления их я округлил и заострил напильником
длинные гвозди, которые укрепил на равных расстояниях на пластинке жести;
края пластинки были загнуты в виде ящичка, в который мы влили
расплавленного свинца, чтобы сделать гвозди неподвижными. Я припаял к
каждой чесалке маленькие ушки, чтобы прикрепить свое орудие к подставке.
Мое изделие казалось до того прочным и удобным, что жена, сгорая желанием
испытать его, нетерпеливо ожидала солнце, которое должно было высушить наш
запас льна.
XX
ВОЗВРАТ ХОРОШЕЙ ПОГОДЫ.
СОЛЕНАЯ ПЕЩЕРА. СТАЯ СЕЛЬДЕЙ.
ТЮЛЕНИ. ИЗВЕСТЬ. СЕМГИ. ОСЕТРЫ
В городах неудобства зимы вознаграждаются: за семейными беседами у
камина, в плотно построенных домах, за блестящими празднествами, баловни
счастья забывают, что для бедных зима есть время тяжких испытаний. Тем не
менее я не думаю, чтобы кто-либо мог относиться равнодушно к возврату
красных дней природы. Что же касается до нас, то невозможно описать нашей
радости, когда, после долгих недель лишений и вынужденного заключения, мы
увидели небо очищающимся и солнце ярко светящим на природу. С живым
восторгом покинули мы душные, нездоровые комнаты, вдыхали свежий воздух и
смотрели на окружавшую нас прекрасную растительность.
Все казалось нам обновленным: сами мы чувствовали в себе столько живой
силы, что прогоняли воспоминания о скуке и лишениях зимы и думали только о
наступающих трудах, которые казались нам веселыми играми.
Жена не переставала благодарить Бога за то, что солнце снова зарумянит
побледневшие щеки детей, а труд расправит их отяжелевшие члены.
Одной из первых забот наших было обозреть места, которые мы называли
нашими владениями. Посаженные нами деревца и кусты были в отличном
состоянии; семена, доверенные нами земле, произрастали; листва деревьев
обновлялась, и плодородная почва рядилась в тысячи цветов, благоухание
которых приносил нам ветер. Везде распевали птицы с разнообразным
оперением. Мы еще никогда не видели такого веселого, смеющегося возврата
весны.
Жена хотела без промедления заняться чесанием и пряжей льна. Между тем
как младшие дети пасли скот на свежей траве, Фриц и я расстилали вязки льна
на солнце. Когда стебли достаточно высохли, мы стали мять их, трепать и
чесать.
Мальчики, вооруженные каждый толстой палкой, мяли стебли. Хозяйка, при
помощи Эрнеста и Франсуа, трепала лен. Обязанность чесальщика я принял на
себя и исполнил ее так удачно, что жена, неутомимая, попросила меня тотчас
же изготовить ей веретено, чтобы ей можно было обратить прекрасные пряди
льна в нити.
Чего не делает воля! С терпением мне удалось сделать не только
веретено, но и прялку и мотовило. Жена, увлекаемая рвением, тотчас же
засела за работу, не дозволив себе даже прогулки, которой была лишена так
долго. С этой минуты преобладающим желанием ее было предупредить недостаток
одежды, и между тем как мы отправились к Палатке, она с Франсуа осталась
дома.
Палатка оказалась в самом жалком состоянии. Часть ее была даже унесена
ветром, и наши запасы были попорчены дождем.
Мы тотчас же принялись сушить все, что могло еще пойти в прок.
К счастью, пинка не была повреждена. Напротив, плот из чанов уже
никуда не годился.
Но всего более меня огорчила потеря двух бочонков пороха, вскрытых и
оставленных в палатке, тогда как их следовало перенести в кладовую в скале,
куда я, к счастью, перенес четыре другие бочонка. Этот случай внушил мне
мысль построить зимнее помещение, в котором мы могли бы укрыться сами и
укрыть наши запасы от проливных дождей.
Я отнюдь не мог принять отважного предложения Фрица выбить жилище в
скале: при наших орудиях и ничтожных силах на такое предприятие не хватило
бы нескольких лет. Но на всякий случай мне хотелось вырыть погреб для
наиболее ценных из наших запасов. И потому одним утром я отправился с
Фрицом и Жаком, захватив с собой ломы, кирки и молотки. Я выбрал место, где
гладкая скала возвышалась почти отвесно к почве. Я наметил углем края
предполагаемого отверстия, и мы принялись за работу.
К исходу дня труд наш подвинулся так мало, что мы готовы были
отказаться от него. Однако нас немного ободрило наблюдение, что, по мере
того как мы рыли, камень становился менее твердым, и в некоторых местах мы
могли отрывать его даже лопатой.
Мы проникли до глубины семи футов, когда Жак, войдя в образовавшийся
выем и пытаясь оторвать ломом кусок скалы, внезапно воскликнул:
- Я пробился, папа! - я пробился!
- Пробился во что? - спросил я. - В гору, что-ли?
- Да, я пробился в гору, - ответил он радостно. - Ура!
- Он прав! - воскликнул Фриц, подбежав к месту, - дело несомненно,
потому что лом Жака упал внутрь.
Я подошел и уверился в истине его слов. Я сильно ударил киркой в
скалу, и целая глыба ее упала к нашим ногам, открыв отверстие, в которое
дети и хотели тотчас же войти.
Я удержал их, потому что выходивший из отверстия воздух был удушлив, и
я чуть не лишился чувств, приблизившись, чтобы взглянуть внутрь углубления.
При этом случае я пояснил детям, каков должен быть воздух, чтобы он
мог служить для дыхания.
- Нужно, - сказал я, чтобы составные части обыкновенного воздуха были
в нем в определенных количествах и без примеси других газов, выделяемых в
природе различными телами. Есть несколько способов узнать присутствие
испорченного возд...
