Иван Алексеевич Новиков. Золотые кресты
страница №16
...-- А так и еще было бы чище! У... солонина проклятая!.."- Поди сюда. Живо! — грубо и повелительно приказал он ей вслух.
Маланья оборотилась к нему и поднялась. Было что-то такое и в голосе,
и в напряжении глаз, что покорно она повиновалась. Никандр обогнул ее спину
и положил руку на стол... Но тотчас отдернул назад и сам отпрянул к окну. В
дверях стоял и глядел на него широкий мужчина в усах, в туго затянутом
френче и галифе с кожаной проймой в шагу. Сапоги на нем были высокие,
голенища блестели, в руках был коротенький хлыст с двойной ременной петлей
на конце, и весь он стоял, как отлитой: сжатые губы, сдержанный взгляд,
холодный, пронзительный. Никандр его сразу определил про себя: это из тех...
— Это что еще за ребята?
— Это браты. Из деревни. Что рано?
— Пришел навестить. — Он скинул фуражку, присел к столу, помолчал.
Потом посмотрел на Маланью странным загадочным взором. — На Смоленском
была?
Маланья угукнула.
- Мишку убили. Рисованого.
- Знаю. Видала.
- Жалко?
- Красивый был мальчик, — повторила Маланья те же слова, как и на
базаре. Потом улыбалась и подсела к вошедшему.
Она полуобняла его голову и потянула к себе на грудь. Он несколько
полуотклонился и глазом повел на ребят. Маланья настойчиво его приклонила к
себе.
- А ну их, — сказала она. — Надоели. Побудешь?
Маланьин гость издал звук неопределенно разнеженный, потом повернулся
удобней и поцеловал одну за другой полуоткрытые Маланьнины груди. Потом
надул щеки, отвел назад голову и шумно выпустил воздух. При этом
аккуратно-усатое лицо его было похоже на морду кота, который только что сала
отведал, но отведал его недостаточно. Вдруг выражение его круто переменилось
на недовольное. Он потянулся и захватил между пальцев слегка подоткнутый под
чашку Никандров пакетик и, не спеша, начал развертывать. Маланья с
невыразительным удивлением следила за ним. С большим интересом зато
поглядывал Ленька, — этот дяденька новый его занимал. Только Никандр, все
время молчавший, отошел от окна и, на всякий случай, стал у дверей; мешки
его тут же лежали на табурете,
— Ты это зачем же раскидываешь? — глухо спросил Маланьин сожитель.
— Мне что ль готовила? Ах, ты паскуда! Да если бы сонный еще, а то из
глухих!
Последнего слова понять было нельзя, но, очевидно, оно было страшно,
потому что усач побагровел и наотмашь, страшным ударом убил бы Маланью на
месте, если б она инстинктивно не отскочила. Никандр подхватил свой мешок.
— Ленька, за мной! — крикнул он и, не оборачиваясь, вылетел в дверь.
Там внизу, готовый каждую минуту ринуться дальше, он остановился и
подождал. Наверху слышен был крик, сначала мужской, потом преодолел его
женский, потом опять заорал, почти взвыл Маланьин сожитель, и, вслед за тем,
дверь распахнулась и что-то упало. Потом все затихло.
Никандр догадался: это, конечно, усач выкинул Леньку.
XII
Этот день в городе был, очевидно, особенным детским днем, - процессии
утром, афиши о детях, игры ребят на бульварах и освещенные окна в детских
домах. Весь долгий вечер ребята бродили но городу, не зная, куда себя им
приткнуть.
Ленька отделался очень счастливо. Он не сразу сообразил, что надо
бежать, а когда оглянулся и увидал, что Никандра уже не было, совсем
потерялся. Ему непонятным осталось и это исчезновение, и то, почему Маланья
так вдруг на него остервенилась. А потом кинулся этот и, как щенка, выкинул
вон, сразу на несколько ступенек вперед. Булочка выпала из кармана и
покатилась вниз. Ленька только о ней в эту минуту и памятовал. Но когда
потянулся, чтобы поднять, рука отказалась. Как и подобает, он упал на нее. В
странном оцепенении он лежал и не чувствовал боли, покуда, тихо, как
кошка, не подобрался Никандр и не поднял его.
- Можешь ходить? — спросил он негромко, сурово, но и заботливо.
Ленька кивнул головой, понимая, что говорить было нельзя. Но в
занемевшем плече поднялась вдруг такая нестерпимая боль, что Никандр учуял
ее еще до Ленькина крика. Он зажал ему рот и с поспешностью стащил брата с
лестницы. Однако и булочку он подобрал и сунул обратно Леньке в карман.
Когда они вышли на улицу, Никандр огляделся и, завидев пустырь, свернул
вместе с Ленькой туда. Забор был разобран, от дома еще полууцелели две
невысоких стены, такая же, между них с одной стороны изразцовая печь, а под
грудами мусора, между ржавыми рельсами, темнел, уже густо обросший полынью
и лебедой, деревенскими травами, вход в гостеприимное подземелье. Никандр в
него и укрылся.
Там-то они и досидели до вечера. Ленькина боль улеглась, и они вышли
бродить.
Город при свете ночных фонарей, с огнями еще кое-где в магазинах, с
огнями за окнами, где одна за другой им открывались картины незнакомого им
бытия и незнакомых людей, а больше всего ленты бульваров, такие ни на что не
похожие, с толпою гуляющих, смехом и говором, — все это было особенно,
необыкновенно. День им казался не имевшим конца.
Никандр был угрюм, неразговорчив и всякую диковинку разглядывал молча,
сосредоточенно, как-то цепляя ее за свои тяжелые мысли.
Видели они опять и опять папиросников с наглыми и воровскими глазами,
маленьких девочек, которым давно бы пора видеть сны, как сидели они, держа
на коленях по два, по три пирожных и внимательно, с готовой на случаи
улыбкой, встречали и провожали глазами проходивших мужчин; у иных сильно
темнели глаза, а щеки и губы горели, как мак.
Голод и нищета, понятные им, были отгаданы и в этом седом, аккуратно
подстриженном господине, который, коротко вскидывая наметавшимся глазом на
парня, сидевшего перед ним на скамейке, с напыщенно-важной физиономией, с
рыженьким пухом на пухлых щеках и с треугольничками по-американски
подбритых усов на детски припухлой губе, быстро чертил карандашом похожий
портрет; и в этой старухе, в черном, заплатанном платье, певшей остатками
семидесятилетнего голоса:
Очи черные, очи страстные,
Очи жгучие и прекрасные...
Потом она обходила жиденький полукруг и собирала, кокетливо улыбаясь,
нищенскую за свой концерт мзду.
— Пойдем отсюда, — сказал Никандр.
-А куда ?
— А помнишь, звала.
Они спросили теперь про Плющиху и быстро пошли. Только раз все же
остановились.
Посередине бульвара, в крытом бараке, стоял истукан с кожаной харей. За
деньги его, надев рукавицу, били по физиономии. Стрелка показывала силу
удара. Охотников было немало, и у них была очередь. Зрелище это, само по
себе отвратительное, вдохновило Никандра своеобразно, он словно опять нашел
сам себя и, неизвестно кого подразумевая, едва ли даже заметив, что почти
закричал, громко излил свою душу:
— Так! Это вот так! Я им покажу! Я им всем покажу!
Когда несколько позже, в одном из переулков, они заслышали снова
знакомый мотив и детские опять голоса, Никандр еще раз, и опять неизвестно
кому, уже не так громко, но столь же внушительно, про себя повторил:
— Нет, погоди, я им всем покажу!
А у Леньки опять, по-детски задорно и весело, запело на сердце как там,
у сломанных крыльев:
Своею собственной рукой,
Своею собственной рукой...
И он зашагал снова бодрей, махая ручонками в такт. Правая болталась
несколько криво и задевала за оттопыренный Ленькин карман. Там была целая
булочка, и это было тоже приятно.
XIII
Какое тут все было другое! В углу перед образом, тихо потрескивая,
горела лампадка, на свежевымытом деревянном полу аккуратно серел половичок,
на коленях у Ниночки сладко мурлыкал дымчатый котик. Нынче суббота. Агафья
Матафевна, вернувшись из дальней поездки, все убрала, перетерла; выкупала и
внучку, закорявевшую без нее под присмотром соседки, вымылась и сама,
сходила ко всенощной, разогрела на плите, в прошлом году обложенной
кирпичом собственноручно самою Агафьей Матвеевной, дорожный свой чайник. Он
еще не остыл, когда ребята стукнули в дверь.
Она их приняла и радушно, и немного ворчливо. Устала, и пора было
спать. Но потом и с ними она разболталась, продолжая свой длинный, точно
вязала спицами длинный чулок, рассказ о путешествии на Украину. Ниночка
слушала и наслаждалась. Она очень любила сухонькую и подвижную, мило
ворчливую бабушку, без нее было все дни скучно и неуютно. И как теперь зато
хорошо! Бабушка ей привезла белого хлебца, платье и голова опять были
чистые, опять она не одна, а тут еще эти ребята, и незаметно можно было лечь
спать попоздней. Волосенки у ней, Ленькина цвета, нежные и шелковистые,
успевшие быстро просохнуть, легко вились надо лбом, а сзади над тонкою
шейкой двумя небольшими косичками горбиком ложились на спину.
Ленька, усталый, дремал, и когда полуоткрывал глаза, не сразу мог
разобрать, сон или правда. Люди его не толкают, не бьют, не суетятся, никуда
больше не надо идти, чисто, тепло. Ниночка Леньке очень понравилась, на
деревенских девчонок совсем не похожа, к ним он привык относиться
по-мальчишески пренебрежительно, как это делал Никандр, а эта сама взяла
его за руку, показала картинки. В углу у нее для тряпочной куклы целая
комната, и там они вместе с ней поиграли, а завтра еще обещала показать на
дворе, там между деревьями устроен шалашик, и настоящие в нем скамейки и
стол, и маленький погреб в земле, целое поместье, усадьба. Ленька так и
заснул, а когда пробудился, была уже темная ночь.
Он окликнул Никандра, но тот не отозвался. Пошарил рукой. Оба они
легли на полу, и Никандровы ноги были тут, рядом, все слава богу. Ленька
прислушался, сонное дыхание спящих было ровно и тихо. Чуть обозначалось,
белея, окно, и низенькая перед ним занавеска. Ленька перевернулся и сладко
заснул.
Никандр, несмотря на усталость, однако не спал. Когда потушили огонь,
небольшой под стеклом ночничок, и Агафья Матвеевна улеглась, пошептавши
молитвы и оправив уже заснувшую в ногах ее внучку, Никандр на какую-то долю
минуты утратил сознание, все перед ним поплыло, задвигалось и остановилось,
и от этого толчка остановки он сразу очнулся и стал трезв. Точно обрезало. И
все прояснилось, и перед ним стало голо, как голое осеннее дерево: все было
глупо и неудачно. Сколько он думал, готовился, и Иван Никанорыч подвел...
Он, значит, хотел все концы в узел и в воду. "Смотри у меня, не шали". Это
он разъяснял, чтобы чисто. Умный он человек, а я, видно, дурак. Никандру
стало обидно, он не хотел быть дураком. И как же с пустыми руками явиться?
И какой дать ответ: И хлеба он взял на дорогу, а — ничего.
Никандр лежал в темноте, как в гробу, незачем было ни шевелиться,
нечего даже желать. Но, однако же, он завозился, круто двинул плечами, а
руки, сами собою, судорожно сжались в кулак. И это движение, активностью
своей, его развязало. Как в широко распахнутую в непогоду наружную дверь
врывается разноголосый вихрь бури, так, в перебивку, но слитная такая же
разноголосица дня ворвалась в его грудь, и он должен был устоять, не
потеряться, найти свое место, что-то он должен был сделать, иначе нельзя.
Тут был и матрос с разорванным ухом, условившийся о свидании, куда и
Никандр хотел кое-что принести, и азор этих глаз, коляный и грубый, как
рукавица, схватившая душу в кулак, эти глаза, которыми сразу поймал
широкоплечий Маланьи сожитель, и все эти широкие спины людей, перед
которыми надо сворачивать, чтобы не задавили, и эти ныне застывшие в камне
гиганты, — все они и в лесу пошли бы так точно, как идут между людей,
напролом, целиной. Зависть и ненависть на две половины раздирали Никандрово
сердце. А парни, бившие в морду бульварного идола, словно подхлестывали и
подвывали в груди. Никандр был готов заплакать от злости, что Маланья,
сестра, от него ускользнула. Вся эта сумятица чувств, весь их напор что-то
ему диктовали определенное. Кровь от него была неотступна, это она давила
на мозг; это она над ним колдовала. Никандр начал соображать. Он
полупривстал и мысленно видел, так ясно, как днем, каждый угол подвала, и
где стояла мука, и кое-какие вещицы, и как спит старуха, и только забыл о
калачиком свернувшейся девочке да о коте, уткнувшем свою пушистую морду
между теплых ее дремотных колен.
Ленька в эту минуту как раз и проснулся. Он тронул, пошарив, ноги
Никандра, но Никандр промолчал, И все же было это как предупреждение, как
остановка. Бог весть почему, вспомнил Никандр и о старушке, певшей про очи,
и о художнике, и о своих стариках, и о девочках, продававших пирожные, и
вот об этой лежавшей в ногах у своей старенькой бабушки. Руки Никандра
обмякли, а в оба виска вступила глухая, давящая боль. Боль эта все
возрастала, и чтобы унять ее, Никандр охватил уши руками и закачался. Это
был непонятный, досель ему незнакомый припадок тоски и мучительной жалости.
Смертельно ему стало жалко и Леньку, и стариков, и себя, и всех
деревенских... О городских он забыл. Ему показалось, что это не он, а за
него вся деревня надумала послать их, ребят, ходоками за хлебом...
А пока он так тихо покачивался и Ленька с ним рядом снова сопел,
Ниночка тоже проснулась.
- Бабушка! бабушка! — позвала она тихо, а потом и погромче. — Ты
разве тут? Ты разве приехала?
— Спи... спи... — отвечала Агафья Матвеевна, не просыпаясь. Ниночка
слабо в ответ рассмеялась и завозилась, как кошечка.
— А мне без тебя как было страшно, — сказала она, опять закрывая
глаза. - А с тобой как ничего мне не страшно!
Было тихо, мертво, когда Никандр снова прислушался. Он от висков провел
руками к глазам. Пальцы его ощутили две капли, холодные, как ночная роса.
Это его удивило. Он их растер по щекам, не раздумывая, что это было такое.
Он уже знал, как теперь сделать. Надо было все тихо собрать, уложить в
мешки, поднять Леньку, и с Богом. А если проснется?
Тотчас же он встал и принялся за работу. С кошачьей ловкостью, вовсе
бесшумно, не разбирая, он набивал один мешок за другим. Муку, привезенную с
юга, не пересыпая, также он сунул в один из своих просторных мешков. Все уже
было близко к концу, когда он зацепил чайную чашку, забытую на краю стола.
Она шумно упала и разлетелась в куски. Никандр застыл, выжидая. Агафья
Матвеевна приподнялась.
— Знать, кот, — про себя, негромко сказала она, села, зевнула;
Никандр в темноте фигуры ее не различал.
Но вот он расслышал, как она поднялась и пошла. Отойти он боялся, как
бы она не услыхала. Все сжалось в нем и напряглось. Его раздражало, зачем
она не легла, злоба его опять охватила, он готов был па все. На пути его
снова было препятствие. И когда Агафья Матвеевна, искавшая стол, чтобы
ощупать его, натолкнулась внезапно на Никандрову грудь, ему показалось, как
если б его схватили за горло. Ни раздумывать, ни выбирать было нечего --
надо было оборонять свое достояние, на которое город опять посягнул. Он даже
не дал ей крикнуть и, наудачу, как свинцом налитыми руками, со страшною
силой схватил ее шею и начал давить. Она захрипела, рванулась и увлекла его
в угол. Там она спотыкнулась о лежавшее у печки полено и глухо упала.
Никандр на секунду ее отпустил, но тотчас опять навалился. Колено его теперь
упиралось в тощий старухин живот, а рука, чего-то ища, судорожно цапала по
полу рядом, и, как всегда в таких случаях, нужный предмет точно подсунут.
Рука отгадала сразу колун, и, зачем-то зажмурившись, он поднял его, круто
взмахнул и с силой обрушил прямо перед собой, где должна была быть голова.
XIV
Ленькина слуха вся эта глухая возня досягала только отчасти. В ногу с
другими ребятами он шел и размахивал флагом. "Своего собственной рукой!" --
звенело в ушах и пело в груди. А Никандр, похожий сейчас на Иван Никанорыча,
как бывает похоже только во сне, сидел на крылах поверженной птицы, грозил
ему пальцем и говорил: "Смотри у меня, не шали!" А Ленька в ответ пел еще
громче, сердце его будто летело, и он и во сне улыбался. Но вот голоса
прорезал глухой, сдавленный крик, и Ленька проснулся. В самый, может быть,
миг пробуждения мелькнуло ему еще будто бы платьице Ниночки; до сей поры он
ее не видал.
От того же самого крика проснулась и девочка. Оба они ничего не
понимали. Но вдруг, темным каким-то инстинктом, ощутив возле себя пустоту,
незаполнимую, она поняла и испустила крик, от которого сразу Ленька
вскочил.
— Не кричи! Я убью тебя! — крикнул Никандр, но крик его вышел хриплый
и сдавленный.
Он разогнулся и потянул, не выпуская, колун, за колуном приподнялось и
рухнуло на пол что-то тяжелое. Никандр опять наклонился и тронул рукой.
Пальцы его, через расщелину, окунулись в податливую, невязкую массу. Он
непроизвольно, с жадною судорогой, стал ее мять. В эту минуту для него
ничего иного не существовало. Зубы дробно стучали во рту, но остальной
механизм работал, как и обычно, строго-налаженно, глаза были полуприщурены,
сужены, а скулы ровно и мерно ползли к мочкам ушей.
— Оставь меня! — крикнула девочка.
Это Ленька, искавший убежища от охватившего страха, нащупал кровать и
схватил девочку за руку. Никандр расслышал, и через стену темного своего
упоения, этот острый и режущий вскрик. "Ленька работает. Правильно", --
нелепо мотнулось в его распаленном мозгу. " Разбудит весь дом. Надо девчонку
скрутить". Один из мешков, неполный еще, не был завязан, и, соображая не
столько сам, как за него соображали дрожавшие липкие руки, он прихватил с.
собою веревку и, грубо окинув ею голову девочки, туго на шее ее затянул
мертвым узлом; обе косички, между собой внизу перевязанные, так же легли под
веревку, как со спутанными ногами барашки ложатся под нож.
— Держи и крути, а я подберу мешки. Ленька спросил:
— А бабушка где?
— Солонина в углу, — ответил Никандр, а впрочем тотчас же поправился:
— Просвирка в углу. Только не стоит. Сухая.
Ленька его не понимал и понимал, как и сам Никандр едва ль отдавал себе
полный отчет в том, что говорил, но говорил и делал теперь ровно, спокойно,
как очередную работу, только что спешную.
- А зачем же ее? — спросил Ленька.
Губы его и руки, в которые сунул Никандр грубый, в ладони едва
помещавшийся узел веревки, дрожали и путались, звенело в ушах.
— Крути, говорят. Если докажет, и матери тебе не видать.
- Не...не докажет, мы с ней даве играли. Доказывать грех, нехорошо.
Слабый свет утра падал теперь поверх занавески, да и ее, будто как ветер,
дующий в парус, светло надувал в
темноту.
— А я говорю, что докажет. Ты матери хлеба хотел привезти: Эх, ты,
сухоручка! На вот лучину, возьми и подкрути.
Девочка слабо дышала под дохлою Ленькиной, слабой и страшной рукой, от
сонной еще шейки ее дышало теплом. Так, действительно, было удобнее. Ленька
подсунул лучину и начал крутить. И снова стало похоже на сон, уже бывший
когда-то и от которого, как от судьбы, не убежишь. На секунду почудилось
Леньке, что под руками его котиная теплая шейка, и в ту же минуту
почувствовал он острую боль, схватил и отшвырнул обеими лапами вонзившегося
в больную его, усердно работавшую руку, кота.
Когда все было кончено, Никандр вместе связал два мешка и перекинул их
за плечи, больший на спину, поменьше, с мукою, на грудь. Третий, заполненный
наполовину, дал Леньке. Они отворили дверь и вышли, никем не замеченные. И
один только жалобный, странный, получеловеческий писк сопутствовал им. Это
был Ниночкин кот; едва ли он не сошел с ума.
После жаркого дня ночь им показалась прохладной. На углу переулка
серела невысокая церковь. Никого на улицах не было. Идти на базар еще рано и
не безопасно. Никандр уставил мешки у ограды, и они сели ждать, пока совсем
рассветет.
Ни слова они между собой не произнесли и так просидели час или два в
странном оцепенении. Ни сторож на них внимания не обратил, ни они не
заметили, как он, покрестившись на Троицу, открыл перед собою железную
дверь. Но вдруг, как змеею ужаленный, Ленька вскочил и закричал. Ему
показалось, что у него быстро-быстро, в мозгу, стала раскручиваться тугая
пружина. Вскочил и Никандр. Он, словно в припадке, кинулся и, навалившись
на Ленькин мешок, стал его мять и душить. Но все это было напрасно. Из
мешка, металлически ясно звенел и звенел, вырастая в ушах в неумолимый
набат, звонкий будильник покойницы. Он ею поставлен был точно, и еще не
успел отзвучать, как гулко упал с колокольни первый удар воскресного
благовеста. А на ребят из мистической Троицы сбоку глядел сам Бог Саваоф,
знать снова, как встарь, над землею поднявший грозный свой скипетр.
Церковь была небольшая, Благовещенья пресвятой Богородицы, что на
Бережках. У ранней обедни прихожан было немного, и когда расходились, друг
другу передавали, что утром, у самой ограды, были задержаны два мальчугана
с мешками, как видно, воришки.
XV
Никандра, после суда, отправили в колонию для малолетних преступников,
Леньку сначала в приют, после в больницу для душевнобольных.
Обоих их видела мать. До деревни дошли сначала одни темные слухи, но
она собралась тотчас и поехала. Никандр был угрюм, неразговорчив. С ним
ничего, казалось, не произошло. В работах он был исполнителен, как
настоящий мужик, и вообще на хорошем счету.
Ленька на вид также почти не переменился, только еще исхудал. Одной из
его странностей было то, что он почти ничего не ел. Также не выносил он
котят и боя часов. Он затыкал себе уши и убегал. Во всем остальном он был
тих и спокоен. Иногда на него находило блаженное самозабвение. Он махал
тогда в воздухе своею иссохшей рукой, и губы его что-то беззвучно шептали.
Когда вошла к нему мать, он ее сразу узнал, но вместо того, чтобы
кинуться к ней, полез рукою в карман и начал там шарить. Недоумение и как бы
обида отразились на лице его.
- Что поздно пришла? — сказал он с укором. — Все время берег для
тебя, а вот куда-то девалась.
Врачи Катерине сказали, что долго он не проживет, и она осталась в
Москве. Они были правы.
Узнавши от матери о Ленькиной смерти, Никандр и тут ничем себя не
проявил. Наказав поклониться отцу, он вышел с ней за ворота. Был жаркий и
облачный день. Облака громоздились по небу огромными кучами. Парило.
Никандр поглядел и сказал:
— Земля-то, чай, сохнет у нас. Хорошо бы дождя.
А когда Катерина ушла, он долго еще глядел ей вослед. И никто не видал,
а если б и видел, не разгадал бы необычного странного выражения его
остановившихся глаз.
В обратный путь Катерина не села на поезд, а вышла пешком. Город был
позади, а по бокам и впереди лежали поля, родная страна. Шла она не спеша,
некуда было ей торопиться, как торопилась когда-то к Алеше. Сын ее с ней был
теперь неразлучен, как неразлучна была та земля, на которую Катерина
ступала и в которой лежал ее Ленька.
Через четверо суток пути дошла она до родных краев. Опять ее обступил
знакомый тот лес, где когда-то билась крылами, как залетевшая птица,
тревожная ее и больная душа. Тут бы ей и осесть. Может быть, только хотелось
бы ей одного человека. И это не муж, а Алеша. Открывшийся ей шалаш не дымил.
По-прежнему травы цвели, но ярче и строже, молитвенней. И когда переступила
Катерина порог, она не удивилась.
Поодаль от толстого дубового пня был поставлен другой толстый обрубок,
между ними постланы были три свежих доски, и на них тихо лежал отошедший
Алеша. Рядом, в углу, приготовленная, стояла лопата. Постояв и простившись,
Катерина взяла ее в руки, вышла на волю и принялась за работу. Лесная земля
копалась легко.
Перепадали дожди, хлеба колосились и наливались. Точно бы кто умолил
жестокое небо жестокою жертвой. Мужицкое сердце забытою радостью радовалось.
С другими, пожалуй, повеселел бы и Болдырев, но Катерина сильно его
озадачила. Предавши земле Алешино бренное тело, она так и осталась в лесу.
Степан ее звал, грозил и стыдил, уговаривал, но Катерина ему отвечала:
— Куда мне из дому идти? Со мною тут Ленька; и нам хорошо.
Отец Михаил, как и Алешу, Катерину не одобрял. Кое-кто из старух на
селе также считали ее чародейкой, волховавшей ночами над человеческим телом,
без отпевания и самочинно преданным ею земле. Другие, напротив того,
считали ее тихой молитвенницей.
Иван Никанорыч был зол на Никандра. Он говорил мужикам:
— Жалко мне Болдыревых. Ну, а только Никандр не глупо устроился. Свой
срок отсидит на казенных хлебах, а потом и назад, на готовенькое. Такие-то,
брат, и выживают. Что говорить, молодая Россия!
Но Катерина молилась и за Никандра. Ей вспоминалось про Иван Никанорыча
Алешино слово: "Лукавый он есть и маловер. И правды не скажет".
И в молитвах своих Катерина, как только умела, заступала детей, не
отдавала их. Для ее материнского сердца были они, равно и свои, и чужие, --
как жертва неведомая.
8 октября 1921 г, Москва
СОДЕРЖАНИЕ
М.В. Михайлова. Слова любви и прощенья от
Алексея Христофорова................... ..... 5
Золотые кресты. Роман............... ...... 24
Во имя Господне................................ 195
Петух................................................. 207
Пчелы-причастницы........................ 224
Троицкая кукушка.......................... 241
Повесть о коричневом яблоке ............252
Гарахвена.................................... 290
Жертва.......... ............................ 315
Иван Алексеевич НОВИКОВ ЗОЛОТЫЕ КРЕСТЫ
Ответственные за выпуск И.А. Александрова,
Редакторы
Технический редактор .Художник
Корректоры
А.В. Конопля
Л.В. Дмитрюхина,
О.В. Вологина
Г.В. Скорикова
С.И. Прокопов, член Союза
художников России,
заслуженный работник
культуры
М.С. Корчагина, преподаватели
мценской гимназии
Подписано в печать 28.04.2004 г.
Формат 84х108/з;. Печать Офсетная. Бумага офсетная. Усл. п. л. 23,31.
Тираж 500 экз. Заказ No 1902
Отпечатано и ОГУП Орловская областная типография "Труд". 302028, Орел,
ул. Ленина, 1.
[1] См. Волков Я. Светлый талант // Новиков И. Калина в палисаднике.
Тула, 1982. С. 311. 308.
[2] Козловский Ю. О творчестве И.А. Новикова // Новиков И.А. Повести
"рассказы. М, 1981. С. 10.
1 Новиков И.Л. Собр. соч. в 4-х тонах. 1967. Т. 1. С. 32.
2 Правда. 1922. 2 апреля. Труд. 1922. 10 апреля.
Труд. 1922. 10 апреля.
1 И.А.Новиков в кругу писателей современников. Орел-Мценск, 2003, С.
141,
2 Жирмунский В. Современная литература о немецком романтизме //
Русская мысль. 1913.
No 11. 3-я паг. С. 31.
1 Новиков Ив. К возрождению. Рассказы. Изд. С. Скирмунта. М., б.г. С.
287.
2 М.З. // Утро, России. 1916. No 190. 9 июля.
1 Вяткин Г. Из новинок беллетристики. Рассказы Ив. Новикова //
Сибирская жизнь. 1912. No 277. 14 дек
2 Maйгyp. Литература и жизнь // Утро России. 1916. No 281. 8 апр.
1 См. анализ этой пьесы в рец. Е. Колтоновской ( Речь. 1917. No 9. 11
янв.)
1 Новиков Ив. К возрождению. С. 287.
1 См. Крайний Антон. Предмет десятой необходимости // Утро России.
1916, No 259. 17 сент.
2 Петровская Н. И. Новиков. Золотые кресты // Весы. 1908. No 1. С. 99.
3 Там же. С.99
1 Биржевые ведомости. 1916. No 15819. 23 сент.
2 Раннее утро. 1908. No 98. 15 марта.
3 Майгур. Литература и жизнь // Утро России. 1916. No 281
1 Известия. 1924. 12 сентября.
2 Труд. 1922. 10 апреля.
3 Вечерняя Москва. 1926. 25 мая.
1 Труд. 1922.10 апреля.
2 См. Правда. 1922. 2 апреля.
1 Семен Р. Рассказы И.Новикова // День. 1913. No 6. 7 янв.
2 Петровская Н. Указ соч. С.100.
3 Сполохи. 1917. No И. С. 209, 204.
4 М.З. // Утро России. 9 июля. 1916. No 190.
1 Б.Э. (Эйхенбаум Б.) Иван Новиков. Рассказы // Запросы жизни. 1912. No
52. С. 3013 .
